Сердце и обещание

      От холодного сырого запаха бетона скребло горло. Ещё секунду было тихо, но вдруг весь металл вокруг начал дрожать, скрежетать, из-под потолка сорвались огромные балки и полетели прямо в лицо, пугая. Итан упал на пол, инстинктивно закрыв грязными руками лицо.       — Опять ты, Уинтерс? Какой же ты упорный, я поражён. — Хайзенберг уверенно шагал по железным пластинам, парящим в воздухе по его команде. «А управлять металлом удобно», — мелькнуло в голове Итана.       Карл Хайзенберг, чрезвычайно смышлёный инженер и механик, спрыгнул на холодный пол и широким шагом подошёл к лежавшему Уинтерсу. Тот машинально начал отползать — чувство самосохранения орало во всё горло ещё с той минуты, когда перед Итаном впервые распахнулись ворота фабрики, а он привык доверять чутью.       Тем не менее, голоса разума и страха сейчас звучали асинхронно, не вызывая ничего, кроме неконтролируемой паники. Итан к такому абсолютно не привык. Обычно что разум, что страх говорят только «беги» или «стреляй и беги».       — Я же сказал, что подготавливаю бунт. Не до тебя мне сейчас. Свали на хуй!       Последнюю фразу Хайзенберг громко гаркнул, взмахивая рукой, и Итана подхватила тяжёлая металлическая балка, с силой оттаскивая куда-то назад. Сердце бешено стучало в горле — казалось, что эта балка с лёгкой руки проткнёт его насквозь, а не просто оттащит.       — Стой! — завопил Итан.       Пожалуй, впервые он решил довериться разуму, а не страху, пусть его и не отпускало ощущение того, что страх в сто раз логичнее шальных мыслей.       Не иначе, чем чудо, заставило руку Хайзенберга дрогнуть.       — Что ты будешь делать, когда избавишься от Миранды? — хриплый крик Итана раздался громом среди ясного неба.       Хайзенберг замер. Он молчал так долго, что Итан уже не рассчитывал на ответ.       — У нас с тобой одна цель — покончить с Мирандой! — хрипло пролаял Итан, продолжив. Всё-таки лежание на холодном бетоне мимо его и так нездоровых лёгких не пройдёт. — Если ты пообещаешь не трогать Розу...       — Да сдалась мне твоя Роза. — поморщился Хайзенберг.       Тяжёлая балка, прижимавшая Итана к полу, отлетела, с грохотом врезавшись в стену. Он с трудом смог сесть, проследив за её полётом взглядом. Хайзенберг стоял перед Итаном, протягивая руку в кожаной перчатке. Чувство самосохранения душило, запрещая принимать её.       Итан принял, и сильный рывок поднял его на ноги.       Всё тело страшно болело, хотелось пить, есть и подышать воздухом хоть немного свежее и чище, чем то спёртое и пыльное нечто, наполнявшее фабрику.       — Ну что, напарник, — хищно улыбнулся Хайзенберг, поправляя съехавшие на нос круглые очки. — Каков план?

*

      Крис был подобен сорвавшемуся с цепи натасканному бульдогу, когда до него дошло, что сотворил Итан. Ещё бы, что за глупость — объединиться с врагом! Хайзенберг — оказывается, его зовут Карл — на удивление в ответ только молчал, но даже за тёмными стёклами очков ощущался его тяжёлый взгляд. Итан стоял, пошатываясь, бледный, словно из него выкачали всю жизненную силу. Единственная мысль, набатом бившая по ушам в такт с перекачкой крови по венам — спасти Розу.       Рация на плече солдата специального назначения зашипела, прерывая гневный монолог. Крис, фыркая, отошёл на несколько шагов.       — Приём, это Альфа, — щёлкнув кнопкой, заговорил он. — Даю приказ на разминирование фабрики, приём, — шипение. — Да, ты не ослышался, приём, — вновь ответное шипение. — Потом с Хайзенбергом разберёмся. Объясню при встрече. Всё, конец связи, — рация вновь зашипела. — Я сказал всё! Конец связи.       Хайзенберг, до этого прожигавший взглядом Итана, встрепенулся.       — В каком смысле «разминирование фабрики»!?       Крис отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Пусть скажет спасибо, что не подорвали.       — Миранда на месте ритуала. Итан, с ней Роза. Нужно спешить.       Бледный Итан, закашлявшись, теребил в руках револьвер.       — Патроны есть, Крис?       Хайзенберг захохотал.       — Ты пойдёшь на матерь с одним револьвером? Ещё скажи, что патроны серебряные зарядил!       Итан взвёл курок и, прицеливаясь, направил дуло впритык на Хайзенберга, вмиг присмиревшего. Крису показалось, или тот действительно побаивается Уинтерса? Впрочем, для этого есть все причины — он сам опасался Итана ещё с Луизианы, этого человека не остановит ничто и никто.       — Патроны для револьвера — вряд ли. Можем дать тебе автомат...       — Нет, — перебил Уинтерс. — Тогда зайдём к Герцогу.       Брови Хайзенберга взлетели на лоб от удивления — так вот кто Итану помогал всё это время.       — Герцогу? — спросил Крис.       — Увидишь.

**

      Бой с Мирандой был тяжёлым. Когда патроны для револьвера кончились, Итан стянул со спины дробовик, боезапас для которого собрал на коленке, пока бегал по фабрике Хайзенберга — там было вдоволь бесхозного металлического мусора, ставшего неплохой картечью. Он подбегал к ведьме вплотную, начиняя её лицо и грудь железными осколками. Хайзенберг, сидевший в укрытии вместе с Крисом, чувствовал, насколько это сыграет ему на руку — всё-таки на месте ритуала вокруг он не ощущал ни одного металлического предмета, кроме оружия, используемого группой спецназа и самим Итаном. Но куда сильнее магнитных полей его взгляд привлекал сам Итан.       Уинтерс дрался с матерью, рыча, как дикий зверь. В его глазах, ещё до битвы пустых и усталых, сейчас горела глубокая обжигающая ненависть, и казалось, что, если сейчас кончится и дробовик, он кинется на щупальца плесени в рукопашную и будет рвать их зубами, вгрызаясь в чёрную гнилую плоть. Это зрелище пугало до дрожи в коленях, даже матерь Миранда не способна такое выдержать. Она злилась от того, насколько ей самой было страшно.       — Отдай мою Розу! — взревел Итан, маневрируя между щупальцами и прыгая прямо перед Мирандой, напрявляя дуло дробовика ей в лицо.       Матерь завыла, осколки больно впились ей в щёки, повреждая глаза, разрезая губы, пуская струйки чёрной крови. Она упала на колени, взрывая когтистыми пальцами мокрую землю, оттолкнула облезлыми крыльями перезаряжавшего дробовик Итана.       Чёрные щупальца скрылись, растворяясь, опуская парившую в воздухе малышку на землю. Крис, кидая снайперскую винтовку, молниеносно выскочил из укрытия и побежал к девочке, чтобы забрать ту с поля боя. Итан просил защитить её любой ценой. Хайзенберг, до этого заворожённый страхом, дёрнулся, отмирая.       На языке уже чувствовался металлический привкус победы.       — Роза станет моей! — закричала Миранда.       Из последних сил та взмахнула крыльями, разбрасывая по ветру перья, и превратилась в чёрную массу.       — Нет... — зашептал Хайзенберг, покрываясь холодным потом. — Итан, берегись!       Перед Уинтерсом выросло чёрное щупальце, с отчаянием потянувшееся к нему. Он выдохся за бой, трясущиеся потные от бьющего ключом адреналина руки не удержали дробовик, и оружие отлетело куда-то вбок. Мгновение, и грудь обожгло ледяным огнём. Матерь Миранда, истекая чёрной кровью, злорадно улыбалась, держа в руке ещё бьющееся сердце.       — Я стану законной матерью Розы, а ты сгинешь, Итан Уинтерс! — расхохоталась она, поднимая над головой горячий орган и с силой сжимая его в руке.       Итан упал на холодную грязную землю, захлёбываясь собственной кровью.       — Ах ты сука! — взревел Хайзенберг, вылетая из укрытия. Взмахнув рукой, он пустил всю металлическую картечь в спину матери, заставляя осколки ввинчиваться в плоть максимально глубоко, как позволяет его сила. Она завыла и, споткнувшись, упала на землю рядом с телом Итана, корчась от боли.       — Хайзенберг! — заплакала та, поражённая. — Ты же... мой сын... как ты мог...       Миранда закашлялась, сплёвывая кровь.       — Я тебе не сын, стерва. — зашипел Хайзенберг. Он подошёл к ней, ползущей по земле, и с силой раздавил сапогом голову. Та лопнула с противным хрустом, и чёрно-жёлтое гнилое месиво растеклось по траве.       — Итан... — охнул подошедший Крис, держа в руках Розу. Девочка начала тихо плакать.       Хайзенберг сильно сжимал челюсти от злости, не в силах поднять глаза на подошедшего солдата. Тело Итана лежало в луже горячей крови на животе, лицом вниз, неестественно раскинув конечности.       — Что... делать? — запнувшись, задал вопрос Крис. Хайзенберг молчал. — Боже... Сначала Мия, теперь он. Бедная Роза...       Девочка в его руках зашевелилась, и Крис перехватил её, плотнее укутывая в грязное полотно. Солдат мысленно клялся себе, что костьми ляжет, но защитит бедное и теперь одинокое дитя от всех возможных бед сейчас и в будущем — он обещал это Итану.       Что-то зашевелилось в груди Хайзенберга, толкая того к действию. Он присел перед телом, бездумно опустив колени прямо в лужу крови, и схватил его за плечи, переворачивая на спину. В груди зияла огромная дыра, рёбра выломаны наружу, в тёплую плоть впились осколки костей, порвавшие ткани на лоскуты. Хайзенберг бегло оценивал состояние тела, как знающий своё дело профессионал, пока Крис, прижимая к себе малышку Розу, пытался сглотнуть ком в горле — разумеется, он не первый и даже не последний раз видел мёртвого, но эмпатия не позволяла ему не сочувствовать девочке, оставшейся совсем без родных, причём таким кошмарным образом. Стеклянные бледно-зелёные глаза Итана смотрели в серое небо, и, казалось, ему не было никакого дела до своей осиротевшей дочери.       Карл Хайзенберг, чрезвычайно смышлёный инженер и, возможно, чуточку биолог с особыми способностями, что-то прощупав по лежащему телу пальцами в кожаных перчатках, осмотрев перебинтованную руку и хмыкнув, неожиданно подхватил мёртвого Итана за капюшон окровавленной куртки и потащил его в сторону деревни. Крис опешил.       — Ты что творишь!?       — Забирай Розу и вали отсюда со своей компанией солдатиков, — махнул рукой Хайзенберг, загибая дуло автомата на плече Криса и сжимая в его руках пистолет до состояния неаккуратного чёрного шарика, ведь тот уже поднял оружие и начал прицеливаться. — Итан мёртв.       Застывшему в непонимании и отчаянии Крису ничего не оставалось, кроме как смотреть на удаляющуюся в тумане спину в потрёпанном плаще, за которой хвостом тянулось ещё истекающее кровью тело.

***

      Лишь на своей фабрике Хайзенберг мог спокойно дышать — открытая территория без металлических конструкций заставляла его здорово нервничать. Ещё в деревне он отодрал от рекламного щита широкую пластину, на которую, как на носилки, аккуратно положил тело Итана спиной, и сейчас Карл без труда левитировал горе-папашу до своего железного гнезда. Хайзенберг спешил — необходимо как можно скорее донести тело до лаборатории и операционного стола, иначе из-за избыточного трупного окоченения он не сможет сделать то, что задумал.       На самом деле, Карл не понимал, зачем он это делает. Умер Итан и умер — и хватит с него, и так, бедолага, натерпелся за последние несколько лет жизни. Хайзенберг определённо не преследовал идею о том, что девочку Розу нельзя оставлять без отца, ему в принципе было плевать на это. Но что-то толкало его вперёд, заставляя нестись в лабораторию сломя голову. Какое-то чувство, что он должен это сделать. Словно кто-то — или что-то? — заставлял его претворить свою шальную мысль в жизнь.       Итан казался ему интересным, Хайзенбергу действительно было важно узнать, почему тот подумал мозгами, а не желанием убивать всё, что движется, и принял его предложение выступить против матери Миранды вместе. А ещё — но Карл никогда себе в этом не признается — он хотел знать, что делать дальше. Вопрос о следующей цели ударил Карла глубоко, очень глубоко, потому что он действительно не знал ответа. Хайзенберг всю сознательную жизнь провёл в подготовке бунта против Миранды. И вот она, свобода.       А что дальше?       Хайзенберг посчитал, что Итан ответит ему на этот вопрос. Так что рано он умер, эта смерть не входила в планы Карла.       А ещё Хайзенберг понял личность Итана. Он очень, просто чрезвычайно сильный духом. Уинтерс смог сломить троих глав почётных домов и саму матерь, какие ещё доказательства его силы нужны? Более того, Карл навёл о нём справки и был поражён его прошлым. Американская история ужасов Итана Уинтерса любого бы сломила, даже того спецназовца Криса. Любого, но не Итана.       Карла испугала эта сила. Что там испугала, повергла в тихий ужас! Он готов поставить свою лабораторию на кон и все работоспособные образцы впридачу, что Итан, если бы не передумал, живого места бы от Хайзенберга не оставил. Так что в какой-то степени именно Уинтерс подарил ему ту свободу, к которой он стремился всю жизнь. Итан — его билет в человеческий свет.       Подняться на верхние этажи фабрики не заняло много времени — у повелителя металла в его стихии лестница появляется везде, где тот только захочет. Спустя не более получаса после битвы с Мирандой Итан уже лежал пластом на холодном столе под белым беспрерывно мигающим светом лампы. Начиналось самое интересное.       Что удивительно, Карл нервничал. Ладони вспотели, а дёргающийся свет лампы заставлял скрежетать зубы — и ведь дёргался он именно из-за нервозности, неожиданно охватившей его, сила управления магнитными полями влияет и на электричество. Это рассмешило Хайзенберга, ведь тот не ощущал ничего подобного с того момента, как запустил своего первого Штурма.       — Так, — сделал глубокий вдох Карл. — Надо это дело записывать.       Он перерыл соседние столы, на которых царил творческий хаос сумасшедшего учёного, в поисках старенького потрёпанного диктофона. Устройство нашлось на стуле в углу комнаты.       — Отлично, — довольно улыбнулся Карл.       Стандартные мероприятия успокаивают — он всегда сопровождал свои эксперименты научными записями. Вдох, выдох, и уже всё ощущается так, словно он работает над своим новым творением, а не пытается вернуть мертвеца к жизни.       — Итак, запись, — Хайзенберг прокашлялся. — Сегодня, э, какое-то там февраля две тысячи двадцать первого, не помню, потом уточню. Пациент Итан Уинтерс — хотя, нахрен имя. Возраст от тридцати пяти до сорока лет, рост в районе ста восьмидесяти, вес где-то семьдесят килограмм. Тело в плохом состоянии, механически вырвано сердце, обширное повреждение грудной области, осколочные переломы рёбер, обильная потеря крови. Смерть констатирована в районе получаса назад, — Карл положил включённый диктофон на стол и начал ощупывать голову и шейный отдел, коснулся век, нажал на щёки, попробовал открыть рот, проверил на подвижность шею, повертев голову вбок. — Трупное окоченение незначительное, веки затвердели, но шея и челюсть ещё подвижны.       Карл ещё раз заглянул в зияющую в груди дыру, освещённую белой лампой, отмечая для себя повреждения артерий и вен, откуда уже перестала течь кровь. Тело начало заметно остывать.       — Помимо отсутствия сердца, заметны повреждения осколками костей лёгких и пищевода, — продолжил он запись. — Но сшить это и укрепить титановыми пластинами при необходимости не составит труда. Вот сердце чем заменить?..       Карл осмотрел лабораторию, словно в хаотичных записях на жёлтых листах, висевших на стенах, мог найти ответ на свой вопрос. Взор его цеплялся лишь за скорые зарисовки внешнего вида и строения его творений.       Нет, разумеется, он мог рискнуть и провести на Итане ту же операцию, что и на любом Штурме — засунуть вместо сердца каду с подпиткой от ядерной батарейки. Но его цель не в создании очередного безмозглого и агрессивного существа, он хотел воскресить того старого Итана. И какая-то сила блокировала в светлой голове инженера мысль о том, что люди живут лишь один раз, а после смерти всё, конец.       Итан не человек. Итан особенный.       Шальной взгляд споткнулся о банку с дёргающимся каду, стоявшую в другой комнате на краю стола, который виднелся через дверной проём. Нет, цельного паразита подсаживать Итану нельзя, это доказывают исходы множества экспериментов со Штурмами. Но что если подсадить ему только сердце каду?..       Карл довольно ухмыльнулся. Он нашёл решение проблемы.       — Итак, сердце придётся вырастить на основе паразита каду. Это займёт несколько недель, может, месяц. В течение этого времени тело необходимо продержать в состоянии искусственной комы. Нужна кровь и питательная жидкость, которой я заливаю всех Штурмов перед подсадкой каду, а ещё металлическая нить, чем больше, тем лучше, — Карл вновь заглянул в зияющую дыру, словно в надежде, что сердце само там появилось или хотя бы повреждения заросли. Разумеется, ничего из этого не произошло. — Не артерии, а лоскутки... Нужна операция по восстановлению вот этого всего. Как-нибудь управлюсь с тем, чтобы подсоединить основные артерии и вены к аппарату по прогону крови, потом вентиляцию лёгких подключить, и всё заебись будет. Повезло тебе, Итан, что вырвали сердце, а не желудок, — хохотнул Карл, вглядываясь в распахнутые бледно-зелёные глаза. — Именно с сердцами я постоянно и работаю. Ладно, готовлю операционную. Конец записи.       «Пациент “Особенный”, день второй, одиннадцатое февраля двадцать первого. Успешно провёл операцию, удалил все костные осколки — целых шесть штук нашёл! — и зашил пищевод, лёгкие запаял титановыми пластинами — думаю, Итан не будет против, зато кури, сколько влезет, металлу ж насрать. Пришлось использовать ради этого чёрта тот титан, что я пять лет копил, обмениваясь с Герцогом. Ну ладно, когда ж ещё у меня такие важные пациенты будут? Сразу после подключил его к “кровегону”, залил два литра питательного раствора. На первое время должно хватить. Не ебу, что делать с кровью, я ведь ни резуса, ни группы его не знаю. Начал потихоньку сцеживать с себя по пол-литра за раз — заражённая ему явно лучше зайдёт, чем чистая, что лежит в подвале. Не знаю, с чего я так решил. Думаю, он должен был подхватить от матери Миранды во время битвы — не мог не. К вентиляции лёгких пока подключать не буду, в организме достаточно кислорода из питательного раствора. Трупное окоченение не усиливается, но подвижность шеи низкая. Пока что всё идёт более чем успешно. Конец записи».       «Пациент “Особенный”, день третий. Двенадцатое февраля двадцать первого. Третий день уже не курю, чтоб кровь чище была, от этого зубы злые какие-то становятся и хочется кого-нибудь убить. Но ладно. Заметил повышенную регенерацию тканей: пищевод хорошо сросся за, получается, два дня, началось отторжение металлических нитей, пришлось их снять. Да, Итан определённо заражён. Но от Миранды ли? Тщательно осмотрел тело, нашёл множество шрамов от значительных повреждений на груди, спине и ногах. Но особенно интересует левая рука: поперёк предплечья у кисти ровный круговой шрам и следы от наложения швов. Я хер знает, что с ним в этой Луизиане делали, но выглядит так, словно ему ампутировали руку, а потом заново пришили. И она, мать его, работает! Даже я так не могу. Шрам застаревший, так что это точно не произошло здесь, в деревне. Когда СПИДозным стал, а, Итан? Ха-ха, ладно, молчи. Конец записи».       «День пятый, пациент Уинтерс. Работаю над выращиванием органа из каду — это пиздец, оказывается, сложно, я думал, будет проще. Устал очень, курить хочу, а нельзя. Записался, бля, в ЗОЖ и биоинженеры, называется. У Итана подвижек нет, всё стабильно. Он такой приятный собеседник, когда молчит!»       «Итан Уинтерс, день восьмой, семнадцатое февраля. Вчера сцедил с себя ещё пол-литра крови, сегодня решил залить её в Итана. Уинтерс заражённый, так что она точно его не убьёт, максимум покалечит, в чём я сомневаюсь. Как бы эта кровь его, наоборот, сильнее не сделала, а то пищевод уже сам зарос, порезанные в клочья лёгкие как новенькие, но хоть титан не отторгают. Вдруг вообще сердце новое само вырастет — это ради чего ж я тогда с чашкой Петри и микроскопом мучился!?» — в конце записи Карл рассмеялся.       «“Особенный” Уинтерс, день девятый. После переливания пациент не умер, но и сердце новое всё-таки не выросло — а жаль. Одного литра ему для восстановления маловато, да и орган для пересадки ещё не вырос. Пересадил сердце в банку в питательный раствор на основе своей крови — Итан, бля, высасывает из меня больше, чем сучка Димитреску в своё время. Раствор на основе крови для того, чтоб наверняка не было отторжения у Уинтерса — он же сам частично из неё сейчас состоит».       «Пациент Уинтерс, день двенадцатый, двадцать первое февраля. Сделал Итану титановую накладку вместо передних рёбер, всё равно те не собрать было. Думаю, он против не будет — зато пули не возьмут, а с такой-то жизнью я бы хорошенько подумал о защите жизненно важных органов».       «Пятнадцатый день, двадцать четвёртое февраля, Итан Уинтерс — ебаная мразь, которая определённо хочет ещё пожить, ха-ха-ха! Зато я скоро так откинусь. Вчера слил с себя ещё пол-литра, несмотря на регенерацию хожу бледный, как покойный уёбок Моро, спасибо хоть Герцог мне таскает еду и даже цену на неё для меня снизил. Он как узнал, что я Уинтерса обрабатываю, так сразу такой добренький стал, аж тошно. И что он в Итане нашёл? Перебил полдеревни, даже волчар моих — и лежит на столе безобидный такой, а я вокруг бегай. Бля, ладно, я сам же взялся, сам виноват».       «Двадцатый день, Уинтерс. Хуй знает, какое число, вроде март уже. Только что слил с себя пол-литра крови, завтра Итану залью, а сейчас нет сил даже на поесть. Орган почти готов. Сейчас же понедельник? К концу недели проведу операцию, как раз сил наберусь. Тогда в ближайшее время нужно будет подключить его к вентиляции лёгких, чтобы застоявшиеся мышцы разошлись».       «Двадцать шестой день, пациент Итан Уинтерс, шестое марта. День операции. Подготовил всё, что может понадобиться: скальпели, металлические нити, даже спиртовой антисептик достал из подвала, чтоб руки обработать. И покурил вчера, да, наконец-то. Не дай матерь этому подонку откинуться после всего, что я сделал!»       Голове было очень тяжело. Темнота давила, словно весила, как многотонная фура. Веки ощущались плотным свинцом, глаза щипало от сухости. Очень хотелось пить. Итан, не открывая глаз, попытался издать хоть какой-то звук. Получился только утробный хрип.       — А, Итан. Проснулся наконец-то.       Знакомый голос резанул слух, странные ощущения: казалось, словно говоривший стоял одновременно и слишком рядом, прямо под ухом, и очень далеко где-то за толщей воды. Итан поморщился, с ужасом чувствуя, насколько затекло даже его лицо.       — Расслабься. Думаю, то, что ты сейчас ощущаешь, в пределах нормы, — хохотнул Карл — это точно был Карл Хайзенберг, его голос и манеру речи невозможно спутать. — Воды?       Вновь утробный хрип, и Хайзенберг вновь хохотнул.       — Подожди, спинку приподниму.       Шаркающие шаги где-то рядом, на глаза мимолётно упала тень, и спинка лежачего места начала медленно приводить тело в полусидячее положение. Глаза резанул белый свет, и Итан снова поморщился, пытаясь отвернуться. Руки совсем не слушались, ощущались, но поднять их и прикрыть глаза не получилось.       — Что, выключить? Ладно. — щёлкнул выключатель.       Ещё немного шарканья, и в губы упёрлось что-то жёсткое и маленькое, царапая мягкую кожу.       — Разожми зубы, — Итан поморщился. — Что опять? Это трубочка. Вода. Ты пить хотел вроде.       Итан с огромным трудом разжал челюсти, и язык почувствовал круглый и жёсткий пластик.       — Глотать хоть сможешь?       Он аккуратно втянул воду — боже, как это было сложно — и сделал маленький глоток. Ох, живительная влага. Вода мягкой прохладой окатила внутренности, возвращая любовь к жизни. На глазах выступили капельки влаги, позволившие осторожно открыть их.       В комнате царил полумрак, разбавленный жёлтым светом лишь одной слабенькой настольной лампы, стоявшей в самом углу. Взгляд сразу же зацепился за обросшее лицо Хайзенберга, на голове которого был хаос заработавшегося человека, не прикрытый шляпой, он с интересом всматривался в недоумевающие лицо Итана.       — Сколько пальцев? — с этим вопросом Карл показал Итану два пальца на левой руке.       В ответ раздался только тихий сиплый хрип. В светло-зелёных глазах читалась паника.       — Так, связки не восстановились, ничего, это временно, наверное, — хмыкнул Карл, подрываясь со стула и что-то записывая огрызком карандаша на жёлтой бумаге. — Зато зрение в норме вроде бы.       — Ч-что... про...ис-схо...дит?.. — с огромным усилием прошептал Итан, надеясь, что ему не придётся это повторять и Карл услышит его вопрос за хаотичным стуком своих ботинок по полу.       — Так, Итан, — серьёзно сказал Хайзенберг, вновь приземляясь на стул рядом с койкой и смотря тому глаза в глаза. — Ты только панику не разводи, а то сердечко не выдержит.       Карл расхохотался, а Итан недоумевающе уставился на веселящегося с ничего мужчину, сводя брови к переносице. Надо заметить, мышцы лица начали куда лучше поддаваться командам мозга.       — Самое главное: с Розой всё в порядке, её забрал Крис, и ты сможешь с ней увидеться сразу же, как перестанешь быть живым трупом. — Карл вновь расхохотался над собственной одному ему понятной шуткой, ловя на себе гневный взгляд светло-зелёных глаз. Наконец-то таких живых глаз.       Затем Хайзенберг рассказал Итану о битве с Мирандой, о их победе и, утаив информацию о вырванном сердце, просто сообщил о тяжёлом ранении, из-за чего ему пришлось Уинтерса выхаживать, пока за его драгоценной дочкой Розой следил Крис. Итан, как было очевидно Карлу, мало что помнил. Возможно, позже придётся рассказать ему правду о пересадке и модифицированном каду в его груди, но точно не сейчас, не в первый день, как тот наконец-то очнулся после такой долгой и изнуряющей операции. Любой стресс может ухудшить показатели, и тогда пиши пропало.       — А-а... де...нь с-сего...дня... ка...кой? — прошептал Итан, впиваясь глазами в Хайзенберга. Он боялся ответа, но узнать это было необходимо.       А Карл боялся озвучить этот ответ.       — День такой, что ты ещё ни хуя не восстановился, так что давай спать быстро. Сейчас только капельницу тебе поставлю...       — К-Карл... — осуждающий шёпот заставил того вздрогнуть.       — Итан, — но он быстро пришёл в себя. — Спать.

****

      Итан быстро приходил в себя, регенерация его тела действительно была на пике, как Карл и предполагал. Не прошло и недели, как незадачливый и чересчур говорливый пациент уже пытался спрыгнуть с койки и сбежать, сверкая пятками — Хайзенберг едва ли успел того поймать. Поползновения к двери начались с того дня, как Итан вытянул информацию о дате, зря тот сдался и рассказал ему. Злой и обиженный Хайзенберг — настолько злой и обиженный, что электрическая проводка с треском и искрами перегорела — наорал на Итана, обвиняя его в бессовестном отношении к тому, что абсолютно безвозмездно дарят ему другие. Итан же нахмурился, насупился, но уходить в тихую больше не пробовал.       Бо́льшую часть времени Уинтерс просто лежал в койке, не в силах даже дышать. В такие моменты сердце заходилось бешеным ритмом, казалось, словно из груди сейчас кто-то вылезет, кислорода не хватало, бросало в холодный пот, знобило. Карл часто сидел с Итаном тогда, настороженно поглядывая на своего пациента, как отец на болеющего простудой сына, и уверял, что это временное и пройдёт. Постепенно действительно проходило, и Итан мог даже найти в себе силы встать с кровати, зашнуровать ботинки и спуститься на этаж ниже, где Карл находился постоянно — в лаборатории. Хайзенберг неустанно что-то писал, паял, сверлил, варил, записывал, зарисовывал и рассчитывал — все столы и стены были покрыты толстым полотном из исписанной бумаги, и разобраться в этом хаосе мог только сам Карл. Он очень не любил, когда Итан лез к расчётам, и Итан не лез — какой смысл, если понять это было невозможно? Тем не менее, он всё равно приходил в лабораторию, просто садился в кресло в углу и наблюдал. Это было интересно. Шальная память вдоволь подкидывала воспоминаний о том, как Уинтерс пробегал здесь наперевес с дробовиком и пистолетом за пазухой, оглядываясь по сторонам в поисках источника шума от пропеллера одного из творений местного гения, чтобы бежать в противоположную сторону. А сейчас он видит повседневность этого места, гения за своей работой, и даже такие ужасающие железные лабиринты в моменты спокойствия не вызывают чувства страха. Настолько спокойно, что Итан умудрялся в кресле засыпать под монотонный говор Карла.       Карл берёг Итана, и иногда эта бережливость его пугала. Всех солдат и Штурмов он отослал на нижние этажи, чтобы те ненароком не напали на ослабевшего человека, и предупредил того, чтобы ни ногой туда. Спустил уже половину сбережений на вкусную хорошо приготовленную еду от Герцога, хотя обычно питался чем попало: от консервов до воздуха (читать: голодал днями напролёт и считал это нормой, пока не сваливался с ног в прямом смысле слов). Особенно тщательно следил за временем приёма пищи: на фабрике нет окон, как и настенных часов в каждой комнате, понять, какое сейчас время суток, практически невозможно, поэтому даже стал носить старинные наручные часы, чтобы заставлять ослабшего Итана есть вовремя. Однажды, когда Итан уже стал сам таскаться по всей фабрике, не испытывая упадка сил, Карл устал это делать, и тогда сам Итан стал напоминать об обедах и даже носить перекусы ему в лабораторию. Хайзенберг противился, рычал, как дикий зверь, даже закрывался на ключ — так странно ему было осознавать, что кому-то правда есть до него дело — но в итоге сдался, позволяя Итану время от времени утаскивать себя в импровизированную столовую, которой отродясь не было на его фабрике, но с появлением нового жильца как-то образовалась, и приносить перекусы прямо во время работы над очередным «творением гения».       Всё стало очень странно, когда Карл после того, как обнаружил, что Итан вечно мёрзнет и ходит по фабрике с мертвенно ледяными руками, умудрился провести на верхний этаж, где койки, воздушное отопление по трубам от плавильных печей на нижних этажах. С другой стороны, Хайзенберг предпочитал лишний раз не думать — в принципе ни о чём не думать. Он просто давно хотел провести тепло наверх, а сейчас вот ещё одна причина это сделать подвернулась.       Не хотел он думать и о том, что будет дальше. Рациональная часть Хайзенберга, руководившая им всю деревенскую сознательную жизнь, твердила ему о том, что всё это не продлится долго. Итан не пленник этой фабрики и не должен им стать. Итан никогда не останется на фабрике навечно, он обязательно уйдёт к Розе. Никому нет дела до тебя, Карл Хайзенберг, никто не положит всю свою жизнь на алтарь заботы о тебе и существования в железной пропахшей маслом и дымом коробке. Эмоциональная же его часть, возродившаяся в нём спустя столько долгих лет, молила о том, чтобы Карл отлил замок побольше и повесил его на главные ворота фабрики — ни войти, ни выйти.       Карл метался из стороны в сторону в своей душе, теряя покой, иногда срываясь на Итана, который после такого исчезал где-то в металлических лабиринтах. Нет, разумеется, ничего, что происходит на фабрике, не остаётся без внимания Хайзенберга, но тот не хотел дотошно следить за каждым шагом Уинтерса. Во-первых, ему не было до этого дела — хотя он всё равно слишком часто проверял, не зашёл ли случайно Итан туда, где шатаются его железные солдатики, — во-вторых, если Итан покинет фабрику, Хайзенберг сразу же узнает об этом. Но Итан никогда больше не пробовал сбежать, то ли непроизвольно, то ли нарочно оставаясь узником железных стен.       Тем не менее, тяжёлый разговор им двоим всё равно предстоял.       — Карл, — тихо окликнул его Итан, сидевший в уютном кресле в углу одной из комнат лабораторий и наблюдавший за чужой работой.       Хайзенберг не любил, когда его отвлекали от дела, но Итан, внимательно наблюдавший всё это долгое время, уже научился определять моменты, когда того можно и нужно оторвать от расчётов и схем — перегрузиться мыслями голова может и у такого гения, как Карл Хайзенберг, всем рано или поздно нужен отдых.       — Да, Итан?       Как-то Карл пропустил тот момент, когда они стали настолько близкими друзьями, чтобы звать друг друга просто по именам.       — Так что ты решил с тем... вопросом? — издалека начал Уинтерс, его расслабленная поза сменилась на собранную, выражая внимание.       — Что ты имеешь в виду? — уточнил Карл, голос которого не выражал ни капли заинтересованности, но сердце уже подскочило к горлу, срываясь в бешеный темп.       Он прекрасно понимал, о чём Итан говорил и что хотел услышать. Вот он, момент разрушения хрупкой идиллии. Хайзенберг слышал, с каким треском она прямо сейчас разбивается о реальность.       — Что ты хочешь делать после того, как ты избавился от Миранды?       Карл застыл. Он всё ещё не знает ответ на этот вопрос. Он слишком боялся перемен, чтобы найти в себе силы вылезти из железной коробки, подобной панцирю, которую сам для себя же и построил.       Итан терпеливо ждал ответ, сверля взглядом напряжённую спину.       — Карл?..       — Я не знаю! Ничего! — выпалил на одном дыхании Хайзенберг, вскакивая из-за рабочего стола и во все глаза смотря на ошалевшего от такого поведения Итана. Слишком долго всё это копилось в нём, чтобы он смог это удержать, не выплёскивая гнев на кого попало. — Ничего, блядь, не хочу!       — Карл...       — Отъебись, Итан, Миранды ради, — злобно прошипел Карл, взмахом рук открывая в полу дыру и позорно ретируясь на нижние этажи по левитирующему железному металлолому.       Следующие сутки Хайзенберг проводит в окружении солдат, одинокий и голодный, не в силах противостоять соблазну — или подсознательному страху — каждые пять минут проверить наличие Итана на верхних этажах фабрики. Впрочем, что удивительно, Карл поймал себя на мысли, что если Итан всё-таки рискнёт сбежать, он не будет ему мешать. Хайзенберг понимал, насколько тупо и по-детски себя повёл — привет леди Димитреску, которая постоянно называла его ребёнком, и ведь не зря — и из-за этого ему было стыдно. Наверное, Итан тоже теперь думает о том, насколько же Карл глупый ребёнок, осуждает его за эмоциональность. Хотелось выть от одиночества.       Итан же слонялся в безделии по верхним этажам фабрики, пытаясь понять, что сделал или сказал не так, анализировал поведение Карла. На самом деле, все ответы на поверхности: какому человеку захочется добровольно ступать в неизвестность, роль которой для Хайзенберга играл весь остальной мир? Карл не помнит абсолютно ничего о том, что было до деревни. Его, конечно, можно было бы оставить и дальше жить на изолированной фабрике, играться с роботами из трупов и оставаться в недосягаемости для остального мира, представляющего большую опасность для неизвестных науке существ, как Карл. Но Итан чувствовал ответственность за него, он был должен своему новому — другу? знакомому? — за спасение своей шкуры. А ещё Итан привязался. У него ведь нет больше никого из близких, кроме Розы, Мия мертва. Но Роза — маленькая, хрупкая дочка, которую нужно защищать от всего на свете. А Итан уже давно исчерпал свой душевный запас сил на защиту и войну за своё счастье.       Итан решил, что попробует уговорить Карла. Попытка ничего плохого не сделает. Он бы уже летел сломя голову на нижние этажи, если бы не отрезвляющее эту самую голову отсутствие пистолета с патронами или хотя бы ножа — а нижний этаж кишмя кишит солдатами.       Остаток дня они провели порознь, Итан слонялся по безопасной части фабрики, даже зашёл в лаборатории и осторожно осматривал последние рисунки Карла, в которых мало что понимал, но угадывал художественные таланты, а сам Карл проверял механизмы у солдат, что на самом деле давно должен был уже сделать, да всё никак руки не доходили. В итоге Карл поднялся в лаборатории, использовав лифт, а Итан, добро улыбнувшись, предложил поужинать, ведь тот целые сутки ничего не ел. Иллюзия идиллии была быстро восстановлена.       Итан уже ушёл спать, а Карл вновь засел в лабораториях, когда раздался оглушительный гул, как от лопастей вертолёта. Он длился довольно долго, но Итан решил не придавать этому значения — мало ли, что там творит Хайзенберг в своей лаборатории — и постараться уснуть. Темноту комнаты разрезал бегающий по стенам свет переносной лампы, словно её держали на бегу. Неожиданно появился Карл, взмыленный, запыхавшийся, в его руке что-то стеклянно сверкнуло.       — Прости, Итан. — шепнул он, и игла больно уколола Итана в шею, погружая мир во мрак беспробудного сна.