Я понял. Это ты

      Метро. Звук быстрого приближения поезда. Поезд тормозит, двери открываются. Вагон изнутри новый, чистый, с белыми стенами. Округлые двери, тихо отъезжающие, когда пропускают пассажиров, — жёлтые. Жёлтая поверхность более истёрта, покрыта сколами, чем белая. Сиденья похожи на дешёвые детские игрушки, пластмассовые. Голубые, полностью изъеденные короткими и длинными царапинами. Поручни железные, холодные. В тёмных оконцах мелькают станции, но мелькают настолько быстро, что ничего не разобрать. Ни людей, ни вывесок, ни электрического табло. Всё сливается в пёструю, смазанную картинку, мелькает в овальных окнах и остаётся позади. Проехав несколько станций, поезд заезжает в тоннель. За овальными окнами колышется тьма, редко прерываемая красными и синими огоньками. Пятки начинает что-то щекотать. На полу прорастают цветы, трава. В зелёном ковре светятся жёлтым одуванчики и календула. Неожиданно проросшая травушка цепляет взгляд, притягивает. Колышется от несуществующего ветра, щекочет босые ступни. Жёлтые двери разъезжаются, в вагон вваливается огромный кусок копошащейся темноты. Перекатываясь, он приземляется рядом, наблюдает за травой. Темнота превращается в силуэт мужчины под сорок, со шляпой, тростью и в пальто. Медленно, по крупицам, перетекает в очертания женщины, с маленькой сумочкой, в летящем платье по колено. Далее следует подросток с огромным рюкзаком, длинными пальцами и сгорбленной спиной. Тьма копошится, принимая очертания разных людей. У всех силуэтов есть глазницы. Чёрные, крупные углубления. Но нет глаз. Все силуэты чёрные, нечёткие, с неровным, плывущим контуром. Расплываются, если присмотреться. Тьма принимает свой изначальный вид и начинает покрываться мелкими, едва видными, линиями. Линии краснеют, а трава подле тьмы начинает чернеть, скукоживаться, увядать. Чем больше цветов и травинок склоняют головы, тем ярче краснеют линии. Линии превращаются в глубокие раны со рваными краями. Некоторые начинают кровоточить. Тьма поворачивается, и насквозь прожигает взглядом глубоких, пустых глазниц. Под ними промелькнуло очертание злобной ухмылки. Из ран выстреливают длинные, острые щупальца и вгрызаются в плоть.       Я понял. Это ты.

***

      Рюноске дёрнулся, и открыл глаза. Заспанный, но уже напуганный взгляд встретился с крючком, прибитым к двери. Рюноске точно помнил, что вешал плащ на этот крючок. Повертев глазами, глянув вниз, Рюноске обнаружил, что плащ играет роль одеяла. Плед, который хорошо справлялся с этой ролью до него, лежит в углу комнаты, смятый в кучу. Рюноске выдохнул, приобнял плащ, немного успокоился. Он потерял счёт дней, когда ему снились интересные, немного странные, игнорирующие законы физики, сны. Не так давно ему приснилось кукурузное поле, обычное поле, только располагалось оно под гладью розовато-винного, безоблачного неба. Копошащиеся тьма появилась сверху, накрыла Рюноске быстро, выжигая все растения на своём пути. Был ещё сон с бесконечной водной гладью, и постоянной болью в мышцах. Рюноске плыл, хотел уплыть, но тьма вонзилась в него снизу, из-под толщи воды. Быстро и стремительно. Рюноске глянул на выцветший циферблат часов. Время уже поджимало, а сегодня предстоит много работы. Задумываться о странных снах и перемещение плаща не было времени. Сначала быстрое задание неподалёку от здания мафии, разминка. Потом следует зайти к Мори и выяснить, что далее делать с Кёкой. Рюноске поморщился. Само наличие Кёки рядом вызывало у него неприятную ностальгию, покрытые горечью воспоминания. Отогнав навязчивые картинки в самый дальний угол памяти, Рюноске вылетел из квартиры.       Свежий, влажный воздух ударил в нос, Рюноске прокрутил ключ в замочной скважине. В голове крутился план на сегодня. Все задания, которые Рюноске выполнял по утрам однотипны, давно приелись. Время, проведённое за уничтожением вражеских организаций, пролетало быстро, не задерживаясь. Грязные полы, выстрелы, истошные крики, железный запах крови и влажный воздух на выходе из горящего здания — всё смешалось в одну мутную реку и текло своим чередом. Рюноске видел не людей перед собой, а безликих силуэтов. Без особенных черт лица, без рта и носа. Единственное, что Рюноске видел чётко, так это глаза. Полные ужаса, молящие о пощаде, обычно карие или голубые. Рюноске же смотрел сквозь зрачки и видел то же лицо, как у тьмы из снов. Без примет, но с глубокими, пустыми глазницами.       Крики, крики, сплошные крики. Рюноске устал от них, неимоверно устал. Голова раскалывалась, глаза слезились от дыма. Рюноске вышел из горящего здания и медленно, прячась в тени, отправился обратно к зданию мафии. Тёмные дворы, запах мусора и грязные кошки — всё навевало воспоминания, которые Рюноске упрямо отгонял, старался игнорировать. Над ухом пищали комары, на соседней улице бушевал женский крик и плач ребёнка. Добравшись до здания Рюноске сразу отправился к Мори. Задание он выдал простое: наблюдать, как Кёка поведёт себя на очередной перестрелке. Рюноске остановился перед лифтом, параллельно вспоминая путь до места перестрелки. Несколько дворов, аллей, спусков по лестницам и подъёмов по ним же. Железные двери медленно открываются, пропуская его внутрь. Последний этаж. Подвал, в воздухе стоит запах сырости, плесени, мертвечины. Вдоль стен, обильно сыплющихся краской, тянутся клетушки, одна не отличимая от другой. Около одной из них Рюноске останавливается, медленно поворачивает ключ в замке. Входит, недовольно зыркая по сторонам. Клетка маленькая, неудобная. Прутья в некоторых местах ржавые, со стены осыпается краска. Кёка сидит в дальнем углу, теребит край кимоно и сверлит пол безжизненным взглядом. Рюноске кашлянул. Кёка медленно повернула голову, обратив мёртвый взгляд на Рюноске.       Рюноске открыл рот, чтобы приказать Кёке следовать за ним, но мысль ускользнула, не оставив следа. Перед глазами всё поплыло, превратилось в кашеобразную массу, вспенилось. В груди возник комок, мешающий вздохнуть. Резко зачесалось всё тело, в ушах загудело. Внутри головы всё сжалось в плотный клубок, завибрировало, запрыгало, больно ударяя по черепу. Желудок подпрыгнул, тошнота подкатила к горлу. Среди всего этого беспорядка Рюноске углядел только яркий, неожиданно возникший испуг в глазах Кёки. В следующий момент перед Рюноске всё выцвело, потемнело. Остались только нечёткие силуэты, кусочки цвета и света, обрывки звуков. Лёгкие сжались, отказываясь перерабатывать кислород. Мысли отключились, освобождая пространство в голове ноющей боли. Рюноске потерялся в темноте перед глазами, не успев даже испугаться.       — Ты что творишь?! — Знакомый голос.       После крика Рюноске начал выплывать из темноты. Постепенно силуэты перед глазами обрели расплывчатые очертания, цвет. Тьма расступалась, но перекочевала в сознание. Рядом с ноющей болью в голове поселилось нечто чёрное, мутное, массивное. Оно медленно копошилось, оседало на стенки черепной коробки, не давая мыслям собраться воедино. Рюноске видел, но не мог быстро сообразить, кто или что перед его глазами. Лицо Кёки он узнал секунды с двадцатой. Настолько испуганный взгляд Кёки Рюноске видел впервые. Ткань кимоно, прикрывавшая плечо Кёки, медленно опустилась на пол. Шуршание ткани прорезало густую тишину, стоящую в комнате. Рюноске глянул на плечи Кёке и с удивлением обнаружил, что они обвиты расёмоном. До Рюноске медленно дошло, что девочка полностью обнаженная. Медленно повернув голову вправо, Рюноске обнаружил там разъярённого Чую. Холодок пробежался по коже, и только тогда Рюноске осознал, что сам обнажён. Немая сцена. Расёмон держит нагую Кёку, Чуя готовиться запустить в Рюноске чем-то тяжёлым, а сам Рюноске слишком вяло мыслит, чтобы полностью осознать происходящее. Тугой клубок мыслей сжался, давя на виски невыносимой болью. В ушах гудит и пищит, перед глазами летают полупрозрачные цветные пятна. Рюноске оступился и чуть не упал, но вовремя схватился за прутья клетушки.       — Отпусти… Пожалуйста! — Сиплый голос Кёки разбил тишину вдребезги.       Рюноске вяло, медлительно глянул на неё и обомлел. Расёмон потянулся к шее девочки, хотя Рюноске и не думал о подобном. Ошарашенным взглядом Рюноске наблюдал, как Расёмон опутывает и сжимает горло Кёки. Взгляд Рюноске заметался, наткнулся на собственные руки. Ладони быстро порылись копошащейся тьмой, беспросветной чернотой. Она перетекала по крупицам, чётко прорисовывая то один палец, то другой. На черноте появились едва заметные линии, опоясывающие её вдоль и поперек. Линии стали более яркими, начали отдавать алым. Рюноске перевёл испуганный взгляд на Чую. Глаза того метали молнии, рот открывался и выбрасывал в воздух восклицания. Но в ушах стоял гул, Рюноске ничего не мог разобрать. Он открыл рот, чтобы крикнуть «я не могу им управлять», но получил здоровенный кусок цемента, прилетевший прямо в лицо. Краем глаза Рюноске заметил, что расёмон ослаб, и Кёка медленно опустилась на пол клетки, подобрала кимоно и вжалась в угол. Сам же Рюноске закрыл глаза, отдаваясь полной черноте с привкусом крови.       Я понял. Это ты.

***

      Рюноске пришёл в сознание. В голове поселилась невидимая стая комаров. И гудела, гудела, гудела. Гул давил на виски, затылок, продавливал вмятины со внутренней стороны черепа. Веки дёрнулись, медленно поднялись, но, ослеплённые резким, холодным светом резко опустились. Глаза уловили лишь расплывчатые пятна, отдалённо напоминающие знакомые фигуры. Во рту сухо, по желудку прокатились волны. Хочется есть, но больше хочется пить. Всё тело, каждая клеточка, изнывала ноющей болью. На языке появился железный привкус крови. Рюноске снова попытался открыть глаза. Свет резал их беспощадно, но Рюноске удалось разглядеть прутья небольшой клетушки, в которой он лежал. Чуть дальше неё, за круглым столом сидели несколько размытых фигур. Гул в ушах усилился, надавил на виски с удвоенной силой, когда Рюноске постарался разобрать, что они говорят. Он прикрыл глаза, расслабился, стараясь игнорировать боль, которой пропиталась каждая клеточка организма. Постепенно гул в ушах начал отступать, и Рюноске удалось уловить отрывки фраз.       — Да он её чуть не…       — Он не может контролировать…       — Но он нужен. Запрём тогда…       От обрывков разговоров голова заболела ещё сильнее. Рюноске поморщился и гул снова вернулся на своё место. Рюноске поднял веки, попытался рассмотреть фигуры за столом, но видел лишь расплывчатые, водянистые пятна с неровным контуром. Рюноске медленно перевёл взгляд на ладони. Грязная кожа, виднеются ссадины, но никакой черноты. Рюноске рвано выдохнул, пытаясь собрать все воспоминания воедино, но выходило плохо. Картинки из памяти постоянно улетучивались, размазывались, забывались. Рюноске прикрыл глаза, расслабился и наблюдал за бурыми, синими и зелёными пятнами, летающими во тьме. Тело продолжало ныть, гул в ушах стал только громче. Рюноске ощутил мягкость и неровность пола под собой, но веки подниматься не желали. Рюноске поплыл по реке из густой массы, всё глубже и глубже проваливаясь в сон. Ноющая боль откатила от тела, уступая место расслабленности. Гул в ушах приутих. Рюноске почти провалился в густое месиво сновидений, как его на поверхность вытянул холодный голос.       — На нижний этаж его. Аккуратней.       Рюноске распахнул глаза, но заспанные зрачки увидели лишь мутноватый силуэт. Узнать, кто это, Рюноске не смог. Он хотел было крикнуть, расспросить обо всём, что не сохранила его память, но почувствовал сильный недостаток воздуха в лёгких. Горло передавило. Рюноске спешно протянул руку и понял, что на горло ему давит расёмон. Страх парализовал тело, а в глазах силуэта заплясали холодные, надменные смешинки. Клетушку кто-то потащил, но у Рюноске всё поплыло, растянулось, размылось перед глазами. Потолок слипся и поменялся местами с полом, стены закружились. Рюноске аккуратно, излишне медленно, обхватил рукой прутья клетки, чтобы иметь хоть какую-то опору. Мир вокруг выцветал, покрывался чернотой, мутнел. Рюноске закрыл глаза и поплыл по тому же пути, из которого его так неожиданно выдернули. Чернота заволокла пространство вокруг, Рюноске провалился в судорожный, беспокойный сон.       Он то засыпал, проваливался глубже во тьму, то выныривал в слепящую реальность, просыпался. В голове по-прежнему стоял гул, давил на виски. Глаза слезились, холодный свет их резал. Холодное свечение ламп сменилось на тёплое и приглушённое, но ощущение рези в глазах не уходило. Рюноске изредка поднимал веки, улавливал размытые пятна за прутьями клетушки и опускал их вновь. Только одну фигуру он узнал, смог разглядеть. «Гин, Гин, Гин» — шептал он сухими, с плешками засохшей крови, губами. Горло обжигала жажда, слова прерывались хрипами. Гин растворилась так же неожиданно, как и проявилась. Больше размытых фигур по ту сторону клетки Рюноске не заметил. Он остался наедине с гулом в голове и резью в глазах.       Рюноске открывал глаза, сипел, онемевшие пальцы тянулись к прутьям, но уставали на пол пути, опускались на пол. Рюноске вновь проваливался в густой, полный мрака, сон. Во сне что-то появлялось, ходило, мерцало, но углядеть этого Рюноске не смог, лишь чувствовал присутствие. За спиной кто-то дышал, сверху кто-то наблюдал. Под чёрным пространством точно кто-то прятался, и как только Рюноске пытался обернуться, веки сами собой распахивались. Глаза слезились от встречи с приглушенным светом. Рюноске пытался осмотреться вокруг, но не видел ничего, кроме ржавых прутьев и обшарпанных стен. Редкие мысли в голове начинали мутнеть, Рюноске устало опускал веки и проваливался в сплошной мрак. Опять ощущение присутствие кого-то, и всё по кругу. Рюноске потерялся во времени, не мог вспомнить, как оказался здесь. Реальность перетекала в сон, сон — в реальность, они стали неотличимы друг от друга. Ему снилась клетка, ржавые прутья и собственные ладони, полностью съеденные копошащейся тьмой. Рюноске поднимал веки и не видел ничего, кроме сплошного мрака. Он проспал, или не заметил, когда в клетушке появился замызганный матрац и алюминиевая плошка со ржавой водой. Расёмон порой сдавливал кисти рук так, что доползти до плошки не представлялось возможным. Рюноске всё ещё пытался управлять расёмоном, хотя мутная мысль о том, что он больше не хозяин своей способности, сидела в голове давно.       Один раз фигура, стоящая по ту сторону клетушки, щёлкнула замком. Сухое, лишённое эмоций «выходи». В мутных мыслях Рюноске не было ни имени фигуры, ни чётких воспоминаний об её облике. Сплошные цветные пятна, размытые силуэты. Рюноске послушно плёлся, оступаясь на каждом шагу. Перед глазами то плясали искры и цветные пятна, закрывая обзор перед собой. То темнота сгущалась перед глазами, сжирая действительность, застилая всё собой. Рюноске пару раз падал, ударялся коленями о бетонный пол, хрипел. Расплывчатая фигура рядом останавливалась и молча ждала, пока Рюноске поднимет своё исхудавшее тельце. Воздух на улице стоял густой, тяжёлый, Рюноске сразу и не заметил, что вышел из здания. Бетонные постройки, размытые фигуры, мутные воспоминание о детстве, режущие пространство крики и железный запах крови — всё смешалось в бесконечную вереницу, давило тяжким грузом на Рюноске. Он облегчённо выдохнул, когда замок на его клетушке защёлкнулся. Расплывчатая фигура, тихо ступая, ушла. Рюноске так и не вспомнил, кто это был. Перед глазами всё ещё маячили кадры недавно ушедших секунд. Расёмон, полностью подчинившийся размытой фигуре, «играл» с человеческими телами умело, окропляя ладоши Рюноске кровью. Рюноске, лишившийся осознания происходящего, удивлённо таращился на свои перепачканные кровью ладони. Расёмон, тем временем, рвал человека под командованием размытой фигуры с холодным, надменным голосом. Позже Рюноске додумался протереть руки об штаны, но безмолвное воспоминание, стояло перед глазами.       Дни слипались в недели, недели в месяцы. Рюноске мог прометаться в тёмном, бесконечном сне, ища там выход, целую неделю. После с удивлением открыть слезящиеся глаза и не смыкать их дней шесть. Понятие времени для Рюноске испарилось, улетучилось, будто его никогда и не существовало. Рюноске мог ночи на пролёт таращить глаза в темноту, желая найти ответ на не существующий вопрос. Но вместо ответа обнаруживал, насколько же сильно может жечь глаза. Заснуть не получалось, глаза слезились, и их жгло так, будто засыпали перца. Рюноске пытался перемещаться по клетке, но тело, слишком грязное и тяжёлое тело, двигалось упрямо. Голова, налитая свинцом, с гудящими мыслями не могла осознать всей картины в целом. Мысль о побеге пришлось отложить, когда расёмон стискивал грудь так, что Рюноске не мог вздохнуть. Рюноске развязной походкой переваливался из одного угол в другой, борясь с темнотой в глазах. Она рано или поздно побеждала, Рюноске проваливался в беспокойный сон, но ненадолго. Звук ключа раздавался всё реже и реже. Обычно фигура стояла, изредка давая скупые порции еды, к которым Рюноске почти не прикасался.       — Эй! — Неожиданный, малознакомый голос. — Акутагава… Ты живой?       Тяжёлые веки медленно поднялись, обнажая слезящиеся, красные глаза. Заспанные зрачки выслеживали фигуру за прутьями. Фигура приобрела более чёткий контур, цвет, но память опаздывала. В гудящей голове Рюноске не смог отыскать имя этого человека. Робкий взгляд, неровная чёлка, подтяжки… Воспоминания вертелись рядом, но не могли пробиться сквозь гул и мутные мысли в голове. Человек что-то шептал, но так тихо и робко, что Рюноске и не силился разобрать. У человека в руках что-то блеснуло. Рюноске пригляделся, и заметил ключ. Взгляд зацепился за него, перескочил на лицо человека, скользнул обратно. Человек просунул ключ в скважину, неловко повернул. Скрежет открывающегося замка отдавался гулом в голове Рюноске. Он выпрямился, хотел выбежать за дверь, но в глазах потемнело, Рюноске осел. Человек забежал в клетушку, сел рядом с Рюноске, закинул его руку себе на шею и помог встать. Рюноске, глядя человеку прямо в лицо, неожиданно вспомнил, кто он.       — Ацуши… — Осипший голос, буквы вылетали раздельно, тихо. Ацуши поджал губы и поднёс к ним палец, призывая к тишине.       Рюноске послушался. Ацуши двинулся из клетки по бесконечным тёмным коридорам. Часто он терялся, и Рюноске протягивал дрожащий, сухой палец в сторону нужного коридора. То и дело Рюноске шептал «стой», рвано выдыхал, пытался отдышаться, глотал ртом воздух. В глазах темнело, в темноте взрывались красноватые искры, заслоняющие обзор. Рюноске облизывал пересохшие губы и двигался дальше, с трудом переставляя тяжёлые ноги. Ацуши останавливался, когда Рюноске просил, но зрачки его боязливо метались. Ацуши, весь чистенький, ухоженный, слегка напуганный, тащил рядом с собой грязного, с разводами своей и чужой крови на бледных щеках, Рюноске. Последний часто сдирал тонкие корочки с губ, слизывал кровь и мечтал о бутылке воды и небольшой порции свежего воздуха. Как только перед ребятами замаячила чёрная, незаметная дверь, Рюноске облегчённо выдохнул. Пара шагов, скрип не смазанных петель, и порция свежего воздуха залетает ему в лёгкие. Мутные мысли очищаются с каждым вдохом и выдохом, боль отступает от висков. Влажный воздух нежен, смягчает жжение глаз. Рюноске медленно закрывает глаза и отпускает Ацуши. Вдыхает полной грудью. Хорошо.       — Тебе плохо? — Зрачки Ацуши мечутся, не зная, куда себя деть.       — Риторический вопрос? — Усмехается Рюноске, отводя усталый взгляд и медленно оседая по стене. — Говори, кто и зачем за мной послал.       — Дазай, — Ацуши заметил, как дёрнулся Рюноске после этой фразы, — он откуда-то узнал, что с тобой и… — Ацуши поморщился. — В общем, тебе предлагают работу в агентстве.       Рюноске закатил глаза, тяжело выдохнул. Желание устроить бурю возникло у Рюноске глубоко, и разрасталось стремительно. Рюноске умело его подавил. Решил, что с этим разберётся позже, когда появятся силы разобраться с чем-либо. Сейчас его беспокоила только одна проблема. Жажда терзала горло изнутри, оставляя кровавые порезы. С трудом разлепив глаза, Рюноске одними губами проговорил:       — Пить.       — Тут недалеко, пойдём, — речь Ацуши сбивчивая, с неловкими заиканиями.       Рюноске шатко встал, опёрся на подоспевшего Ацуши. Ребята двигались медленно, Рюноске еле-еле передвигал ноги, то и дело останавливался, чтобы перевести дух. Ацуши послушно стоял рядом, кусая губы и боязливо озираясь. Рюноске двигался с прикрытыми глазами, наблюдал за летящими пятнами в полной темноте. Он не уловил моменты, когда они успели миновать несколько лестничных пролётов, пару тенистых аллей и спуститься в какой-то парк. Рюноске приоткрыл глаза, и с удивлением обнаружил себя посреди огромного прибрежного парка. Страх, что его, убийцу, обнаружат в таком состоянии посреди парка парализовал мутные мысли. Ацуши же, наоборот, двигался максимально спокойно. Ребята уселись на лавочку, у Ацуши в руках образовалась сумка. Оттуда появилась спасительная для Рюноске бутылка воды. Страх отступил, мутные мысли расступились, осталась только оголённая жажда. Рюноске выдул пол бутылки, периодически утирая струю с подбородка, причмокивая. Мутная плёнка практически слезла с мыслей, Рюноске впервые за последние месяцы почувствовал не только жажду, но и голод. Рюноске краем глаза углядел своё размытое отражение в прозрачной поверхности бутылки. Осунувшееся, бледное лицо. На щеках и шее виднеются разводы крови и ранки, покрытые толстой корочкой. Безжизненные глаза, тёмные синяки под ними. В таком виде его мало кто узнает.       — Как мало человеку для счастья надо, — сказал Ацуши, глядя на светившиеся после воды глаза Рюноске. — Рю, людей нет, давай к берегу спустимся. Там хорошо.       Рюноске обомлел. «Рю» его не называла даже сестра. Он с удивлением таращился на Ацуши, гадая, чем его опоили или где он потерял инстинкт самосохранения. Ацуши же явно не понимал, что сказал не так. Рюноске перевёл медленный взгляд на полупустую бутылку. Нет этикетки, только прозрачный пластик. Взгляд пошёл дальше. Красная крышка от бутылки. Грязные ботинки, просящие каши. Их уже не отчистить. Ровная, тёмная поверхность асфальта. Чёрные перила, ограждающие проход к берегу. И огромное водное пространство, расстилающееся на много километров вперёд. Не так, что-то здесь не так. Не так с Ацуши, который потерял инстинкт самосохранения, не так с бесконечной водной гладью, не так с пластиковой бутылкой без этикетки, с красной крышкой. Рюноске глянул на воду через горлышко бутылки. До него докатилась первая, свежая мысль, что всё это — сон. Вот по этому рядом нет людей, а Ацуши ведёт себя неестественно. Порыв свежего, влажного ветра чуть не сдул мысль о сне, но она сидела плотно, слегка надавливая на виски. Раз сон, то Рюноске должен проснуться в грязной клетке, а в миске будет стоячая вода с привкусом железа. Рюноске поморщился, завинчивая крышку на горлышке бутылки.       — Спасибо, — сказал он, передавая бутылку Ацуши, — пойдём.       Ацуши бросил бутылку в сумку, оглянулся, а Рюноске уже мчался к берегу. Свинец в ногах Рюноске почти растаял, всё тело стало легче, чище. Думалось легко, а мысли проскакивали быстро, одна свежее другой. Грязные ботинки громко топали по асфальту, оставляя влажные следы. Рюноске, несмотря на волны, прокатывающиеся по желудку от голода, бежал сломя голову, к морю. Его занесло на повороте, он схватился за чёрные перила и сбежал по ступенькам, перепрыгивая по три за раз. На серой плитке виднелись влажные следы и частички грязи. Рюноске бежал и бежал, подставляя грязное лицо к чистому и свежему ветру. Ацуши, давя улыбку, бежал за ним. Преодолев пару длинных аллей, сбежав по немалой куче ступенек, Рюноске остановился у начала песка. Ацуши затормозил неподалёку, внимательно глядя на Рюноске. Тот снял ботинки, и прошёлся босым по холодному песку. Ацуши последовал его примеру. Рюноске стоял у края воды, закрыв глаза, медленно вдыхая и выдыхая солёный, влажный воздух. Он покачнулся, Ацуши вовремя подхватил его. Рюноске открыл глаза. Рассвет уже занимался, на набережной не души, если не считать его и Ацуши. Последний смотрит на Рюноске встревоженно, выдавая, что он — всего лишь сон, иллюзия, не более. Боль на висках усилилась, Рюноске потёр их. Резкий порыв ветра снёс все мысли, поворошил песок. Рюноске глядел на начинающийся рассвет над водной гладью. Такая прекрасная минута. Рюноске догадывался, что именно сейчас он проснётся в грязной клетушке. Но ничего не происходило. Он с вопросом поглядел на Ацуши, почесал щеку и уставился на свои ладони. Привычную поедающую, копошащуюся тьму он не обнаружил. Вместе неё на грязных ладонях появлялись ранки, из некоторых начина появляться кровь. Но не каплей, бегущей вниз, а желеобразной массой, медленно выходящей. Рюноске крикнул «Беги!», хотя подозревал, что уже опоздал. Перед глазами всё окрасилось в красный, Рюноске не смог вздохнуть. Мысли помутнели, спутались, их пронзил крик, исходящий от кого-то рядом.       Я понял. Это ты.