Рождественская месса.

6:03 pm. 17 декабря, четверг. Италия, область Ломбардия. Провинция Варес, город и коммуна Бусто-Арсицио. Улица виноградная, дом 4. —Я чувствовал себя просто ужасно, было нестерпимо больно. Я по натуре человек эмоциональный, всё принимаю близко к сердцу, пропускаю через себя. На какой-то срок я выпал из своей жизни. Я закрылся в комнате и почти не выходил из неё. Редко ел, дай Бог, раз в три-четыре дня. Сильно похудел, килограмм на 15-17. Просто иссох весь. Был похож на ходячий труп. Жить вовсе не хотелось, стал плохо спать. Засыпал с трудом, ближе к рассвету и часто просыпался. Много рыдал, бывало даже трясло. Я буквально был мёртв внутри, её уход меня убил. Но раз я уже мёртв внутри, то почему бы не закончить всё это и не убить себя? Почему бы не убить своё тело? Он всё это говорил уперевшись локтями в подоконник и высунув голову на улицу, где уже смеркалось, ведь было уже почти пол седьмого вечера. По сути, он и Софи, вновь, были спиной друг к другу. Она не видела слёзы, бесшумно скатывающиеся беспрерывным потоком. Он не видел весь ужас застывший безмолвно на её лице и выражавшее полное сострадание и сочувствие. Эмпатия. Её главное качество, доминирующая. —У тебя была тяжёлая депрессия, судя по всему. —Не знаю. —Как же ты вышел из того состояния? —Отец помог. —Это хорошо. Помощь от близких в такой период очень важна. Что он сделал? —Ему надоело видеть меня в таком состоянии. Он пытался со мной поговорить. Помню сказал: «Не вздумай убиваться так из-за бабы. Все они суки и никогда не любят нас, мужиков, по-настоящему. Всегда им что-то от нас нужно». Эту фразу услышала мама и сильно на него обиделась. А я чётко решил покончить со всем этим и своей жизнью. Я подумал, значит она не исключение, а лишь подтверждение правила. Закрылся в ванной и хотел вскрыть вены, но мне было страшно и поэтому, порезы я нанёс не глубокие. Да и не знал я как надо, резал не вдоль, а поперёк, так что, в любом случае смогли бы в больничке зашить. Он вновь замолчал. Ему было действительно больно всё это вспоминать. К горлу подступил ком и он не мог больше об этом говорить. В груди Софи всё сжалось. Как никак, она его всё ещё любит и слушать подобное для неё невыносимо. —Может я… У меня есть заначка, бутылка вина. Может я принесу и мы её откроем? Сергей ничего не ответил, но Софи почувствовала какой-то невербальный сигнал, в знак согласия. Она ушла со стулом в коридор и поставила его напротив входной двери в квартиру. Девушка встала на этот стул и пошарив внутри рукой, достала с антресоли бутылочку какого-то недорого вина. Закрыла этот, немного потайной ящик, и взяв стул, вернулась на кухню. Сергей стоял так же спиной, не изменив позу. На самом деле, Софи сейчас не хило так рисковала, рассекретив свой тайник где, на минуточку, с недавних пор стала хранить тетрадь с записями. Но возможно и даже, вполне вероятно, что парень не обратил на этот тайник с вином никакого внимания, потому что, во-первых, был слишком сильно погружён в себя, тонул в своих воспоминаниях, эмоциях и переживаниях. А во-вторых, он может даже и не понял, что там может быть что-то кроме вина. Она достала два бокала под вино и тогда Сергей, наконец, повернулся к ней лицом. На щеках остались солёные полосы от слёз и от них же слиплись ресницы. Взгляд был немного туманным и блуждающим. Любовник достал из ящика в столе штопор и быстро, умело расправился с бутылкой, после чего кинул пробку в стеклянную баночку на холодильнике к остальным. Разлил вино по показам и поставив бутылку на стол, взял один в руки и сделал пару глотков. —Что было дальше? —спросила Софи, усевшись на стул, согнула одну ногу в колени и прижав её к груди, поставила на стул. —Отец выбил деревянную, старую, хлипкую дверь в ванную. Мама сильно испугалась, убежала за металлической короткой из под печенья, мы там хранили все лекарства. А отец начал на меня кричать. Говорил, что я позор семьи, что он растил меня как сына, а получилась девчонка. Говорил о том, что был всегда против моей актёрской карьеры, надеялся, что армия сделает из меня настоящего мужика. Кричал, что если я не возьму себя в руки, то он от меня отвернётся, не будет знаться и сыном своим считать. Он сказал: «У меня не дрогнет рука, я оборву с тобой все связи. У меня больше не будет сына». Я испугался, что останусь совсем один. В полном, всепоглощающем, всеобъемлющем, парализующем одиночестве. Я не смог сдержать своих чувств и начал рыдать. Тогда отец окончательно взбесился и начал меня бить. Мама кричала от ужаса, просила, чтобы он перестал, но он кричал на неё: «Это твоя вина! Идёшь у него на поводу! Я всегда говорил, что ты его испортишь!». К счастью, он быстро вернулся к реальности и не успел мне ничего сломать. Но синяки долго проходили. —Почему никто из соседей не вызвал полицию? —спросила сожительница, подливая в свой и в бокал Сергея ещё вина. —В нашей культуре считается нормальным, когда муж бьёт жену. Значит она что-то сделала не так, борщ не досолила; на соседа засмотрелась; не ублажила или просто попала под горячую руку, когда муж вернулся домой в плохом настроении, ведь его начальник не ценит, не видит, как он бедненький старается. А зло срывает на жене, которая не может дать сдачи и терпит, считая, что действительно этого заслужила. Похожая ситуация и с детьми. Бить детей считается нормальным, вроде как, воспитательный процесс. Наказали, всыпали ремнём и в угол. А дитё стоит, крокодильими слезами заливается и не поймёт, почему мама и папа его так не любят. Ведь никто не объясняет что да как, сразу силу применяют. —Это ужасно. Всё что ты говоришь. Всё это ужасно. Так не должно быть. —она не много помолчала, а потом продолжила. —А дальше что было? —Дальше? Мама обработала порезы спиртом и перевязала бинтом. Разбитую бровь тоже обработала и наклеила пластырь. Прикладывала лёд, завёрнутый в полотенце, к множественным синякам на теле. А сама заливалась слезами. Говорила, что не переживёт моей смерти, просила взяться за ум, забыть прошлое и жить дальше. Мне стало её жаль, мама моя хорошая, добрая, заботливая, любящая была. —А сейчас? —Умерла три года назад. Тромб оторвался. Виню себя, что не попрощался как следует с ней. После её ухода, я окончательно потерял мотивацию жить и веру в добро и справедливость. Она заслуживала лучшей жизни, чем ей было уготовлено судьбой. —Прости, я не знала. Прими мои искренние соболезнования. —Сергей не отвечал и девушка продолжила. —Как её звали? —Анна Николаевна. —сдавленно ответил тот. —За твою маму, Анну Николаевну. Софи подняла бокал и Сергея, внимательно смотря на неё сделал тоже самое, они осушили свои бокалы и молча любовник их наполнил по новой. —Бутылка скоро закончится. —прокомментировал он, ставя сосуд. —Как ты вышел из этого состояния? —вновь прервала тишину Софи. —А у меня и выбора то не было. Меня не оставляли одного, не было возможности предаться своим чувствам. Мама начала насильно кормить, а потом, отец похлопотал и меня забрали на службу. В итоге, боль утраты ушла. Но вместе с ней и все остальные чувства. До сегодняшнего дня я ничего не чувствовал. А сейчас, вернулась боль. —Мы с тобой познакомились, когда служили в американской армии. Как ты туда попал? —Можно я хоть штаны обратно надену? А то зябко стало от открытого окна. —Оу, да. Конечно. Софи заметно смутилась. А парень ушёл в спальню одеться и довольно быстро вернулся. А так же он отнёс из вещи, которые были поспешно скинуты с тел. Девушка, пока его не было, наполнила их бокалы и отставила пустую бутылку в сторону. —Всё, что ты рассказал, похоже на фильм ужасов. Ты будто жил в аду. Ты был подавлен и вместо того, чтобы тебя поддержать, твои близкие пустили всё на самотёк и довели до того, что ты чуть не покончил с собой. А в последствии стал таким. Я считаю, в этом только их вина. Они ужасные родители. —не выдержав накал эмоций, вспылила Софи. —Они пытались. А нам нужно смотреть на их ошибки и стараться стать лучше. —Ладно. Но скажи, на этом твои травмы закончились? —У меня начали серьёзные галлюцинации, когда отец отправил служить меня на север России. Сначала, мне казалось, что до меня кто-то дотронулся. Потом, я начал видеть чью-то тень, это была девушка. А в последствии я начал её видеть чётко, как тебя сейчас. Она начала со мной говорить. Ничего такого. Не приказывала никого убить. Нет. Она была тихая, спокойная. Это была галлюцинация той самой девушки, которую я так сильно любил и, наверно, люблю до сих пор. —Твой мозг создал тульпу, пытался тебя поддержать, видя как тебе плохо. Это всё на нервной почве. —Я почти ни черта не понял из того, что ты сейчас сказала. —Сергей рассмеялся. —Забудь. —девушка махнула рукой. —Что было дальше? —Я обратился к военному врачу, описал суть проблемы, в детали не вдавался. Меня отправили на обследование в военный госпиталь. Там мне поставили диагноз «Шизофрения на посттравматической почве». Прописали курс лечения, таблетки всякие и отправили домой с направлением к психиатору или психотерапевту, для дальнейшего лечения у меня в городе. Ну с выпиской из госпиталя, я пошёл и купил необходимых лекарств на пол года вперёд. Домой я так и не вернулся. Знал, что отец отреагирует негативно. Поехал в маленький городок, снял дешёвую, обшарпанную квартирку, подрабатывал где мог и так волочил своё жалкое существование. Примерно с год. Сергей молчал уже минут 10. Время на часах приблизилось к пол девятому, а они так нормально и не поели с самого обеда. Они допили вино и парень опять стоял и курил в открытое окно. Софи отчётливо ощутила сосущее чувство, в районе желудка и решила сварить те вареники, что остались от её утренней готовки. Сил что-то готовить у неё сейчас не было ни физических, ни эмоциональных. А больше в холодильнике у них ничего и не было. Они оба поужинали и Сергей ушёл спать, так как сегодня рано встал из-за важной операции, сдвига в деле. Да и вообще, сегодняшний день какой-то очень большой, тянется и тянется, будто всю вечность. Длинный, эмоциональный, выматывающий, выжимающий все соки день. Любовник ушёл, а Софи осталась на кухни. Во-первых, ей надо было прибраться, помыть все чашки, бокалы, тарелки и все столовые приборы. А во-вторых, она хотела остаться наедине со своими мыслями, чтобы хоть как-то переварить всю информацию, которую на девушку вывалил Сергей. С одной стороны, она сама его об этом просила, её никто не заставлял затрагивать тему детства и прошлого в целом. С другой стороны, Софи хотела получше узнать человека, с которым, на минуточку, живёт под одной крышей и делит совместное ложе. Но опять же, откуда ей было знать, что у него так много проблем и что он вот так всё расскажет. Конечно, это всё звучало слишком жутко для правды, и признаться, Софи пару раз подумывала: «А не врёт ли он?», а если подумать, зачем ему это? Мог придумать что-нибудь и попроще. А если это правда, хотя бы половина из рассказанного, то это в корне меняет дело. Её отношение к своему сожителю сильно изменилось после разговора. Раньше, она всерьёз считала его монстром, не способным любить и сострадать. Но что, если его таким сделала как раз любовь? Она так сильно его изуродовала и покалечила ему жизнь. Он как побитый щенок. Злые люди, не способные любить, выбросили его на улицу за ненадобностью. Подобные люди причинили ему много боли, били ногами, палками, кидали камни, тыкали носками туфель в израненные бока. И вот, щенок подрос и обозлился на весь мир, стал холодным, грубым, отчуждённым, не способным на жалость, доверие и сочувствие… Здесь очень уместна цитата из известного произведения: «Я был готов любить весь мир, меня никто не понял и я научился ненавидеть» …И теперь, когда кто-то протягивает к нему руку, чтобы покормить, погладить, приласкать - он рычит и старается побольней укусить. Он не знает, что такое забота и любовь, но знает, что такое боль и жесткость. Никто не был к нему добр уже давно. И он просто забыл, какого это, любить и быть любимым в ответ. Доверять и быть точно уверенным, что не предадут, не толкнут в спину, когда стоишь на краю. Так будет ли верным его в этом винить? Или стоит помочь, научить, показать, что бывает иначе?