Ещё один день перед смертью

— А-ах!.. С уст срывается короткий стон, и Эркель в ту же минуту чувствует, как его рот зажимают тёплые чужие крепкие руки. Пальцы несколько болезненно сдавливают челюсть, да он и сам сжимает зубы, искусывая собственный язык до крови. Верховенский наклоняется над скованным в движениях юношей, как змей касаясь совсем мимолётно, буквально только задевая рубашкой его обнажённую спину, скользит языком по уху, прежде чем поцеловать его и склонить голову. — Что я тебе говорил? – этот пьяный шёпот раздаётся совсем рядом, и тут же на влажную щеку приходится разогревающий поцелуй. Хватка слабеет и пальцами он проводит по шее, заставляя изнывать от таких контрастно лёгких прикосновений. — Быть пот-тише. Голос неприятно предательски дрогнул. Эркель ощутимо слышно сглотнул собственный страх. Странное чувство. Всплеск адреналина, в первую очередь вызывающий отторжение, но после обманчивое наслаждение тяжёлым грузом внизу живота, заставляет табун мурашек пробежаться по спине и легко задрожать под властными движениями Пьера. Студент прямо кожей чувствовал, как на губах шатена расцвела довольная улыбка, он совершенно чётко представлял себе, как он хищно облизнулся, не забывая подразнить горячим дыханием у самых губ, но так и не поцеловав. Подлец. Очередной свист в воздухе заставляет его инстинктивно сжаться, но тут же растаять от обманчивого тепла, заставляющего его сгорать в следующие же секунды. — Пётр Степанович! – не выдерживает он, вскрикивая. Кажется, Пьер на секунду прекратил свои издёвки, неосознано давая пару секунд на отдых, во время того, пока он пытался переварить обращение к себе. — Но как же мне молчать, когда Вы..! – Эркель заикнулся, силясь сдержать позорно сбегавшие по щекам слезы. — .. Так больно меня бьёте..! Юноша разворачивает голову. Ничего не видит из-за дряной повязки на глазах, но заметно хмурится, прикусывая губу с внутренней стороны. Он ничего не видит, тем не менее может отлично представить перед собой создавшуюся картину. Пётр Степанович словно бы застыл на какое-то время, стоя и утопая на коленях в измятой постели. Рубашка уж наполовину выправлена из брюк совсем неаккуратно, ни о каких элементах украшения вроде галстука-бабочки и речи идти не может, грудь тяжело вздымается, руки нетерпеливо сжимают орудие сегодняшних издевательств. На секунду Эркелю даже показалось, что он услышал, как его мучитель раздражённо сжал в руках плеть и заскрипел губами. Заместо ответа, по спине приходится очередной удар, который заставляет Эркеля взвыть, выгнуться и уткнуться носом в постельное бельё, в данную минуту отдающее более заметным ароматом вишни, а не характерного ей стирального порошка. — Ты же сам просил. – наконец послышался внятный ответ, напоминающий о правде. — Я у тебя поинтересовался о твоих предпочтениях. Ты сказал, что не отказался бы попробовать. Отчего же ты теперь противоречишь собственным желаниям? Ты хотел проявления моего садизма, так наслаждайся им.. Пока я тебе разрешаю, хах. Он сгорает от нетерпения. Кусает губы, выводя плетью узоры на спине. Она холодная, но вызывает сильный жар, стоит ей только мимолётно коснуться уже исполосованной спины. А у Эркеля и язык не поворачивается сказать заветное дурацкое слово, при котором Пётр Степанович бы совершенно точно остановился. Он молчит, не в силах признать свою слабость к такому гадкому занятию... Впрочем, по спине и ягодицам приходится лишь ещё парочка ударов, прежде чем революционер одергивает его. Перестук металлической цепи как-то ещё больше подогревает интерес и азарт. Он для удобства переворачивает юношу к себе и дёргает на себя, заставляя подтянуться, как можно ближе, только тому мешают руки. Они прикованы к самому изголовью, отчего создаётся натяжение и студент чуть не задыхается. Эркель тихо кашляет, чувствуя властные прикосновения к своему телу, но нет-нет, слишком сильно, слишком грубо! Цепь натягивается ещё больше, асфиксия вызывает потемнение в глазах, и кажется, если под повязкой он сначала мог разобрать хоть что-то, то сейчас его захлестнула полная темнота. — Перестаньте.. – совсем неразборчиво шепчет он, яро ощущая, что поцелуи только учащаются. Они договорились, они условились. И оттого такое противоречье лишь сильнее заставляет Петра тянуть на себя, искусывать всё его тело, не жалеть его, оставляя горячие багровые следы. — Пётр.. Пётр Степанович! Нет, пожалуйста, хватит! Не надо! – паника охватывает совсем детское тело. Он непроизвольно дёргает руками и ногами, даже теснота в боксерах перестаёт казаться столь ощутимой, когда ну грудь навалилась тяжёлая плита..! Он ничего не помнит, ему больно, ему страшно, ему.. Он хочет закончить! — Красный! – взвыв в слезах от безысходности, наконец вспоминает он "заветное слово", умоляя все высшие силы о конце. Всё тут же ослабевает. Удушье сходит на нет, с рук очень быстро спадают сковывающие его наручники, с глаз спадает лента, и те крепкие мужские руки, что некогда сжимали его бёдра, оставляя грубые красные следы, сейчас, будто пропитавшись страхом, нежно обхватили его тело. Эркель панически утыкается в чужое плечо, находя в своём же мучителе спасителя. Перед глазами предстаёт его размытая фигура, тёмная комната, освещенная лишь слабым светом от пары ночников. Руки беспомощно цепляются за его спину. Юноша, по собственному мнению, с большим стыдом упирается лбом в тёплые ключицы, ещё нервно дрожа, сжимая в пальцах чужую рубашку. — Тише.. Тише, Эркель. Признаю, я перестарался.. – шепчет тёплый голос Верховенского, которому и самому не до веселья. Слишком заигрался, отдаваясь страсти. Слишком задумался, уходя в свои собственные фантазии... — П-простите.. Я думал.. У меня получится... – со значительными остановками шепчет студент, в поисках тепла обнимая его за плечи и целуя в шею. В ту же минуту он чувствует, как и с его шеи спадают последние оковы. Тот ошейник, который совсем недавно он с удовольствием сам надевал, любуясь в отражение, признавая свою раскрепощенность и сексуальность в одном.. Не смог. Пьер старается не касаться пальцами его спины. Разве что совсем чуть-чуть. Отгребает грубым движением руки всё в сторону, подползает немного ближе к изголовью. Эркель тут же плетётся за ним, не имея смелости на слишком долгое время расставаться с его объятиями. Вновь кидается на шею, стоит только Верховенскому поправить подушки для их общего удобства. На секунду в голове студента появляется идея умоляюще-благодарно посмотреть в глаза, но по щекам ещё текут слезы и он не смеет. Со вздохом, Пьер укрывает его одеялом, обнимая за плечи и прижимая к себе. — Тиш-ш-ш... – шепчет он, вытирая неузнаваемо мягкой рукой влагу с чужих щёк. — Тише, свет очей моих, всё позади.. Всё хорошо. Ну всё-всё, успокойся.. Попробовали и забыли, в следующий раз обойдемся чем-то попроще. Юноша уже перестаёт к тому моменту издавать подобие хныкающих звуков и укладывает голову на чужом плече, только иногда подрагивая. Его хватка постепенно слабеет и в конечном итоге он лишь обнимает чужую ладонь, напоследок тепло её целуя. — Можем обойтись.. Гм, я что-то про ш-шибари, кажется читал. Пьер тихо и будто бы снисходительно хмыкает, целуя его в белокурую макушку. — Посмотрим, дурачок... Отдыхай, страдалец мой, я завтра почитаю про твоё шибари. Рука Верховенского касается его светлых волос, в последний раз зарываясь пальцами в взлохмоченные локоны. С уст соскользает усмешка, прежде чем он укладывает свою же голову на его макушку. — Спи... Спи, красный.