В нужное время, в нужном месте

Баки видит трагедию в Соковии на маленьком экране телевизора в углу магазина, когда пытается купить себе пару батончиков и миндальное молоко. Тот транслирует какой-то новостной канал, демонстрируя, как, чёрт, целая страна поднимается на воздух, повинуясь воле очередного злодея, и где-то там, наверху, сражаются Мстители. Но Баки думает не про героев, он не думает о Стиве. Баки думает о людях, что остались там, — тех, что не смогли эвакуироваться, тех, что были навечно погребены под бесконечными завалами, беспомощные перед чем-то, что сильнее их. Баки встречал с распростёртыми объятьями слишком много катастроф, и теперь идея о том, сколько семей было разрушено в этот день, идея о том, сколько людей потеряли сегодня всё, кажется невыносимой. Это причина, по которой Баки закупается невкусными белковыми и протеиновыми перекусами, а по возвращении в квартирку, которая успела стать домом, механически начинает собираться, наполняя походный рюкзак предметами первой необходимости. У него не так много вещей, и большая их часть умещается в нём. Этого достаточно, чтобы пережить ближайшую неделю. Этого достаточно, чтобы сорваться в любую сторону мира. Баки ещё не знает, чем закончилась битва. Не знает, как обстоят дела. Не знает, что вообще происходит. Но он знает, что там будут люди, которые нуждаются в помощи. Люди, которые не подписывались на смертельную опасность, обычные гражданские, мягкие и слабые, ставшие разменной монетой в борьбе богов. Это — причина. Баки не нужно больше потому, что этого уже слишком много. К моменту, когда полёты возобновляются — не в Новиград, разумеется, но в прочие страны бывшей Югославии — пыль ещё не успевает осесть окончательно, но Баки всё равно кажется, что он теряет слишком много времени, жуя безвкусные сэндвичи в аэропорту и меланхолично отмечая пустоту в собственном сознании. С озарения прошёл едва ли год, он только вышел в ремиссию, а уже срывается. Но разве он может не сорваться? От Белграда он добирается сначала такси, а потом и попуткой — человек откровенно больной, едет фотографировать ещё свежие разрушения для своей выставки и явно считает, что Баки такой же, как он. Баки не возражает. Баки в целом не то чтобы много говорит. Он оказывается у границ Соковии уже под ночь. Найти лагерь разгребающих завалы оказывается несложно — свет во тьме, разгоняемый лампами и кострами, привлекает его не хуже светлячка на люстру. На него смотрят удивлённо, но лишних вопросов не задают — руки им явно нужны. Они все, как один, выглядят изнеможенными, постаревшими за день на полжизни, и Баки осознаёт, что каждый здесь потерял кого-то — друга, родственника, партнёра. Потерял и остался здесь, в развалинах страны, как на кладбище, чтобы помочь откопать трупы и надеяться откопать то, что ищешь сам. Чтобы отдать дорогому человеку последнюю почесть, раз надо всем прочим смертные бессильны. Это — реальность, никак не связанная с войнами супергероев и суперзлодеев. Это — реальность, где у каждого сломана судьба, где каждый уже не надеется, потому что нет причин, где нет пафосных Мстителей, но есть люди. Баки одновременно не знает ни одного из них и знает всех как одного: у них землистые усталые лица, потрёпанная одежда и смерть во взгляде. Он понимает их, и поэтому они не только терпят, но и принимают его, молчаливого и закрытого, тоже сломанного, но многим раньше и изощрённей. Они раздают еду тогда, когда становится настолько темно, что без суперсолдатского зрения вне обозрения фонарей приходится ориентироваться на ощупь. Баки не возражает, получая на руки свою партию, и ему дают ещё одну, немногословно прося её передать. «Хелю», — и короткий кивок на кучу из обломков дома немного в отдалении лагеря. Баки показывает, что понял, жестами. Названный Хелем сидит на краю одного из обломков, смотря на полное звёзд разношёрстное небо. Не любуясь — смотря. Баки молча вручает тому паёк, который принимается молча и явно на автомате, и, пользуясь преимуществом в виде улучшенного зрения, разглядывает того. Черты лица Хеля почти мягкие, отображающие умиротворённость и даже гармонию. Он тоже сломан, сломан также, как и любой здесь, но отчего-то этого не заметно ни по чему визуально. Он, явно ощутив на себе взгляд, резко оборачивается и интуитивно сходу сталкивается взглядом с Баки, и тот понимает, что ошибся, ведь во взгляде Хеля развёртывается бездна. Это почти ирония: внешне оставаясь наиболее целостным, на самом деле он сломался гораздо сильнее, чем любой прочий. Хель кратко благодарит его на соковийском, и в его исполнении шероховатость языка кажется мурчанием, и возвращается к звёздному небу, не пытаясь завести диалог. Отчего-то в нём нет лирики или патетики — он рассматривает небо как очередной объект, безразлично, без желания объяснить что-либо чем-то высшим или ещё чего. То, что делают обычно люди, столкнувшись с трагедией, пред которой были совершенно беспомощны. Баки не пытается его разговорить. Баки знает: нет смысла даже пытаться, если он не хочет. Они сидят так, в полной тишине, почти полчаса, после чего он уходит. Хель остаётся там же — кажется, что он не двигался всё это время. Уже в лагере Баки рассказывают, что Хель потерял всю семью под завалами. И Баки, вспоминая его взгляд, отчего-то осознаёт, что он остался совершенно один. Ни друзей, ни родных, ни партнёра. Баки, будучи тем, кто однажды очнулся, зная, что во всём мире лишь один человек может по-настоящему знать, кто он, задумывается о том, что он, возможно, мог бы понять. Баки не спит эту ночь, как и не спят многие другие здесь. Части удаётся отрубиться от усталости, часть время от времени подрывается в мокром поту от кошмаров, но остальные разбредаются по лагерю. Говорят мало и тихо, больше вслушиваются в треск костра и курят, едва ли о чём-то задумываясь. Пара человек посматривает в сторону палаток и время от времени ходит туда тормошить полуночников с кошмарами. Кто-то дремлет на мешке, скорчившись в сложной позе. Баки позволяет пустоте постепенно поглотить все его мысли, оставив вакуум. Это — наследие Зимнего Солдата, жаждавшего лишь благостного ничего. Это — спасение, когда мыслей настолько много, что голова начинает перегреваться. Баки пытается, он действительно пытается быть человеком, но во многих аспектах это остаётся чем-то на грани «слишком». Слишком много, слишком сильно, слишком сложно. В нём сейчас слишком много от Зимнего Солдата и слишком мало от Баки Барнса, чтобы всерьёз говорить о том, что всё под контролем. Он позволяет себе не следить за временем, давая себе хотя бы пару часов на то, чтобы справиться с перегрузом; так наступает раннее утро. Раскапывание завалов — методичный процесс, позволяющий забыться. Баки мало заботится о прикрытии или объяснениях, поднимая тяжеленные плиты голыми руками, имея причины полагать, что успеет скрыться, если в нём опознают Зимнего Солдата, но никто вокруг не задаёт вопросов. Ему это нравится: он может делать то, что хотел делать, и это помогает. Люди попадаются под завалами время от времени — их одновременно и мало, и слишком много. Почти все они уже мертвы, и у него обливается кровью сердце от мысли о том, что кто-то из них умер, пока он позволял себе заниматься непонятно чем, что он мог спасти их — но не спас. Ведь если Мстители вернулись домой, оставив за собой трагедию, полную мёртвых и умирающих, то должен быть кто-то вместо них, кто сделает хоть что-то. Баки вытаскивает в походный морг всех: маленьких детей, подростков, взрослых, стариков. Карающая длань смерти не щадит никого, беспощадная и быстрая, она не видит разницы ни в возрасте, ни в статусе, ни в достатке человека. Теперь все они лежат здесь простыми трупами на столах, едино серые и поломанные. Выжившие встречаются намного реже, они стонут и задыхаются, их переломанные конечности заставляют их разваливаться на ходу, и многих из них скоро пришлось бы вытаскивать с того света. Они все тихие, уставшие, и тихо плачут, уже отчаявшись увидеть свет. Когда он приносит в лагерь тёмную и тусклую женщину со сломанной в трёх местах рукой, она заставляет его выпустить её и падает в хватку мужчины — мужа? Они плачут вдвоём, уничтоженные горем-не-горем, и Баки по плечу одобрительно хлопает одна из ещё молоденьких девушек, выглядящих здесь скорее волонтёрами. Никто здесь не задаёт вопросов по поводу Баки, ведь он действительно помогает, и этого достаточно. А когда к ним добирается репортёр, он скрывается от камер в отдалении, разгребая завалы. Зная, какое у него узнаваемое лицо, Баки не хотел бы, чтобы его запечатлели. Он не желал быть найденным — ни Гидрой, ни Щ.И.Том, ни Стивом, никем. И об этом соковийцы у него тоже не спрашивали. Сутки спустя они с Хелем, так до сих пор едва парой слов перекинувшись, вдвоём раскапывают тела его родных, и Баки на мгновение видит, как что-то в нём неумолимо ломается под грузом сокрушительного горя. Ранее тщательно сдерживаемое, теперь оно обрушивается на него, и Хель трескается, неспособный справиться с этим. Неспособный выстоять, потеряв всё. Они находят их всех вместе — Баки приходит к выводу, что мужчина пытался закрыть собой женщину и ребёнка, но это не помогло. Три серых изломанных тела — всё, что осталось от нормальной жизни Хеля, и он смотрит на них омертвевше, с невыразимой болью в глазах, разом потеряв смысл существования. Цельной в нём остаётся лишь оболочка, всё прочее методично перемалывается в оглушительном месиве из эмоций. Хель отстраняется, отводит взгляд и сухо сглатывает. А потом говорит: «Я хочу похоронить их здесь. Они бы этого хотели.» «Это больше не мой дом, но я предам их, если увезу», — читается между строк. Баки кивает. Он помогает ему копать могилы. Он не задаёт вопросов. Он позволяет себе потонуть в шелесте земли и методичных движениях. Он стоит в отдалении, пока Хель молча и без видимых усилий укладывает в отдельные ямы сначала отца, потом жену, а потом сына. Его движения кажутся болезненно-порывистыми, когда он склоняется последний раз, чтобы погладить мальчика по голове. У мальчика трещина в черепе, а волосы покрыты пылью, но отчего-то он кажется умиротворённым. Когда все трое скрываются под слоем земли, Хель коротко кивает куда-то мимо и бормочет: «Благодарю». Хель срывается этой ночью. В его срыве нет истерики, нет экспрессии. Он всё также сидит на неизменном обломке и смотрит куда-то вверх, но по его щекам безостановочно текут слёзы, словно бы он разом потерял над этим контроль. Не в силах справиться с собой, Баки молча разворачивает Хеля к себе и осторожно обнимает, показывая, что не держит. Тот не пытается вырваться, а футболка промокает насквозь, но наутро он выглядит всё так же собранно, словно за это время на самом деле можно было справиться с травмой. Внешне этот случай мало что меняет — Хель выглядит человеком, способным удержать несокрушимую бурю внутри лишь из упрямости, и это на самом деле так. Он остаётся невозмутимым и даже расслабленным, даром что лицо имеет землистый оттенок, а мешки под глазами отчётливо напоминают смоки айс. Баки, всерьёз предполагавший, что ему придётся вытаскивать из его рта пистолет, удивлён. Хель, оказывается, сильнее, чем он мог бы предполагать, невероятно стойкий при внешней мягкости. Несмотря на это, Баки знает: тому сейчас невероятно больно. Больно настолько, что боль кажется единственно реальной. И потребуется намного больше времени, чтобы она притупилась хотя бы немного. На самом деле, кое-что всё же меняется: Хель начинает с ним говорить. Не слишком много и не откровенничая, но говорит лишь с ним, и это отчего-то греет. У него хриплый от нехватки практики голос, мягкий тон и шуршащий соковийский акцент, и это в непостижимой мере очаровательно. — Тебе действительно стоит проработать синдром спасателя, Джеймс, — говорит он однажды ненавязчиво. Он всегда зовёт его по имени — но, в конце концов, Баки им и представился. Как и остальные соковийцы, Хель хорош в том, чтобы не задавать вопросы, и Баки держит себя в равном с ним положении, не пытаясь узнать, кто он такой в действительности, — это может быть терпимо в период начала ремиссии, но в дальнейшем станет попросту неуместно. Важно, что ты пытаешься, но нельзя спасти всех. «Но я спас тебя», — не говорит Баки, имея причины полагать, что в одиночестве Хель справлялся бы настолько хорошо. По не совсем понятным ему причинам степень живости Хеля волнует его. Как если бы он уже получил его, чтобы опасаться потерять. И он знает: его проблемы лежат куда глубже, чем у простых людей. Он знает, что во многом дело в том, что именно Стив возглавил Мстителей, несущих разрушения так же, как и спасение. Он знает, что во многом дело в горе из трупов, по которой он поднялся, чтобы увидеть свет. Как если бы спасение других жизней может оправдать забирание других. Он знает, что при любом раскладе будет вынужден жить с этим до конца, но с этим всё в порядке. Обычно Баки не находит слов на ответ, слишком несоциализированный и распылённый, но здесь они сами лезут на язык, и он не препятствует, позволяя им выскользнуть: — Тебе кажется, что ты понимаешь всё, но на самом деле не знаешь ничего. Это звучит, вопреки сути, почти мягко. Бережно. Словно он уберегает Хеля от сования пальцев в розетку. Тот в ответ хмыкает почти насмешливо: — Быть может. А, быть может, ты просто на стадии отрицания, Джеймс. Баки, впрочем, лишь жмёт плечами в ответ. Он не знает. Для него это неважно. Константой должно быть лишь следование тому, что кажется верным. Ничего прочего. Они продолжают разгребать завалы вместе. К третьим суткам выжившие перестают находиться, и морг оказывается переполнен. Волонтёры стараются найти родственников всех умерших, а тех, кто остаётся неназванными, тщательно вносят, желая оставить память о каждом. Это так трогательно — Баки помнит войну, помнит сваленные один на одного безымянные трупы. Их родные люди могли никогда не узнать об их судьбе, и это было совершенно нормально, ведь победа была превыше всего. Баки Барнсу повезло, ведь Баки Барнс был частью Воющих Коммандос и был важен Капитану Америке. Благодаря этому, несмотря на отсутствие тела, он не был потерян сам по себе — родители и сестра узнали о его смерти, а информация о том, кем он был, оказалась тщательно изучена и внесена для того, чтобы впоследствии оказаться в музеях. Баки Барнс остался там, на табличках и фотографиях, улыбающийся и собраный, умный и находчивый. В нынешнем Баки осталось не так много от него, помимо лица. Возможно, он и помнил какие-то эпизоды, но в конечном счёте это делало всё лишь хуже. Поэтому он предпочитал не вспоминать. Он не нуждался в этих воспоминаниях. По правде говоря, всё было намного лучше без них. А он вполне мог получить новые, которые наверняка будут принадлежать непосредственно ему во всей полной мере. И, пусть он начал создавать их явно не с лучшего места, его всё устраивало. В конце концов, он мог быть полезен, ему не задавали вопросов, и он мог позволить себе забыться в монотонной работе, которая позволяла раз в пару дней свалиться на спальник и отрубиться, погружаясь настолько глубоко, что даже кошмары не позволяют проснуться. К кошмарам он, впрочем, давно привык — к крови, к смертям, к холоду и неостановимому жару, к треску обнулений. Там, в глубине сознания, всё предстаёт в намеренном гротеске, слишком выкрученное, слишком темное, слишком болезненное. В дни, когда Баки не спит, он приходит к Хелю и сидит с ним. Когда-то они разговаривают, а когда-то молчат до рассвета. Хель спит едва ли многим больше, чем он, мучаемый ужасными кошмарами, истощающими сильнее бодрствования, и то, как он держится на ногах в таком состоянии, остаётся для Баки страшной загадкой. В какой-то момент всё это заканчивается. Новиград всё ещё лежит в руинах, но под ними больше нет ни одного тела. Все они или спасены, или отданы родственникам, или похоронены на общем кладбище. Баки молча смотрит на бесконечные ряды примитивных надгробий, под каждым из которых кто-то похоронен, и, кажется, только это позволяет ему наконец осознать масштаб. Каждый камень — человек, умерший здесь. Придавленный, проломленный, задохнувшийся. Имевший близких. Личность. Опыт. Историю. Сознание. Как если бы нечто подобное можно было взять и обесценить лишь из-за того, что каждый из них остаётся лишь сопутствующим ущербом. Тем, что для сильных мира сего является лишь набором цифр. Баки ощутил внутри себя сосущую пустоту, как если бы никому не было на самом деле никакой разницы. Его отпускает совсем немного, когда Елена, последняя из остававшихся в их госпитале выжившая, спрыгивает с костылей, чтобы обнять его, крепко стискивает и засыпает благодарностями. У Елены каша вместо малоберцовой кости, и он нашел её с кучей пыли в лёгких, когда она медленно задыхалась по меньшей мере два часа, но это не мешает ей улыбаться. Она мажет ему губами по щеке на прощание, а потом позволяет ему помочь встать обратно на костыли и уковыливает прочь, напевая незнакомую мелодию. Баки бы хотелось быть, как Елена. Но он не может. Он смотрит ей вслед расфокусированным взглядом, стягивает левую перчатку, а потом почти полчаса не может заставить себя пошевелиться, безостановочно рекалибруя бионическую руку. Таким его находит Хель. — Джеймс, — негромко произносит он и касается его плеча. Баки приходит в себя только в мгновение, когда пальцы металлической руки уже лежат на шее Хеля, пока живая удерживает оба запястья в мертвой хватке. Но Хель — Хель не смотрит напуганно. Скорее устало. — Я впечатлён, Джеймс, — говорит он и улыбается, — это больше, чем я ожидал, — и во взгляде чёртов восторг, словно его переключило. — Сверхсила, металлическая рука, выучка на уровне лучших из лучших. Ты должен быть известен, быть сильным мира сего, но вместо этого ты здесь, и я понятия не имею, кто ты. Значит ли это, что ты хорош настолько, что они не смогли идентифицировать тебя? Баки нахмурился. Он не хотел этого диалога. Он не хотел вспоминать о Зимнем Солдате. Хель под его руками издал странный горловой звук, напоминающий смех, — он то ли не считал, что его могут убить, то ли смирился с таким раскладом. — Но ты явно потерялся, — заметил Хель невозмутимо. — Значит ли это, что я найду тебя в слитых файлах Гидры? Баки отшатнулся. Метнул в Хеля нечитаемый взгляд. Хель ухмыльнулся. — Неважно. Я узнаю. Я люблю знать. Не сочти это за неуважение к тебе, Джеймс. Хель встал, аккуратно отряхнув свою одежду. Он выглядел невозмутимым. — Для меня аккумулирование информации — такая же профдеформация, как для тебя попытка задушить любого, кто тебя коснётся. — Работал с компьютерами? — без интереса уточнил Джеймс. Он ощутил себя утомлённым. — Почти, — ответил Хель. И по-детски подмигнул, — организовывал убийства. О. Это многое объясняло. Несмотря на это, Джеймс лишь пожал плечами. В конце концов, он был Зимним Солдатом. Не ему осуждать кого-то за выбор профессии. — Для кого? — поинтересовался он. Хель раскинул руки, словно бы презентуя себя. — Для Соковии. Полагаю, работы у меня больше нет. — У меня тоже, — добавил Баки отчего-то глухо. Не то чтобы он жалел о падении Гидры, конечно. Он бы хотел сжечь её дотла. Но быть Солдатом было привычно, и года не было достаточно, чтобы отвыкнуть. — Что же, Джеймс, — воодушевлённо ответил Хель, — это может стать новым началом. А потом он ушёл и до ночи не появлялся. Баки не пытался его искать — он ушёл в отведённую под него палатку и проспал почти восемнадцать часов. И лишь это позволило ему осознать, насколько он на самом деле устал. Словно каждый труп бросал в него горстью земли, а теперь он ощущал мертвенное давление на груди и не ощущал в себе сил для того, чтобы встать. Он и без того многое взял на себя, когда вспоминал абсолютно всё из жизни Солдата, но невинные жертвы Альтрона и Мстителей отчего-то ощущались даже тяжелее — возможно, из-за того, что Баки собственноручно нёс каждого из них, а потом копал могилы. Солдат был тайным оружием. Многие цели его были сняты с нескольких километров. Он нажимал на спусковой крючок, но не рассматривал трупы и не смотрел на то, как они остывают. Он не узнавал, как их зовут, не вглядывался бесконечно в удостоверения личности с прижизненными фотографиями. В конце концов, Зимний Солдат был просто немного более самостоятельной винтовкой. А Баки-нынешний был человеком, пусть и бесконечно уставшим. Когда он всё же проснулся, ощущение было таким, словно в глаза засыпали по щедрой горсти песка. Он сходил за кофе — херня из три-в-одном в пластиковом стаканчике, которую разливали своим — а потом разложил складной стул и уселся на него, с долей непонятной задумчивости лицезрея рассвет. — Джеймс, — Хель салютует ему, раскладывает такой же стул и садится рядом. Баки перевёл взгляд на него. — Хель? — Здесь больше нечего делать. Поиски тел закончены, а Новиград ещё нескоро начнёт восстанавливаться, — поясняет тот и делает крупный глоток кофе. — В нескольких километрах отсюда есть взлётная полоса. Через час туда сядет мой личный самолёт. Нам нужно выдвинуться через тридцать минут, если мы не хотим заставлять пилота ждать. И Баки кивает, не задавая вопросов о том, почему Хель вообще решил, что он полетит с ним. Как и не задаётся вопросом о том, откуда у него личный самолёт. Он, на самом деле, не слишком заинтересован. Он улетает — и это констатация факта, а не предложение. А очередная новая жизнь — что же, ему не привыкать. — Я соберу вещи, — бросает он, после чего с хрустом сжимает опустевший стаканчик в руке и уходит к палаткам.