Род Поттер и Тайная комната

Чем дальше они отходили от сброшенной шкуры, тем сильнее росло напряжение внутри него, больно скручивая внутренности и разгоняя по венам адреналин с каждым ударом сердца. На коже выступили мурашки, только непонятно из-за чего — страха, холода или предвкушения? Гарри хорошо знал свой характер и даже не отрицал, что немного зависим от адреналина. Это у всех Поттеров в крови, даже у Конрада, что никогда не отказывал своему наставнику в помощи и всегда лез в те места, куда нормальные люди даже нос не суют, поскольку тогда откусят голову. У кого-то больше, у кого-то меньше, но эта зависимость есть и будет у следующих поколений. Это как безумие Блэков, когда те могли ради объекта своего сумасшествия сделать все, что угодно. Та же Беллатрикс Лестрейндж не обращала ни малейшего внимания на жениха, предначертанного ей еще с восьми лет, а вот за Темным лордом гонялась, как голодная гончая за зайцем, и едва ли не вылизывала ему ноги. Андромеда Тонкс ушла из своей семьи ради магглорожденного, отказавшись от любых контактов с родственниками. Альфард Блэк умер в Отделе тайн, проводя очередной эксперимент, который закончился его смертью. Вальбурга Блэк была помешана на чистоте крови и ненавидела магглорожденных той самой черной ненавистью. Не то, чтобы причин для подобного отношения было мало — родившиеся и выросшие по ту сторону барьера зачастую не понимают традиций мира, считая всех чистокровных застрявшими в прошлом маразматиками и тиранами, забыв, что магия ставит свои условия и делает все намного сложнее. Он тоже грешил этим поначалу, но жизнь и обучение в Саду сняло розовые очки, как и необходимость проводить ритуалы дома — как тут остаться идиотом, когда ты должен как минимум четыре раза в год перерезать овце горло, чтобы принести ее в жертву на алтарь? Каждая чистокровная семья имела свои недостатки. Безумие Блэков, помешанность на контроле Малфоев, адреналиновая зависимость Поттеров, жестокость Селвинов, и многое другое. Это то, чем чистокровные платят за силу. Это, и возможность выбора сердцем, когда сила и шансы выживания детей всегда ставится на первое место. — Гарри? — обеспокоенный голос Аноры заставил его встряхнуть головой, прогоняя дурные мысли прочь. — Что-то случилось? — Нет, я в норме. Гарри улыбается, но сжимает палочку чуть крепче обычного. Делает глубокий вдох, ощущая запах сырости и пыли. Он ведь даже не врет, он и вправду в норме. Наконец, миновав ещё один поворот, он увидел перед собой гладкую стену, на которой вырезаны две свившиеся в кольца змеи с поднятыми головками, вместо глаз у них блистали огромные изумруды. Гарри подошёл вплотную. В горле у него пересохло. В этот раз нет необходимости силой воображения оживлять змей — глаза у них и без того горят живым блеском. Гарри теперь уже знал, что делать. Прокашлялся, и глаза-изумрудины, смотревшие на него, замерцали ярче. — Откройтесь! — приказал мальчик низким, тихим шипением. В стене появилась щель, разделившая змей, и образовавшиеся половины стен плавно скользнули в стороны. От ощущения хлынувшей в его сторону магии он едва не задохнулся, ощущая, как та скручивается вокруг него, змеиться и проходится по коже холодной чешуеей, а после, словно в насмешку, ласково треплет его темные волосы. Схожие ощущения были в тот момент, когда он только разбудил камень в Поттер-мэноре, напитав его своей кровью и лишь чудом не умерев от ее недостатка. Разве что более теплые, более нетерпеливые, как поглощающих все и вся огонь, вырвавшийся из-под контроля. Ощущение дома. Не того и не такого, но близкого и по-своему родного, в котором хочется остаться несмотря ни на что. — А тебя сильно приложило, — чуть нервный и одновременно насмешливый голос, поддерживающего его за локоть, заставил его усмехнуться. А после лицо Эдриана разом утратило любой намек на эмоции и оглядел помещение уже совсем другим взглядом. Они стояли на пороге просторного, тускло освещённого зала. Уходящие вверх колонны были обвиты каменными змеями, они поднимались до теряющегося во мраке потолка и отбрасывали длинные чёрные тени сквозь странный зеленоватый сумрак. Сердце его неистово стучало. Гарри вслушивался в холодную тишину. Не затаился ли василиск в тёмном углу за колонной? И где Вероника? Они двинулись между колонн вперёд. Каждый шаг отзывался эхом от перечёркнутых тенями стен. Гарри прищурился, готовый плотно сомкнуть веки при малейшем движении. Каменные змеи, казалось, следят за ними тёмными глазницами. Не раз впереди мерещилось какое-то слабое шевеление. За последней парой колонн, у задней стены, высилась циклопическая, до потолка, статуя. Гарри запрокинул голову, гигантское лицо над ним с обезьяньими чертами и длинной жидкой бородой, ниспадающей почти до самого подола каменной мантии, принадлежало древнему старцу. Из-под мантии виднелись две громадные серые стопы, подпиравшие гладкий пол. А между совсем рядом со стопою без малейшего намека на жизнь лежала закутаная в школьную мантию девушка с каштановыми волосами и плотно сомкнутыми веками. — Вероника, — прошептал Гарри и, бросившись к ней. Заметив струйку крови, текущую от губ вниз, он ощутил, как ему резко стало дурно. — Анора, сделай что-нибудь, пожалуйста! Сестра нахмурилась, но послушно кивнула. Достала свою палочку и мягко взмахнула, прошептав Диагностирующее заклинание. — Она жива, но без сознания и с явным магическим истощением. Сломаны три ребра, одно едва не задевает легкое. Нам лучше как можно скорее показать ее медику, до этого споив Костерост, если мы не хотим внезапно потерять ее по-дороге. Эдриан передал когтевранке сумку с зельями, захваченных с собою. На всякий случай. Вот и пригодились. — А с этой что? — небрежный кивок в сторону лежащей рядом с Никой девчонки. Уизли выглядела неважно — бледная, как мертвец, и такая же неподвижная. Даже вздохов почти не было, а если и были, то такие тихие, что их слышно не было. — Она не очнётся. Тихий голос не принадлежал Аноре, тот был совершенно им не знаком. Гарри выпрямился и, как был на коленях, круто обернулся. Высокий темноволосый юноша стоял, прислонившись к ближайшей колонне, и наблюдал за ними. Контуры его фигуры были странно расплывчаты, словно Гарри видел его сквозь мутноватое стекло. — Ты еще кто такой? — совсем недружелюбно спросил Эдриан, готовый защищать их в случае внезапной атаки. — Меня зовут Том. Том Марволо Реддл, если тебе это, конечно, о чем-то говорит. Это имя не значило ровным счетом ничего. И в тоже время что-то цапнуло на границе сознания, какой-то мутное воспоминание, словно надоедливая мушка, что летает рядом, да поймать ее все не удаётся. Он уже слышал это имя. Так был подписан дневник, так назвали одного из лучших выпускников школы Хогвартс. Но все же это было не то. Гарри точно уверен, он слышал это имя раньше, вот только где? — Что с нашей сестрой? — однако данный вопрос интересовал его намного больше. — И что это значит: она не очнётся? — Она пока жива, — сказал Реддл. — Но только пока. Гарри уставился на него. Том Реддл учился в Хогвартсе пятьдесят лет назад, но здесь он стоял в таинственном, неясно обволакивающем свете ни на день не старше шестнадцати лет. — Ты что, призрак? — спросил Гарри нерешительно. — Воспоминание, — ответил Реддл спокойно. — Полвека был заключён в дневнике. Он указал на огромный палец стопы. Рядом с ним на полу лежал открытый маленький чёрный дневник — тот самый, что они нашли в туалете Плаксы Миртл. На миг Гарри изумился, увидев его, но сейчас его занимали более неотложные дела. — Не ожидал, что в дневнике будет заключён подросток, — небрежно произнес Эдриан, однако его плечи напряглись. — Столько тёмной магии из-за одного только воспоминания... Ты чего-то не договариваешь. Реддл не шелохнулся. В его руках вращалась палочка, которую он не мог не узнать, ведь каждый день видел ее в руках той, кто сейчас лежит без сознания. — Верни палочку, — Гарри говорит спокойно, практически безразлично, да только глаза сейчас горят цветом Авады и он знает, что это выглядит жутко. Сила гудит под кожей, рвется наружу, дабы разорвать юношу на клочья. Улыбка скривила углы рта Томаса Реддла. Он продолжал смотреть на Гарри, лениво крутя палочку. — Она вам больше не понадобится. — Почему не понадобится? У Реддла едва заметно раздулись ноздри. — Я долго ждал этой минуты, Гарри Поттер. Возможности увидеть тебя. Поговорить с тобой. — Реддл, — Эдриан предупреждающе выставил палочку вперед. — У нас нет желания тратить на тебя свое время. Тем более здесь, в Тайной комнате. Нет, если тебе так охота помереть от взгляда вскоре вылезшего сюда василиска, то пожалуйста, но сестру я терять из-за тебя не намерен. Пошел вон. — Мы будем говорить именно здесь, — промолвил с той же улыбкой Реддл, пряча волшебную палочку в карман. Гарри растерянно смотрел на него. Творилось что-то неладное. Анора поджала губы, смотря на то, как силует подростка становился все четче, пока Джинни наоборот — становилось все хуже и хуже, та все сильнее напоминала труп. — Что случилось с Джинни? — произнесла она медленно. — Интересный вопрос, — любезно ответил Реддл. — Но это длинная история. Причина её нынешнего состояния в том, что она открыла сердце и свои маленькие секреты некоему невидимому незнакомцу. Малышка Джинни писала в моем дневнике много месяцев, доверяя мне свои ничтожные горести и печали: её дразнит брат, ей приходится носить поношенную мантию, учиться по старым учебникам, — тут глаза Реддла сверкнули. — Как слаба её надежда понравиться знаменитому, прекрасному, великому Гарри Поттеру… За всю беседу Реддл ни разу не оторвал глаз от лица Гарри — они выражали какую-то странную алчность. Том говорил долго, пересказывал уже известные факты под совершенно новым углом. Рассказал о том, как подставил Хагрида, как подвласная его воле Джинни стащила из их кабинета дневник. Рассказал о своем разочаровании в том, что Гарри так и не написал в его тетради ни строчки, потому что Эдриан вмешался раньше. — У меня к тебе много вопросов, Гарри Поттер, — голос звучал совершенно чуждо, словно бы Том никогда и не был человеком. Слишком шипяще, слишком холодно. По-змеиному ядовито и опасно. — Каких же? — Гарри по-прежнему с яростью сжимал кулаки. — Первый вопрос. — Реддл располагающе улыбнулся. — Как это вышло, что ребёнок, не обладавший особенными чарами, смог одолеть величайшего в мире волшебника? Как ты спасся, отделавшись только шрамом, а лорд Волан-де-Морт утратил всю свою мощь? В его алчущих глазах загорелись странные красные огоньки. — А почему это тебя так волнует? — тихо спросил Гарри. — Волан-де-Морт был несколько позже тебя… — Волан-де-Морт — это моё прошлое, настоящее и будущее, — произнёс с расстановкой Реддл. Гарри не понимал, почему кровная защита не действует и почему палочка слушается Тома, словно родная. Тот легко вел рукой в воздухе, словно дирижёр палочкой, написав три мерцающих слова: Tom Marvolo Riddle Затем взмахнул палочкой, и буквы его имени сами собой перестроились в другом порядке: I Am Lord Voldemort — Теперь тебе всё понятно? — У Реддла даже сел слегка голос. — Я так называл себя ещё в Хогвартсе, естественно, лишь среди самых близких друзей. Я не собирался вечно носить имя этого ничтожества, моего магловского папочки. Я, в чьих жилах с материнской стороны течёт кровь великого Салазара Слизерина! Называться именем вульгарного магла, который отказался от меня ещё до моего рождения, обнаружив, что его жена, видите ли, колдунья? Ну уж нет! И я, Гарри, создал себе новое имя. Я знал: наступит день, и это имя будут бояться произносить все волшебники, потому что я стану самым великим магом мира! — Мне жаль тебя разочаровывать, но ты ошибаешься, — самым что ни на есть жалостливым тоном произнес Эдриан. — Темный лорд из тебя вышел... На редкость никчемный, если говорить совсем уж откровенно. Гарри от этих слов брата аж подавился. Улыбка сползла с лица Реддла, ее сменил взгляд, полный ненависти. — Дамблдора выдворило из замка всего-навсего моё Воспоминание! — прохрипел он. — Ой, ли? — слизеринец, вопреки своему обычному поведению, жестоко усмехнулся. — Его выгнал не ты, а василиск, который слушает тебя лишь из-за одного персенгала... И если уж говорить о могуществе, то до Гриндевальда тебе далеко. Он смог подчинить себе Европу и часть Азии за одну войну, пока ты за двадцать (или тридцать?) лет террора даже не смог завоевать одну лишь Англию. Да что там про войну, ты даже титул лорда Гонта, не то что Слизерина, получить не смог. У Гриндевальда было множество сторонников, верных ему, и все они предпочли смерть предательству, пока твои Пожиратели смерти откупались от Азкабана, спихивая вину друг на друга. Ах, да, раз уж ты упомянул своего отца-маггла, то скажи... Ты хотя бы принят семьей, или ты попросту бастард, который никому не нужен? Берите девчонок и уносите отсюда ноги как можно скорее, — раздался голос брата в его подсознании. — Я его задержу. Но не успел Реддл что-либо ответить, как откуда-то донеслась музыка. Том оглядел пустынный зал. Музыка становилась громче. Она была жуткой, потусторонней, от её звуков волосы на голове Гарри встали дыбом, а сердце словно выросло раза в два и ему стало тесно в грудной клетке. Когда звук достиг такой силы, что он всем телом ощутил его колебания, с вершины ближайшей колонны рассыпались во все стороны огненные брызги. И неведомо откуда тяжело впорхнула под своды малиновая птица величиной с лебедя, поющая фантастическую песнь. У неё был сверкающий золотой хвост, длинный, как у павлина, и блестящие золотые лапы, которые сжимали какую-то ветошь. Секундой позже птица подлетела к Гарри, уронила ношу к его ногам, а сама опустилась на его плечо, сложив огромные крылья. Взглянув вверх, Гарри увидел острый золотой клюв и чёрные глаза-бусины. Птица умолкла. Она сидела неподвижно, Гарри щекой чувствовал её тепло. И с неприязнью смотрела на Реддла. — Феникс! — удивился Реддл. — Фоукс? — прошептал Гарри и почувствовал, как золотые когти нежно сжали ему плечо. — А это что? — Реддл присмотрелся к бесформенному куску фетра на полу. — Да ведь это старая Волшебная шляпа! Да, это была она. Грязная, латаная-перелатаная Шляпа лежала у ног Гарри. Мягкий шелест ткани об пол стал тем самым спусковым крючком, чтобы юноша перед ними разтянул губы в насмешливой улыбке и тихо прошелестел на персенгале. — Говори со мной, Слизерин, величайший из хогвартской четвёрки!