малиновый ты жар

Игорь смотрит с таким сомнением, что Олег почти готов сдаться. Махнуть рукой, всучить обратно в широкие громовские ладони этот дурацкий железный ключ на истершемся, видавшем виды шнурке и свалить. Спасибо, не надо, передумал. Больше не будем эту тему поднимать, лады? – Ты точно сам справишься с растопкой? – спрашивает Игорь странным голосом. Он вообще волнуется крайне редко – пацан-кремень – но тут смотрит так, будто готов все дела отменить и броситься помогать. – Там так-то несложно, не угорите только. Олег хмыкает так уверенно, как может, но Игорь ожидаемо не впечатляется. Хмурится, кидает взгляд на дверь бревенчатой бани – настоящей деревенской бани на берегу речки – с сомнением. – Ой не нравится мне это. Игорь – пацан простой. Не нравится ему – так и говорит. – Переживаешь, что ли? – ухмыляется Олег в ответ криво. Он сам переживает, ух, знал бы кто. Нет, лучше пусть не знают. Сереже особенно не стоит знать. Игорь закатывает глаза так красноречиво, что даже слова не нужны. Но снисходит все-таки, поясняет: – Сам как думаешь? Как мне потом дядь Феде ваши хладные трупики объяснять, если чего? От туманного «если чего» обоих передергивает. Игорь торопится – они с Игнатом на пару сваливают на озера через час. Проверяет наличие дров в бане – натаскали с Олегом про запас – закрывает крошечные слепые окошки бережно. – Башкой не стукнись, там потолок над порогом низкий. Предупреждение запаздывает. Олег врезается лбом в грубо обтесанное бревно над порожком, ругается от души. – За языком следи, – Игорь не ржет над ним вроде, но лицо хитрое, никогда не поймешь – шутит или серьезно говорит. – Банники ругань не любят.

***

Каждый год, едва стоит в свои права вступить жаркому июлю, в приюте стабильно отключают горячую воду. По нагретому ковшу на одного ребенка раз в день полагается – если отняли в очереди, если не углядел, мойся ледяной – вот и все счастье. У Разумовского ковш отбирать – себе дороже, все знают. Васек попытался в прошлый раз, в итоге свою порцию горячей воды добровольно отдал под мрачным взглядом Олега. Но Сережа все равно каждый раз воспринимает отключение воды как личную, ему конкретно нанесенную обиду. – У меня волосы уже от пота и грязи слиплись все, – жалуется он Олегу, когда они сидят на волковской кровати как птенцы на жердочке, прижавшись друг к другу тесно. – Потрогай, это же ужасно. У него волосы длинные, ниже плеч. Нестриженые, нечесаные, рыжина такая яркая, что глаза слепит. Олега просить дважды не надо. Он трогает честно, вытягивает тонкую медную прядь из лохматой копны – волосы как волосы, Серый, что ужасного-то. Очень даже красиво, если хочешь знать. Рыжая прядка на палец наматывается сама собой, по привычке. Олег тянет на себя тихонечко, Сережа подается следом сначала, как на ниточке, потом отпихивает недовольно ладошкой в плечо – отстань, ну. Слишком жарко и душно для игр. Вдвоем на одной койке ютиться тесновато уже – шестнадцать лет, не восемь и не десять. Приходится ногами сплетаться неловко, чтобы хоть какое-то пространство свободное выиграть. Сережа резиновые тапки сбрасывает, загоревшие уже босые ноги перекидывает через колени Олега деловито, и вот попробуй спихни его такого. А может, и не нужна вовсе для этого, для того, чтобы друг на друге почти сидеть, особая причина – Олег думает с замиранием сердца каждый раз. Счастье Олега – робкое такое, до сих пор, все еще. Он сам никак не может поверить толком. Это все ему – весь Сережа – для него? Просыпаться теперь приходится рано, раз уж в одной кровати вдвоем засыпают. Олег сам решил добровольно на такие жертвы идти – кто-то из них должен думать о том, как подстраховаться. Страшно ведь каждый раз, что войдет, влетит Демидовна некстати, увидит, раскричится – и все прахом пойдет. Из Сережиной кровати – от Сережи – утром выползать тяжело, но надо. Сережа во сне обвивается вокруг доверчивой живой лианой, забрасывает на Олега горячие руки, ноги, спихивает одеяло с них обоих на пол, не спрашивая чужого мнения. Дышит в шею размеренно и тепло, ресницами кожу под подбородком щекочет пока Олег не знает, не понимает совершенно, как справиться-то. Вот со всем этим. С накатившей вместе с забивающимся в раскрытые окна утренним туманом отчаянной тревогой – в первую очередь. Хочется Серого разбудить, растормошить – у нас ведь по правде все, ты на самом деле мой мой мой? – Чей же еще? – спрашивает Сережа однажды, когда Олег все-таки не выдерживает. – Ты дурак, что ли? Он сонный, глаза затуманенные, улыбается счастливо. Лезет целовать – или дышать просто рядом, на что сил хватит – в плечо, в шею, в ухо. Едва ощутимо выходит, движения со сна расфокусированные, неловкие. – Чей же еще, Олежа? У Олега под пальцами – позвонки на Сережиной спине под застиранной майкой, хрупкие, острые, тронешь не так и переломишь. У Олега в руках – весь Сережа, рыжий, доверчивый, ласковый. Его Сережа. – Мне вставать надо, Серый, – шепчет Олег, обмирая – до ледяных пальцев на ногах – от свалившегося на него счастья. – Перебираться на свою кровать, пока все дрыхнут. Знал бы кто, как ему за Сережу – с этими его позвонками выпирающими, с худющими руками, с острыми локтями – страшно. Страшно не сберечь, недоглядеть, потерять. Сережа – весь его. Теперь весь его – да что там, всегда был, кажется. И он за своего Сережу в ответе. Перед собой самим, в первую очередь. – Да забей, – Серый забивается ему под бок, острым носом утыкается в ребро, по коже ведет – щекотно. – Полежим еще, Олеж, не уходи. – Еще пара дней с этими ковшами – и я, наверное, пещерным человеком себя почувствую. В спальне пусто – она в этот час жгучим солнцем залита, поэтому все обитатели, ворча, прячутся, где посвежее, потемнее. Сережа – все еще переживающий свою личную драму – пропускает длинные пряди сквозь пальцы, морщится, язык высовывает недовольно. Олег язык этот воспринимает как сигнал к действию – лезет делом доказывать, что лично ему вот Сережка любым нравится, хоть с чистыми волосами, хоть с грязными. За себя стыдно, конечно, если кто вдруг спросит. С ним вроде переживаниями делятся – а он целоваться только. Недостаточно стыдно, видимо. – Ты бешеный, – Сережа возмущается, отпихивает вроде, но тут же обратно к себе тянет, стоит отстраниться послушно – да куда ты, Волков. – И потный. Все бы отдал за нормальную ванну сейчас, веришь, нет? Вот как-то так и рождается в голове Олега сумасшедшая идея – в скученных безжалостно, пропотевших простынях, рядом с Сережей, пытающимся мокрые от пота волосы в хвостик завязать и Олегу в глаз локтем не заехать одновременно. И «все» это Сережино ему совсем не нужно. Сколько бы ни пытался Серый отдать все сокровища. Проходили уже. Олегу восемь – у него разбита нижняя губа и гудит голова от пропущенного удара. И неловко еще – где-то в глубине вороха мыслей – что фамилию Сережину не смог с первого раза запомнить, когда воспитатели знакомили. Простая же такая вроде. Разумовский. Ра-зу-мов-ский. Не Рыжий, не Придурок, не Мелкий, не Псих. Олег за каждое прозвище пацанам зубы уже попересчитывал. Олег повторяет про себя – Разумовский Сережа Разумовский – когда сидит на своей – теперь своей – кровати в холодной приютской комнате. Разбитый локоть чешется дико. Не почесать нельзя, на ушибленных, ноющих пальцах остаются кровавые мазки из ранки. Новый знакомый – Сережа Разумовский в смешном фиолетовом свитере – отбитый, отвоеванный у обозленных пацанов ведет себя странно. Усаживает Олега на кровать – пытается на свою почему-то сначала, Олег отбрыкивается, конечно, – и роется теперь лихорадочно в своей тумбочке, что-то бормоча под нос. Может, и правда, псих? Олег встряхивает головой сердито. Чем он лучше тех диких придурков, если так думает? Сережа отвлекает от сомнений. Высыпает с шумом на линялое покрывало перед Олегом содержимое со всех сторон неловко и заботливо подклеенной картонной коробочки. – Выбирай. Голос у Сережи твердый, но подбородок дрожит. Кровь по нему размазалась, засохла – плохо умылись после драки, отмечает Олег мимоходом, надо еще один торжественный путь к умывальникам проделать. Перед Олегом на кровати – целый клад. Наклейки с машинками и динозаврами, криво вырезанные с листка. Татуировки из пачек со жвачками, старые уже и подсохшие, свернувшиеся в трубочку. Птичьи перья, явно натасканные с пляжа, гладкие, чистые, опасно острые на концах. Камешки, ракушки, россыпь мелких монеток – есть копеечные, есть и пятирублевые. – Что хочешь, бери, – говорит Сережа тихо. Высовывает тонкие пальцы из рукава свитера, касается осторожно отполированного водой бутылочного стеклышка. – Изумруд. Настоящий, наверное. – Наверное, – соглашается Олег хрипло. Сгребает все богатство в кучу – взгляд у Сережи таким испуганным делается, что больно даже. Думает, что отбирают, все отбирают, что берег и прятал. Но вроде сам предложил, даже не возразишь. – Ты… все, да? – спрашивает Сережа задушенным шепотом, когда Олег запихивает все осторожно, но решительно обратно в коробку. – Нет, бери, конечно, я себе новое найду. Он бусинку крупную по покрывалу подталкивает – ты забыл, вот – и ойкает удивленно, когда Олег коробку со всеми сокровищами ему в руки обратно всовывает, хмурится: – Спрячь получше. Увидят – отберут же. Сережа заглядывает в коробку растерянно – все на месте, даже монетки. – Но ты же за меня заступился, я должен тебе что-то отдать, – он звучит так, будто правда не понимает – почему дары отвергают. – Иначе получается неправильно. – Это заступаться в обмен на что-то, а не просто так – неправильно, – объясняет Олег, как может. У Сережи такие огромные глаза становятся, как его обижать-то можно вообще, когда смотрит вот так. Галчонок. – Понял? Сережа кивает – понял, понял – придвигается ближе по кровати, поглядывает благодарно из-под лохматых волос. – Давай коробку твою спрячем, – говорит Олег решительно. Сережа протягивает ему грязную ладошку доверчиво тут же – давай, как скажешь – И умоемся еще пойдем, у тебя лицо чумазое. Олегу – шестнадцать, и он Сережины сокровища по-прежнему не собирается отбирать. Даже если Серый сам отдаст. Сережа понимает. Поэтому отдает себя – целиком и полностью, со всеми веснушками, синяками, разбитыми коленками, сияющими глазами. Да еще и принимает Олега взамен – всего, со всей душой нараспашку. И раздобыть для Сережи возможность вымыть голову наконец – не самая страшная плата за врученное в руки счастье. Ну и да, самому помыться тоже не помешало бы.

***

С Игорем Громом – донельзя ядовитым и острым на язык – они уже два месяца как знакомы. Сережа дольше – с Игорем о книгах интересно спорить, Олеж, не смотри таким волком, а то с тобой спорить начну. У дяди Игоря – не родной он, говорит Гром легкомысленно, лучше родного, в тридцать раз лучше – Федора Иваныча дача прямо за лесом. Два часа от приюта по заросшей просеке – и ты в гостях, в светлой комнате с кружевными занавесками. И тебе уже чай из самовара – настоящего, Олеж, настоящего! – подливают, клубничное варенье подкладывают. И не попрекают привычно – «детдомовские». Но главным в июльский период отключенной воды оказывается не это. Игорь вбрасывает в разговоре про баню на речке совсем мимоходом – Игнат, идиот, решил, что прятаться за полком, притворяясь банником, очень умно. За полок Игнат не влезает, как выясняется, мокрым полотенцем от разозленного Игоря по спине получает, головой о балку ударяется, да еще и пришедший проверять растопку Федор Иваныч добавляет. Игнат Олега волнует мало. Он над злоключениями приятелей честно хохочет, пока Сережа морщится сочувственно, а потом Игоря в сторону отводит. – Меняться особо не на что, могу, не знаю, дров наколоть. Одолжите баню на вечерок, а? Серому бы голову нормально помыть. И так уже за ножницы хватается в сердцах. Игорь сердится, закатывает глаза. Не на просьбу. На бессмысленный торг. – Я и без дров одолжу, что ж я, совсем зверь? Ты мне лучше скажи, топить-то умеешь? Олег умеет. Себя в реке топить в попытке воды в два ведра разом набрать с крутого склона – умеет точно. Игорь – зараза – ржет довольно и объясняет уже потом обстоятельно: одним ведром, Олег, одним. Да, по очереди, да, долго, нет, не издеваюсь. Дрова – в печурку под каменкой, растопить, закрыть заслонкой – пусть себе разгорается. – Трубу открыть не забудь, а то угорите там оба, а это не шутки, – он смотрит встревоженно, глаза под насупленными бровями почти черные. – Может, давай я дядь Федю попрошу, он поможет? Олег открещивается от помощи Федора Иваныча с жаром – еще чего не хватало, тревожить его. Растопим, помоемся быстро да и все. Игорь убежденным не выглядит, вот совсем. Но замаявшийся ждать Игнат с двумя котомками в руках, со здоровенным куском хлеба каким-то во рту – стащил уже у жены Федора Иваныча, теть Лены – свистит пронзительно от огорода – Игорек, родной, подгребай давай, а то я один уйду, я ж могу, ты знаешь. – За Сережей присматривай, – ворчит Игорь напоследок. Грозит пальцем, пока Олег морщится привычно на этого «Сережу». Игорь почему-то в упор отказывается признавать привычное Олегово «Серый», зовет Сережей только – с какой-то грубоватой лаской, отлично от обычного своего резкого тона. Олегу не нравится, очень не нравится. До тянущей боли за ребрами не нравится, до желания, глупого и детского, кулаками начать махаться. Но серьезно, не драться же правда теперь из-за этого лезть. Игорь так-то пацан нормальный. – Присмотрю, – ворчит он согласно. – Не сомневайся даже. Они с Сережей с восьми лет друг за другом присматривают, что сейчас-то пойти не так может?

***

Серый такими круглыми глазами смотрит, что Олег сдувается сразу, почти решает обратно за плечи развернуть и увести тихонечко – не было ничего, показалось тебе. – Серый, – начинает он неловко. Уйдем отсюда, Серый, сразу же уйдем, если тебе не нравится, если не хочется. У него руки в надувшихся белых мозолях после бесконечного утра, проведенного за тасканием воды из реки в баню, но если Серый думает, что нет, не надо – это важнее точно. Сережа разворачивается к нему, в синих глазах такой робкий восторг, будто Олег ему месячный запас конфет принес, а не просто к бане привел. – Это что, – спрашивает шепотом. – Баня? Олеж, настоящая? Олег заверяет – да вроде настоящая, Серый, вижу ее так же ясно, как и ты. – Поближе посмотрим, хочешь? Он лукавит – сам уже не только поближе рассмотреть успел, но и затопил. Бегал все утро, туда-обратно, Сережа даже обидеться успел, кажется. Проснулся один, завтракал холодной кашей один – от меня бегаешь, Волков, скажи честно? Сережу уговаривать не надо. Подходит, восхищается искренне, бревенчатые стены трогает – горячие. – А нам туда правда можно? У него глаза таким предвкушением горят, что Олег не выдерживает. Хотя дал же себе слово быть паинькой. Вот чего его слово самому себе стоит, оказывается, когда рядом Сережа, такой Сережа, Сережа, Сережа. Олег Сережу теснит, прижимает к теплой, влажно дышащей паром, костром пахнущей стене, целует в закрытые с готовностью глаза по очереди, в смеющийся рот. – Мы точно не совершаем акт мародерства? – Сережа – хитрая лиса – не сбивается с мысли. Носом трется о висок ласково – Олегу вот сейчас только на вопросы отвечать, конечно. – В честной борьбе за возможность помыться. Было бы нехорошо. Приходится признаться нехотя, что баня не чужая – Игорька и Федора Иваныча. Имя Игоря вкупе с Сережиным радостным «ой, спасибо надо будет сказать» сводит на нет весь порыв как-то очень резко, и Олег уныло позволяет восторженному Сереже втянуть себя за руку в темный узкий предбанник. Серый суется в парную сразу же с интересом, Олег едва успевает перехватить за пояс. – Подожди, Серый, – вспоминает угрюмые наставления Игоря, Сережу на лавку усаживает. – Пар надо выпустить. Сережа сверкает глазами так весело, что Олег почти ожидает соответствующей брошенной фразе подколки. Поэтому изображает бурную деятельность от греха подальше – открывает дверь в баню, проверяет, прогорели ли угли под каменкой до конца. Когда он вылезает наконец обратно в предбанник – пропотевший и почти убежденный, что все сделал правильно, – Сережа уже успевает затянуть волосы в лохматый хвостик, стащить футболку и теперь прыгает по дощатому полу на одной ноге, стягивая кеды. – Можно уже? – у него глаза горят таким детским восторгом, что Олег находит в себе силы только покивать торопливо. – Пойдем скорее. Баня у Федориваныча по-черному – стены покрыты копотью густо, над полом покачивается одинокая тусклая лампочка. Она больше для солидности, наверное, чем для пользы, освещает только узкий пятачок пространства – и на что нужна? Сережа заглядывает в парную с опасливым предвкушением. Они зависают у порога – ни туда, ни сюда – притираются голыми плечами, локтями. – Выстудим же все, Серый, – Олег сам не понимает, почему переходит на шепот. Сережа смотрит на него искоса, губы кусает. – Хочешь, я первый? После этих слов в баню Серый ныряет с такой отчаянной решительностью, будто ему вызов бросили. Как только о злосчастное бревно лбом не стукается. Олег шагает следом – густой жар окутывает мгновенно, залепляет нос и рот, будто горячую влажную вату приложили. Сережа сдается быстро. Охает, садится на корточки прямо посреди бани – ближе к полу, там прохлада идет от земли, просачивается сквозь трещинки в полу: – Ну ты и натопил, убить нас решил? Он позволяет себя все же до полка отбуксировать, падает – подальше от раскаленной каменки – выдыхает шумно. – Носом дыши, Серый, – советует Олег. Сережа слушается, принимает советы, не усомнившись ни на миг. – Хочешь, поддам пару? – Успеем, – отзывается Сережа, хлопает по полку рядом с собой. У него голые плечи уже в бисеринках пота, выбившиеся из хвоста волосы прилипают ко лбу, лезут в рот. – Садись, погреемся. С Сережей сидеть – и греться – на полке оказывается довольно сложно. Он поглядывает довольно, толкается острым коленом – как игривый кот, и откуда только силы, только что же изображал умирающего на полу. – Ты чего кулон не снял, дурной? – спрашивает вдруг. – Сейчас нагреется и жечь будет. Точно. Олег тянется к цепочке – сталкивается с Сережиными руками. – Давай я сам, тебе неудобно. Серый возится с застежкой долго – у него пальцы, а у Олега спина уже мокрые от пота, цепочка скользит упрямо, сразу не получается. Справляется все-таки, складывает кулон в ладонь, показывает довольно – смотри, получилось. Олег оценивает – спасибо, Серый – тянет руку с зажатым кулоном к себе, коснуться губами запястья, соленого от пота. – Мы тут откинемся, если ты продолжишь, – смеется Сережа, трется о плечо лбом коротко – кожа горячая. – Жарко же. Выйдем подышать? Солнце жарит по-прежнему, в предбаннике лишь чуть прохладнее. Дымом пахнет, сырым деревом. Серого на речку уговорить не удается, поэтому Олег ныряет с берега в одиночку, плещется. Где-то под ногами родник, обжигает ступни холодом. Сережа укоризненно замирает в дверях бани, обхватив себя руками, худой, едва тронутый летним загаром. Веснушки по плечам, по ногам – россыпью солнечных брызг. Красивый, красивый, красивый. – Ты не утонул там? Олег – разгоряченный, растерянный от увиденного – ныряет молча, задерживает дыхание под водой. Желтые купальницы колышутся над его головой на фоне мутного неба, пока не начинает не хватать воздуха. Дурацкая шутка. У Олега стучат зубы, когда он выбирается на берег. Сережа побледневший и встревоженный, смотрит сердито, толкает в плечо. – Ну и чего вылез? Иди, топись дальше. Дурацкая шутка, определенно. Олег трется мокрой макушкой о Сережино голое плечо, извиняясь: – Лучше греться пойдем, Серый.

***

Во втором паре – после выходки на реке – все идет как-то не так. Олег поддает, выливает на каменку два ковша кипящей воды друг за другом. Горячий влажный пар окутывает его со всех сторон плотным одеялом, спину и плечи печет. Во рту такая горечь стоит, что глотать трудно. Воздух густой – настолько густой – что делать вдох тяжело до головокружения. – Дышать носом, – бормочет Сережа. Он вжимается головой в колени, волосы торчат над макушкой рыжим хохолком забавно. – Так тяжело и должно быть? – С непривычки, наверное, – Олег тянется прохладной воды в ковше принести, но бак успевает прогреться тоже. Надо было продумать и в предбаннике пару ведер оставить. – Игорь не сказал, как должно быть? Про Игоря неожиданно – обидно. Игорю Сережа больше доверяет, получается. – Олег, может, выйдем? Жарко очень. Уязвленное напоминанием о том, что Игорь знает лучше, самолюбие Олега колет неприятно, подгоняя забраться на полок повыше, подгоняя поддеть: – Да это разве жар, Серег? Надо было спорить с тобой, кто дольше продержится. Олег шутит – просто шутит, пусть и слегка обиженно – но Сережа кидает на него неожиданно сердитый взгляд с нижнего полка – щеки алеют в тусклом свете единственной лампочки: – Поспорим сейчас? Думаешь, мне слабо? Опасно, красный свет. Призрак довольного собой Игоря витает между ними, посмеиваясь. – Да что тут спорить, – Олег отмахивается. Ему бы на попятную пойти, рядом сесть, обнять, но куда там. – Ты веник не видишь, он вроде тут должен быть? Сережа пожимает плечами, не оборачиваясь, не выныривая из своих острых коленей – сдался мне твой веник, сам ищи. Мириться пора, наверное, хватит. – Так, – Олег слезает с полка, пробирается к выходу через горячее марево, повисшее над раскаленной каменкой. – Пойдем подышим, заодно и веник поищем. Чем париться-то будем? – Иди, – отзывается Сережа мрачно. – Ищи свой дурацкий веник. Я еще не согрелся. Это в такую дикую жару-то? Рассердился на дурацкую подколку, что ли? Или за речку еще не простил. Олег мнется в дверях – Сережу, пусть и обиженного, в раскаленной бане одного бросать не хочется. Но не тащить же его за руку. – Две минуты, Серый, – вздыхает он наконец. Сережа неясно угукает. – И вылезай. Иначе зажаришься там. На поиски веника уходит больше, чем две минуты. Олег заматывается в полотенце наподобие римской тоги, чтобы в трусах по округе не бегать, обходит баню кругом. Голова гудит отчего-то, будто молотками в черепной коробке стучат, перед глазами мушки пляшут, и настроение ни к черту. Приходится походить по холодной траве размеренным шагом, подышать глубоко. Наверное, баня – это просто не его. Березовые веники – сухие, хрустящие и ароматные – оказываются бережно подвешены снаружи бани, под козырьком, под самой крышей. И кто только придумал. Олег лезет за ними, цепляет болючие занозы под кожу на ладонях, ругается. Пот, выступивший в бане, успевает высохнуть на воздухе и теперь кожу приятно холодит. Веник на пороге парной приходится бросить – Сережа вываливается из двери прямо в руки, хватает воздух ртом. У него яркие красные пятна по всему лицу, по плечам, по груди, походка нетвердая. – Серый, сказал же – две минуты! А ты сколько сидел, дурной ты? Сережа отпихивает Олега обеими руками, сгибается пополам – ладонями в колени: – Меня вырвет сейчас. Его правда тошнит, в крапиву за баней, скручивает, потряхивает всего. «Олег, может, выйдем, жарко?» Черт, черт, черт. Куда он смотрел, чем слушал. Почему не заметил вовремя, что Серёже плохо. Ещё и подначивал. Испуганный Олег притаскивает ведро холодной воды из реки, дает напиться безучастному Сереже из металлического ковша. Льет на руки, умывает – сам – волосы назад зачесывает бережно. У Сережи зубы стучат о край ковша, взгляд расфокусированный. – У меня в ушах шумит, – говорит он тихо. Щеки от умывания речной водой совсем ледяные, Олег гладит ладонью нежно. – Так не должно быть, Олеж, да? – Не должно, – бормочет Олег виновато. Страх при виде белого, как мел, Сережи разбегается под кожей ледяными искрами – до трясущихся рук. – Не должно, Серый, Сереженька. Не надо было тебя там оставлять, не надо было эту баню топить, какой я идиот. Сережа утыкается лбом Олегу в плечо. Его дразнят, оставляют одного, больно делают, пусть и не нарочно, – все равно ведь тянется, все равно ближе пытается быть. Олег волосы с его мокрого лба убирает нежно: – Сережа, что? Что тебе принести, что нужно? – Воды еще, – бормочет Сережа ему в плечо. – И чтобы ты ругать себя прекратил. У Сережи хватает сил только завернуться в огромное, выцветшее приютское полотенце и свернуться рыжим, мокрым клубочком на деревянной лавке у бани. Под лавкой – ведро с холодной водой, и Серый то и дело пьет жадно, пока Олег открывает все двери и окна, ругаясь про себя. Выстужает. – Не тошнит больше? – Олег садится на корточки у лавки, гладит ласково свешивающиеся в траву безжизненно рыжие волосы. – Хочешь, к Федору Иванычу пойдем? Он должен знать, что делать. Футболка на пропотевшем в бане, не ополоснутом теле ощущается инородно – шершавая, раздражающая. Так и не помылись ведь. Сережа перекатывает голову в облаке рыжины по скамейке в отрицательном жесте – это, должно быть, значит «никакого Федора Иваныча». Он вялый и поникший, ему стоять сложно – голова кружится – и Олег никак не может справиться с распирающим изнутри страхом. Не уберег, недоглядел. – Ты на меня сердишься, Сереж? Сережа открывает глаза, смотрит мрачно. Руку из своего полотенечного кокона высовывает, тянется пальцем Олегу в грудь ткнуть. Тонкая рука, светлая, все вены наперечет. – За что? – спрашивает он глухо. – За то, что баню не умеешь топить? – Можно и за это, – Олег щекой к сгибу Сережиного локтя прижимается. – И еще за что-нибудь. За что хочешь. Злись, Серый, ругайся, только не смотри больше безжизненно. Пожалуйста. – Я не могу, – признается Сережа – беспомощно, открыто и искренне. Олег придвигается, в грудь ему упирается лбом, в горячую кожу сквозь тонкое сырое полотенце. – Не могу на тебя сердиться. Это же без тебя тогда придется сколько – час, день, два? Олег не выдержал бы и минуты. Слабый совсем. Без Сережи. – А я без тебя ведь никак совсем, Олежа. Сережа, кажется, тоже.

***

– Прибить тебя мало, – ругается Игорь яростно. Олег подбирается – на всякий случай, если вдруг до рукопашки дойдет – смотрит искоса, мрачно. Сережа напрягается тоже. Вроде сидит себе расслабленно на откосе, ногами в прохладной воде болтает, но ушки на макушке – готов на защиту кинуться. – Трубу он не открыл, вы посмотрите! Угореть решили дружно? – Игорь высовывается из бани, сердитый и всклокоченный больше, чем обычно. – Я говорил тебе, Волков? Говорил? Потрясает поленом для растопки – придает весу словам. – Все же в порядке, – встревает Сережа робко. – Не ругайся на Олега, Игорь, пожалуйста. Они добредают тогда до приюта, когда уже совсем темнеет. Короткими перебежками через лес идут, с остановками. Олег понести предлагает, Сережа закатывает глаза – мы так и за год не дойдем тогда. Дома Сережа в кровати отлеживается два дня, зарывается в одеяло с головой, спит, спит, спит – а когда просыпается, просит пить. Олег не отходит. Сидит в ногах кровати, засыпает там же, чтобы вскакивать, стоит Сереже пошевелиться – Серый, что, что, плохо тебе, чем помочь? На третий день Сережа не выдерживает. Тянет сонно Олега к себе посреди ночи, позволяет прижимать к груди крепко-крепко, радуясь, что живой, здоровый, теплый. А на четвертый день к забору детского дома приходит Игорь. Приходит, оценивает обстановку наметанным глазом. И ругается. Разумеется, ругается. Сквозь ругань баню обещает затопить еще раз – по-настоящему, не так, как ты тут пытался, Волков, – и это, наверное, важнее всего. – А что мне с твоим Олегом делать? – Игорь закатывает глаза, но Сережу почему-то слушает – всегда слушает. Ругаться на весь лес перестает во всяком случае. – По головке погладить? Похвалить? Чуть не загубил вас обоих этой чертовой трубой. Ай, твою мать. Он, распалившись, головой о потолок бани над порожком стукается, шипит сквозь зубы разъяренным котом. – Кто ж в бане ругается, – фыркает Олег злорадно. – Мстят тебе банники, Гром, ай молодцы. Сережа, вылезший из своей речки наконец, подныривает Олегу под локоть, обхватывает за пояс крепко. Босые ноги ледяные от воды, прижимается, льнет – нежно-нежно. Сережа. – Больно, Игорь? – Иди к черту, – огрызается Гром на Олега беззлобно. – Не, не больно, Сереж. Мир, кажется, восстановлен.