В нужное время, в нужном месте

Самолет был... Самолетом. Солдат летал на таких несколько раз. Не конкретно на этом, к счастью. Хель, поднявшись по трапу первым, безо всякой иронии в мерцающем взгляде предлагает ему руку, и Баки принимает ее, единым слитным движением оказавшись слишком близко. На самолете двое помимо них: молчаливый пилот, не покинувший кабины, и суховатый немолодой мужчина в костюме, который бормочет что-то - Баки должен понимать, но слова для него сливаются в мягкое шуршание - на соковийском, и они с Хелем крепко и коротко обнимаются, словно бы пытаясь передать в этой емкости все имеющиеся у них эмоции. Они сидят напротив друг друга в кожаных сидениях и молчат большую часть времени полета. Тот - Солдат в нем привычно считает - длится четыре с половиной часа. Хель читает книгу - Баки знает немецкий, но ему почти ничего не дает название, отсылающееся к естественным красотам разных уголков земли. Баки большую часть времени либо смотрит в окошко, наблюдая виды, либо позволяет себе отключиться от реальности - несмотря на длительный сон, он все еще ощущает себя чертовски уставшим. В какой-то момент Хель вытягивает его из дымки ничто - он начинает говорить. - Мне хватило времени ознакомиться с частью общих документаций. К счастью или к сожалению, но теперь я осведомлен о том, кем ты был, через что прошел. Баки замирает, впервые за долгое время ощущая себя действительно беспомощным. Хель выдерживает паузу, после чего продолжает: - Но поспешу уверить тебя, что это никак не повлияет ни на мое отношение к тебе, ни на мои планы насчет будущего. Нас свела трагедия, и, будучи честным, ты стал мне другом за это время. Я не буду пытаться воспользоваться Зимним Солдатом, и, более того, готов заверить, что приложу усилия, чтобы такой возможности не было у прочих. Я ценю тебя как союзника и хотел бы, чтобы любые твои решения были полностью добровольными. Не сказать, чтобы это успокоило его - Зимний Солдат не умел верить людям, а у Баки не было времени этому научиться. Поэтому он продолжает смотреть на него - напугано, настороженно, неверяще, пытаясь отыскать подвох или предугадать, как именно он нарушит данное обещание. Хель, заметив это, шумно вздыхает, потирает переносицу и добавляет: - В качестве жеста доброй воли, раз уж так сложилось, что теперь я знаю о тебе все, я готов ответить тебе на любые вопросы насчет себя. Вне зависимости от того, находятся они под грифом секретности или являют собой досадные мелочи - в конце концов, едва ли кто-то сможет меня теперь осудить. И Джеймс кивает, медленно, все еще осторожно. Хель не знает, что даже в файлах Гидры он записан под фальшивой личностью, считаясь рожденным в сороковых в Архангельске Александром Беловым. Это значит, что на деле он не был для него открытой книгой. Что ему еще было, за чем прятаться. Это успокаивает. - Ты говорил, что организовывал убийства для Соковии. Как это происходило? Голос сиплый, словно бы он сорвал его буквально только что. Хель понимающе кивает в ответ. - Я командовал внутренним соковийским карательным отрядом, - поясняет он спокойно и невозмутимо, - нашей задачей было устранение политических целей таким образом, чтобы их нельзя было отследить до нас, либо чтобы следы от них приводили к другим странам. Разработка планов и их реализация лежали полностью на мне. Мои подчиненные были в первую очередь исполнителями. Военный. Пусть Хель и позиционирует себя скорее как тактика, Баки знает, что командир - это еще и тот, кто выступает прежде всех. А это значит орошать свои руки кровью и привыкать нажимать курок, как привыкать и к трупам. Был в бытие Зимним Солдатом один плюс - он не был человеком в полной мере, лишь инструментом, требующим точных инструкций, и это значило, что ему не приходилось замирать с пальцем на спусковом крючке, как и не приходилось осознавать свои действия, медленно сходя с ума. Солдат был бесповоротно сломан, и это отчего-то делало его куда целей, нежели многих военных. - Как вас называли? - уточняет он ровней. - ЭКО Скорпион, - беспроблемно отвечает Хель с непонятной легкостью. Воспоминания Зимнего Солдата все еще местами перекручены, как в мясорубке. Но кое-что он помнит отчетливо - неестественно-светлое, почти яркое, насколько Солдат способен воспринимать нечто насыщенное. - Ноябрь. Ты отобрал у меня цель. Хель замирает на мгновение, явно что-то припоминая, а потом отчего-то мягко улыбается и кивает: - Да, по всей видимости. Баки не продолжает - не говорит, что Гидра сочла это за провал, и он почти месяц не мог вспомнить даже свой позывной. Он задает новый вопрос: - Почему тебя называли именем богини смерти? Им известно, кто ты? Хель смотрит сначала удивленно, а потом смеется - коротко, негромко, жужжаще. - О, нет. Соковийцы знают меня лишь как барона и полковника в отставке. Многие из них видели новостные репортажи обо мне на местном телевидении. Меня зовут Хелем, сокращая мое имя. В этом нет какого-либо особого смысла. При всей очевидной его образованности, Баки, в самом деле, ожидал большего. Самообман, впрочем, всегда был его любимым занятием. - У тебя остались родственники? - Только очень дальние, - Хель пытается звучать невозмутимо, но Баки замечает, как он дергает плечом, словно бы силясь скинуть наплывший дискомфорт, - но не так много. Нас было лишь четверо, настолько близких друг к другу. Война в Югославии забрала слишком многих, - он покачивает плечами, заметно мрачнея. Баки криво усмехается. - Звучит так, как будто тебе очень нужна компания. Но Хель, несмотря на очевидную иронию, кивает: - Ты прав. Потерять сразу всех тяжело. Мне нужно время, чтобы справиться. Много времени, возможно. Поэтому я особо рад, что нам довелось познакомиться. Понятия не имею, что бы случилось, если бы тебя не было рядом. Что же. Возможно, это было слишком откровенно. Баки сначала открывает рот, но потом закрывает и больше не пытается заговорить вновь. Хель не настаивает на продолжении диалога и через какое-то время возвращается к книжке. Баки еще не знает, чего ждать, но любое движение для него сейчас лучше тихого загнивания в стагнации. И если Хель нуждается в компании - что же, он не был в этом действительно хорош, но это не может помешать ему хотя бы просто быть рядом. Остаток полета проходит в тишине. Рига встречает их мягким теплом и слабым ветром. В аэропорту уже стоит машина, куда они и садятся. Баки запоминает путь больше по привычке, чем от действительного желания его запомнить. Ему на удивление спокойно. Напряженность легко сменяется умиротворением, когда голова все же перестает болеть, но закрадывается усталость. И квартира у него здесь тоже солнечная. Джеймсу сложно уловить восточные мотивы, мягкие подушки и тяжелые колонны - он смотрит в первую очередь внутрь, и там столько света, что впору ослепнуть. Не то место, где стал бы жить одинокий соковийский военный. Очередной призрак прошлого, обнимающих со спины родных. Но Хель словно бы и не замечает этого всего, улыбается и размашисто, всем телом оборачивается на Джеймса. - Оезник прибудет позднее, ему кое-куда нужно заглянуть, - любезно сообщает он с мерцающим взглядом, - он должен будет принести еду, поэтому после этого мы сможем пообедать. Тебе следует выбрать комнату, где ты будешь ночевать. - Где будешь спать ты? - резонно спрашивает Джеймс, рассматривая Хеля с непонятным любопытством. Тому действительно идет быть здесь. Возможно, когда-то Хель и сам был солнцем перед тем, как погаснуть. Возможно, он опоздал меньше чем на сутки, чтобы увидеть его иным. - Первая комната прямо по коридору, - послушно и невозмутимо отзывается Хель. - Значит, я займу следующую за ней, - утвердительно сообщает Джеймс. И, пусть Хель незамедлительно утвердительно ему кивает, на мгновение в его взгляде читается что-то болезненное. При нем, в общем-то, почти ничего и нет - в рюкзаке находились полупустая пачка пакетиков кофе, непритязательная зубная щетка со столь же непритязательной пастой, бритва, пара комплектов малоприметной одежды с бельем, бутылка воды, сиротливая упаковка протеинового коктейля и парные черные керамические ножи - единственное оружие помимо удавок и прочей ерунды, которое он мог пронести в самолет. Так что... Не то, чтобы ему есть особо что разбирать. Но он не может не отметить ни пуленепробиваемые стекла, ни толстые стены - Хель явно живет, ожидая опасность. Жаль, что в итоге это не спасло его семью - подобное могло спасти от пули, от взрыва, но не от случившегося в тот день. А постель уже застелена - по всей видимости, визит ожидался. Он застывает, к собственному удивлению, у зеркала. Собственное успевшее зарасти лицо выглядит непривычно грязным и изнеможденным, словно - словно? - он побывал в аду и вернулся обратно. Хоть теперь, но он выглядит бесконечно усталым, как если бы зрительно пытался выглядеть так, как выглядел бы буквально столетний человек. Ему не нравится. Это тело ему даже не принадлежит - оно принадлежит трупу, давно похороненному там, где очень холодно, а он — подселенец, забравший пустую оболочку лишь из-за того, что альтернативным выходом была лишь смерть. Он может звать себя Баки, может вспоминать о его воспоминаниях как о своих собственных, ассоциировать себя с ним, но на самом деле он ведь не является им, верно? Баки Барнс умер. А он... Джеймс. Очень уставший человек, который так и не понял, зачем когда-то давно выбрал жизнь вместо смерти. Первым делом он отдирает грязь, отдающую смесью пыли и пота, но и этого не достаточно, поэтому Джеймс берется за бритву. Становится ощутимо легче, словно бы он скинул с себя несколько килограмм лишнего веса, но... Теперь на него из зеркала смотрит Зимний Солдат - хмурый, настороженный и все еще бесконечно усталый. Разве что жизни во взгляде стало больше - в нем появилась какая-то застарелая боль. Он бы еще и волосы состриг, если бы не понимал, что тогда на него будет смотреть Баки Барнс - неправильный, искалеченный и безнадежно мертвый. А Джеймс, несмотря ни на что, предпочел бы видеть Зимнего Солдата, нежели призрак вечного "плюс один" Стива Роджерса. Солдат был стабильностью. Иногда он хотел вернуться к нему, но всегда отгонял эти мысли. Перехватив волосы в хвост найденной здесь же черной резинкой, Джеймс глубоко вдыхает, выдыхает и уходит, меланхолично раздумывая, не стоит ли снять зеркало, если он планирует остаться здесь действительно надолго. Хель обнаруживается в холле, сидящий на диванчике. Перед ним на столешнице стоит поднос с двумя полными чашками и чайником для заваривания. Он, заметив Джеймса еще на подходе, поднимает на него взгляд и почти насмешливо салютует, с непонятной жадностью вглядываясь в изменения. - Тебе очень идет, Джеймс, - доброжелательно отмечает он с кивком и улыбается, - присаживайся, я как раз заварил чаю. Это летний дарджилинг, тебе должно понравиться. Он кивает в ответ. Чай так чай. Он не против. Не сказать, чтобы он был ценителем, но он в принципе ничего ценителем не был, так что какая, собственно, разница? Чай оказывается действительно хорошим - терпким, цветочным с ореховым оттенком, одновременно сложным и достаточно понятным, чтобы понял он. Не то, чтобы Джеймс вообще сомневается в выборе Хеля. Дело не в его работе, статусе или уровне заработка, позволяющем держать с десяток квартир по миру, а в том, что он — Хель. Это привычнее, чем многое прочее - просто сидеть рядом с Хелем и молчать. Чай отличный, солнце еще дарит свои лучи, а Хель выглядит почти счастливым. Через какое-то время прибывает тот старик из самолета - Оезник, по всей видимости? - и сообщает, что обед будет готов через час, получив от Хеля благосклонный кивок. И они продолжают сидеть. Удивительно, но Хель — тот самый человек, с которым потрясающе хорошо молчать. А Джеймс в целом не слишком любит говорить, и непонятно, сказывается ли личность Зимнего Солдата или это просто часть характера. - Я бывал здесь чаще, чем в других жилищах, помимо соковийского поместья, - негромко замечает Хель, когда аккуратно наполняет свою чашку повторно. Он явно смакует каждый глоток, наверняка по-щегольски отмечая каждый оттенок и раскрытость букета сочетаний, - так или иначе, но мне нравится Рига. Я буду занят первую половину дня завтра, но ближе к вечеру можем прогуляться к историческому центру, посмотреть особо любопытные с исторической точки зрения места. Тебе интересно подобное, Джеймс? Ох. Да. Выборы. Лучшей частью бытия Зимним Солдатом было отсутствие надобности делать выборы. Став Джеймсом, он во многом руководствуется какими-то сиюминутными порывами, отчаянно цепляясь за кусочки себя как личности, но подобные вопросы ставят его в тупик. Впрочем, он, промедлив, кивает - ему по-своему нравится Хель, и он умеет рассказывать о чем бы то ни было, поэтому звучит хорошо. - Чудесно, - Хель удовлетворенно кивает, определенно довольный его согласием. Ему явно не хватает компании - что, впрочем, особо подтверждается уже тем, что он вообще повез его с собой, как будто это то, как вещи на самом деле обычно работают. Один одинокий мужик встречает другого одинокого мужика, они налаживают друг с другом связь и почти дружатся, а потом летят на частном самолете одного из них, чтобы другой просто взял и поселился у него. У обычных людей так, определенно, не работает. Но у военных? Множество лет в боях делает тебя странным. И рождает привычку опираться на таких же, как ты. А потом Оезник зовет их на обед, и там крайне много немного странных, но в целом понятных блюд. Хель явно привычно орудует всеми требуемыми приборами, но не говорит ни слова поперек, когда Джеймс ограничивается ложкой, вилкой и ножом. Ближе к концу трапезы Хель даже слишком пристально разглядывает то, как Джеймс привычными, по-своему изящными движениями отрезает по кусочку от сливочно-шоколадного пудинга. Такой взгляд можно было бы назвать неприличным, если бы ему было дело до таких понятий. - Джеймс, - говорит он наконец, звуча почти осипше, - несмотря на твою, несомненно, потрясающую руку, которая, по всей видимости, по каким-то причинам невидима для сканеров, раз ты скрывался до сих пор, тебе наверняка некомфортно путешествовать вовсе без оружия. Ты что-то припас с собой? И Джеймс честно отвечает - в конце концов, у него нет цели скрыть это от Хеля. Тот понятливо кивает и замечает: - Керамика, несомненно, даже сейчас остается лучшим из всех вариантов в случае, когда нужно проходить через детекторы. Но что насчет пистолетов? - в его взгляде мелькает странная, необъяснимая тревога, - их, несомненно, сложнее достать, но, думаю, всегда комфортнее иметь при себе еще и огнестрельное оружие. Тебе не удалось отыскать экземпляр для себя из-за того, что побег от Гидры создал слишком много проблем? Джеймс неопределенно мотает головой - на самом деле, проблемы были больше в том, что он совершенно не хотел возвращаться туда, где раньше был в качестве Зимнего Солдата. Навевало очень тяжелые воспоминания и в целом выбивало из колеи. Так что он не пошел - даже если это значило, что в итоге он будет иметь меньше возможностей атаковать. - Тогда что насчет того, чтобы я приобрел для тебя пару экземпляров? - предлагает Хель невозмутимо, словно бы это самое естественное, что он вообще мог спросить, - должно быть, тебе будет комфортнее с ними. - Было бы неплохо, - осторожно замечает Джеймс, и Хель улыбается ему в ответ. Ему явно отчего-то это нравится. Не сказать, что это заставляет беспокоиться - что-то невыносимо располагает в Хеле, располагает не как абсолютное знание, что он никогда никого не предавал, не обманывал и не заводил в ловушки, но как непонятное понимание того, что он не станет так поступать непосредственно с ним. И, честно говоря, он сам для себя куда важнее, нежели абстрактные "иные". - Мы можем посетить ближайший аукцион вместе, если подпольная Рига не вызывает в тебе плохих воспоминаний, - понятливо уточняет он, - думаю, ты лучше сможешь определить, что тебе подойдет больше. Где-то на краю сознания Джеймс задумывается о том, есть ли у Хеля какие-то планы насчет него. А потом фыркает, вспомнив, что у него нет рычагов давления, чтобы ожидать выполнения чего-то не добровольно. Он теперь свободен. А полагать, что Зимний Солдат будет считать себя обязанным отрабатывать оружие, было бы почти маразматично. У него всегда было очень хорошее оружие. Эксклюзивы. Уникальные вещи от лучших. Зимний Солдат был идеальным инструментом, требующим соответствующего оборудования. И именно благодаря таковому он мог полностью проявить свой потенциал, почти идеальным выстрелом сняв цель с расстояния четырех километров. Даже если бы Хель получил слова, Джеймс сломал бы ему шею раньше, чем он закончил бы произносить их. Ему, правда, очень нравится Хель, но Зимний Солдат не должен вернуться ни при каких условиях. Теперь это тело принадлежит только ему одному. - Думаю, мы договорились, - резюмирует Хель, после чего встает из-за стола. Он явно не собирается приступать к делам сегодня, отчего берет из длинного книжного шкафа одну из книг, явно знающе открывает ее на определенной требуемой странице. Явно направляется сначала к бару, собираясь достать оттуда что-нибудь с приличным градусом, но отчего-то резко сворачивает, и, так ничего и не взяв, удобно устраивается в кресле. Джеймс, сев на диван неподалеку, включает свой обычно выключенный телефон, смахивает мусорные уведомления, удостоверившись, что в них нет ничего интересного, а потом проверяет новости, морщась от картинки Мстителей на первой полосе, под которой значится информация о включении в состав супергеройской команды Воителя, Вижена, Сокола и Алой Ведьмы. Ему должны нравиться Мстители, ведь там Стив. Несмотря ни на что, в нем сохранились чувства к нему - мягкие и невыносимо-светлые, что-то слишком хорошее для Джеймса. Он мало что знал о других, но Стив был первой и единственной любовью ныне почившего Баки Барнса. Но... Он видел соковийскую трагедию не только на экране. Он видел - сломанные судьбы, мертвых и бесконечно уставших людей. И мысли об этом все еще рождают в нем тупую боль, как если бы героев можно было обвинить в том, что они не справились достаточно хорошо. - Тебе тоже не нравится это, Джеймс? - вкрадчиво интересуется Хель, оказавшийся отчего-то предельно близко. Странно, но кажется, что Джеймс уже допустил его в свой близкий круг, раз сумел прозевать, как тот сдвинулся. Теперь он склоняется к нему через краешек кресла, вглядываясь в новости. - В своей мере, - пожимает плечами Джеймс, - не могу судить о картине целиком, не хватает информации, но... Столько смертей, - и неуютно дергает плечом. Хель выглядит почти беспечным, говоря об этом. Но Джеймс знает, что смерти родных так легко не забываются - он потерял отца и брата, а потом был вынужден смириться, что погиб и Стив. Он знает, о чем говорит. - Об этом не пишут в больших газетах, - замечает Хель, - но Альтрон был создан Тони Старком, и благодаря ему же стал столь могущественен. В его голосе отдается еще свежая боль, и не то, чтобы Джеймс не может его понять. Эта странная горечь, смешанная с сожалением - осознание, что виновники трагедии в этот раз стали общественными героями. Словно бы их чествовали за их же неправильность. - Так не должно быть, - произносит Джеймс, качая головой, - не так. Соковия уничтожена. Множество жизней разрушено. Кто должен понести ответственность за сотни жизней, принесенных на алтарь героике? Хель — находящийся перед ним пример того, как те, кто должен спасать чужие жизни, в итоге разрушают их. Останься он один, во что бы мутировало его нескончаемое горе? - Есть лишь один способ сделать все правильно, - негромко замечает он, словно бы знает и понимает многим больше, нежели полагается, а потом, внезапно озарившись, поднимает отчего-то невероятно живой взгляд на него, - давай разрушим Мстителей, Джеймс, - предлагает и тонко улыбается. Во взгляде Хеля застыл лихорадочный блеск: так смотрят безумцы. - Они погубили страну, - бормочет он с пустой улыбкой, - погубили людей, живших здесь. Убили Генриха, Хайке и Карла. А потом их назвали героями и чествовали, и они вернулись в свой дом, оставив за спиной развалины чужого. Джеймс замирает, ощущая, как вмерз в сиденье. Есть что-то предельно неправильное, леденящее кровь в том, как Хель двигается и говорит. Словно бы он остановился на грани того, чтобы окончательно пасть, и смотрит ему в рот, ожидая приговора. - Они обязаны заплатить, Джеймс, - настойчиво продолжает он, не встретив сопротивления, - заплатить за все, что сотворили. Люди вознесли их на пьедестал, а они предали их, оставшись безнаказанными. Никто не может позволить себе просто перелистнуть неудавшийся лист жизни так, словно его и не было. Хель вцепляется пальцами в его живую руку, напряженный достаточно, чтобы они побелели. - Никто не смеет, - бормочет он, - никто. Они должны быть уничтожены, Джеймс. Разрушены изнутри, изъедены, как гнилое яблоко. Чтобы вид хоть однажды соответствовал содержанию. Они обязаны заплатить за это своей собственной кровью. Отдать себя за каждое чертовое тело- Джеймс прижимает несопротивляющегося Хеля к себе, заключая его в крепкие объятья. Того трясет мелкой дрожью на грани паники, и он усиливает хватку, вжимая в грудь. - Нет, Хель, - с горечью отвечает он, не находя силы на имитацию эмоций, - не должны. И, повинуясь порыву, гладит Хеля по волосам. Тот замирает, все еще дрожа, но не отодвигается. И замолкает - как отрезало. - Действия Мстителей привели к ужасным последствиям, - с болью соглашается Джеймс, - но, причиняя боль, ты принесешь лишь больше боли. Она не станет ни прощением, ни искуплением, ни расплатой. Ничто не станет лучше. Ты ослеплен болью, Хель, но она не станет слабее от того, что ты отомстишь. Они ушли навсегда, и тебе нужно с этим смириться. Хель молчит. Минуту, две, пять. Он перестает дрожать, но все еще лежит в его объятьях. А потом начинает говорить: - Я был счастлив, - как-то бесконечно устало, - у меня была семья, которую я любил. Работа, которая меня устраивала. Дом, который я знал. Все было хорошо. В моей жизни никогда не было все настолько хорошо, - и, промедлив, бессистемно продолжает: - я купил Карлу игровую приставку, собирался подарить. Мы хотели играть вместе. Обсуждали дни для совместных вечеров. Он говорил так, что я слышал в его голосе улыбку. Тишина. - Хайке говорила, что любит меня, - совсем тихо произносит Хель, - а потом она умерла. Из него словно окончательно выходят все силы, и он опадает ему в руки мертвым грузом, с мертвым взглядом и тяжелыми мешками под глазами. - Мы похоронили их, помнишь? - спрашивает Джеймс у него, и Хель медленно кивает, - они там. Под землей. И они и должны оставаться там. Карл хотел бы смерти Мстителям? - Нет, - обессиленно шепчет Хель, и это и есть ответ.