Reflecting your pleasure

Дазай смотрит на свою практически точную копию и тонет в не предвещающем ничего хорошего взгляде кофейных глаз. Руки исполнителя скрещены на груди, а тонкие губы растянуты в одной из тех не самых приятных улыбок, которые часто видят несчастные жертвы перед тем, как навсегда отправиться к праотцам. От нее веет могильным холодом, но Дазаю абсолютно все равно — он лишь восхищённо ухмыляется и двумя пальцами обхватывает острый подбородок младшего себя, чуть поворачивая голову и внимательно разглядывая аккуратное лицо. Исполнитель хмурится в ответ на такое повышенное внимание, недовольно сводит брови к переносице и кусает губу, когда Дазай шепчет на ухо, касаясь мочки теплым языком: — Все такой же засранец, каким был всегда. Неужели совсем не пробирает на чувства? Ответ оба знают прекрасно — чувства были лишь масками, которые мимолётно сменялись при контакте с людьми. Внутри же всегда царило ледяное спокойствие, которое почти никогда не пропадало — в число исключений можно было внести лишь бурные ночи в съемной квартире на окраине Йокогамы, да продумывание планов против особо сильных противников — тогда ледяное безразличие уступало место азарту. Сейчас же Дазая прожигало любопытство — смотреть на себя самого, находить в кофейных переливах глаз отражение каждой своей эмоции, чувствовать, как покалывают от ощутимого напряжения чужие, но до боли знакомые пальцы, как обманчиво покорно наклоняется голова, открывая наполовину скрытую под бинтами бледную шею, было до дрожи приятно. — Беру пример с тебя, Осаму, — тянет младший, выделяя имя, ведя языком по губам, а после добавляя, уже тише: — Не вижу смысла тебе лгать, поэтому скажу, что мне... интересно. — Дазай хмыкает в ответ, задумчиво смотря на хитрое лицо мафиози, но стоит тому приподняться на носочки и наклониться к губам, как все мысли тут же вылетают из головы. — А ещё очень хочется послать тебя подальше. Оба прекрасно знают, что кроется за этой избитой фразой, сказанной с такой интонацией, которая мигом порождает волну жара, захлестывающую с головой. Послать, естественно, никого не хочется, как бы ни раздражало почти не изменившееся лицо, обрамленное мягкими волнистыми прядями, бархатный голос и жёсткий взгляд кофейных глаз. Из себя эта комбинация выводила знатно — до жгучего желания, приливами тепла собирающегося внизу живота, до рваных выдохов, слетающих с искусанных губ, до спутанных влечением мыслей, которые теперь все сводились к одному лишь человеку. Отыметь себя самого, равно как и позволить это сделать... Даже в голове это звучит так, что на несколько секунд перебивает дыхание и заставляет восторженно задохнуться горячим воздухом. — Подальше — это, например, куда? — с самым серьезным видом произносит старший, снова перехватывая острый подбородок и жарко выдыхая в чужие губы. — Кажется, ты не так уж и далеко, мой дорогой. — Игра снова продолжается, как продолжается и манящий зрительный контакт, порождающий почти что осязаемые искры электрического тока между ними. Младший в отместку тянет за нижнюю губу, легко прикусывая ее, а затем, стоя едва ли не вплотную, тянется руками к пряжке чужого ремня, которая расстёгивается с тихим лязгом металла: — Какой ты всё-таки эгоист, Дазай. Даже здесь думаешь только о себе. Участь ремня настигает и собачку. Сотрудник агентства не выдерживает прямоты кофейных глаз и опускает взгляд, прослеживая каждое движение тонких пальцев. Завораживает. Да, он думает только о себе. О том, как прекрасно будет смотреться мальчишеское тело с выпирающими ребрами и острыми ключицами в его руках, как на фоне темного дерева будет выделяться худая спина, как будет явно болезненно впиваться в бедра край стола от грубых толчков. Да, думать о чем-то, кроме себя, становится слишком сложно. — Не делай вид, что ты не занят тем же самым, — Дазай оттесняет младшего себя назад, считывает в хитрой улыбке точный ответ, ясный без всяких слов, и снова позволяет себе отдаться этим восхитительным глазам, потемневшим от предвкушения. — Даже не подумаю. — Мафиози добровольно становится послушной куклой в чужих прохладных ладонях, вот только доминирование, как и подчинение, являются лишь иллюзиями — сейчас они оба на равных позициях, неважно, кто и кем будет взят сегодня. Мысль об этом отзывается тянущей болью, которая лишь усиливается, когда детектив разворачивает своего партнёра к себе спиной, тесно прижимаясь грудью. Руки тут же проникают под рубашку, едва несколько пуговиц оказываются расстегнуты, водят по бинтам, прослеживая их кромки, до хруста сжимают ребра и касаются бедер, все ещё скрытых под черной тканью брюк и ремнем. Галстук все так же болтается на шее и щекочет обнаженную кожу — каждое прикосновение шелка отзывается электрическим импульсом во всем теле. Снимать его Дазай даже не думает — ещё будет шанс, например, тогда, когда им окажутся перевязаны худые запястья с выпирающими костяшками. — Ты так спешишь, Осаму, — пожалуй, за то, чтобы ещё раз услышать, как звучит его имя из уст фактически самого себя, он готов на многое. — Неужели не хочется растянуть удовольствие? Дазай от томного шёпота, коим были сказаны эти слова, горячо выдыхает в затылок, пока руки тянутся к застёжке чужих брюк. Воображение услужливо рисует картины того, что ещё он мог бы сделать с прошлым собой, и ему невыносимо хочется каждую воплотить в реальность. Увидеть лживо послушный взгляд снизу вверх, почувствовать узкое горло, сжать руку в мягких волосах и потянуть за них, вынуждая наклонить голову и слыша ласкающий слух тихий стон от этого. Хочется водить губами по юному телу, прикусывая до алых отпечатков зубов кожу в самых чувствительных точках, целовать худые плечи, ключицы, напряжённый от желания впалый живот. Хочется мучительно медленно разматывать бинты, оголяя кожу, прослеживать языком едва заметные следы от них, оставляя влажные полосы. Хочется насладиться моментом целиком и полностью, пока сил не останется, а голос не окажется сорван от частых стонов. — У нас впереди вся ночь, малыш, — выдыхает Дазай, обводя языком ушную раковину и ощущая дрожь в чужом теле. Замок и ремень, наконец, оказываются расстегнутыми, а ладони пробираются внутрь. Младший возбужден не менее его самого и даже не пытается это скрыть — лишь подается бедрами вперёд, не желая разрывать прикосновение. Он принимает негласные правила игры, откидывает со стоном голову на плечо позади и прогибается в спине от каждого движения. — Конечно, — вынужденная заминка от того, как в два шага Дазай сокращает расстояния до рабочего стола и толкает на него, заставляя лечь грудью на холодную поверхность, — папочка. Странно говорить такое самому себе из недалёкого будущего, но никого из них это совершенно не волнует — то и дело срывающийся на стоны хриплый голос пробирается под кожу электрическими разрядами, отдается во всем теле покалыванием и лишь усиливает влечение. Исполнитель чуть поворачивает голову, наблюдая затем, как избавляется от ремня старший, как недвусмысленно натягивается ткань брюк, даже несмотря на расстегнутый замок, как тонкие пальцы тянутся к мальчишеским бёдрам и сжимают их, стягивают вниз одежду, оставляя ее беспомощно болтаться на уровне колен. — Будешь специально медлить, чтобы поиздеваться надо мной теперь? — как бы не старался младший Дазай, голос все равно подрагивает и звучит далеко не так, как он того хотел. Вместо очередного сладкого яда в интонациях слышится лишь неподдельная жажда большего и отчаянная готовность на что угодно, лишь бы его получить. — Хотя, себя ты ведь истязаешь не меньше. И от этого так невообразимо хорошо — даже несмотря на желание грубо сорвать вещи и вжать со всей силы в холодное дерево, хочется продолжать эту игру до изнеможения, пока рассудок окончательно не выключится, а весь мир не сузится лишь до податливого тела под собой. Детектив все так же неспешно с нажимом ведёт ладонью по позвоночнику, что слишком ощутимо через тонкую рубашку, а после без особых усилий проникает двумя пальцами внутрь, удовлетворенно хмыкая: — Именно так, малыш. Твои мольбы определенно будут стоить того. Младший давится стоном, до побеления костяшек впиваясь в другой край стола. Нестерпимо хочется больше, намного больше, чем даёт ему Дазай, однако он старается терпеть, сдерживать рвущиеся наружу полувсхлипы, едва ли не до крови кусая губы, не поддаваться бедрами назад, насаживаясь, не позволять срываться с языка собственному имени. От мысли о том, с кем он и что он делает бросает в жар; маленькие капельки пота стекают по шее, спине, слизываемые теплым языком. — Ты слишком жестокий, — стонет он, когда другая рука оглаживает обнаженное бедро, касаясь едва заметно разгоряченной кожи. Отдаваться себе оказывается слишком хорошо — кому, как не старшему, знать каждое чувствительное местечко, каждую слабую зону, жаждущую прикосновений, все предпочтения. Кому, как не ему, идеально соблюдать баланс между грубостью, лёгкой болью и томительностью? Это прекрасно понимают оба. И оба наслаждаются: один нарочито медленными движениями внутри, которых слишком мало, второй видом прогнувшейся, покрытой испариной спины с острыми лопатками, что видны через рубашку, теплом чужого тела и негромкими тщетно сдерживаемыми вскриками, когда пальцы находят нужную точку. — Но тебе ведь именно это и нравится. — Как бы детектив не старался сохранять холодный тон, его выдают хрипотца, дрожь в голосе, горячее дыхание, опаляющее плечи и открытое нетерпение в прикосновениях губ к шейным позвонкам. — Как тебе... Ему не дают договорить — мафиози несдержанно дёргается под ним, с трудом приподнимаясь на локтях, и оборачивается, посылая красноречивый взгляд, подернутый мутной пеленой желания. Он облизывает пересохшие губы, не отводя глаз от таких же кофейных, как и его собственные, сгорая от того, как внимательно наблюдают за каждым движением языка: — Просто возьми меня уже, хватит этих прелюдий. От приказных интонаций детектива как к месту пригвоздило — он неотрывно смотрит на припухшие губы, поплывший взгляд, на раскрасневшиеся щеки и вздымающиеся от сорванного дыхания крылья тонкого носа. Так развратно, порочно, нарочито невинно и вместе с тем слишком... пошло. Смотреть на распластанное по поверхности стола расслабленное тело, на то, как открыто подставлялся и напрашивался на новые ласки исполнитель, на его сведённые домиком брови и приоткрытый рот было сродни самому сильному наркотику. И сейчас Дазаю хотелось довести себя до передозировки. Впрочем, он так был почти на грани. Детектив вынимает руку и подхватывает ей под живот, несильно приподнимая и наслаждаясь недовольным хмыканьем. Кому-то, возможно, такая поза показалась бы слишком унизительной, но не им — им было до невозможности приятно. Оба отдавались друг другу в равной мере, оба подчинялись, оба тонули. Оба слишком хорошо понимали ощущения партнёра, хотя, оно и неудивительно. — Не ты ли был так недоволен моей «спешкой» ещё несколько минут назад? — Дазай специально отстраняется, заставляя свою младшую версию ёрзать от внезапной прохлады по столу, но уже в следующую секунду, одним движением спустив брюки, слишком тесно прижимается бедрами к нему. Рука тянется к приоткрытым губам, и от ощущения влажного языка, обводящего пальцы, по телу проходят мурашки. Мафиози пытается прижаться ещё ближе, прямо намекая, чего так хочет в этот момент, но вместо ответа принимает пальцы в рот, лижет нежную кожу между ними, снова и снова слабо подаётся вперёд, к другой руке, которая невесомо касается его. — Если ты чего-то хочешь, можешь всего лишь попросить, — очередная лисья усмешка касается основания шеи теплым дыханием, пока длинные пальцы продолжают исследовать рот, касаться щек, языка, вести по кромке зубов. Исполнитель даже головы повернуть не может, а ведь так хочется увидеть сейчас лицо своего мучителя. Правда, он и так знает, что его ждёт — изломанные брови, морщинка меж бровей, приоткрытые губы, с которых срываются быстрые вдохи, упавшая на лоб челка, явно липнущая к коже взмокшими прядями... Картинка в голове распадается, едва резкий толчок заставляет невольно двинуться вперёд со вскриком. Дазай времён портовой мафии судорожно сжимает стол, впивается в него ногтями и до боли кусает губу. Все слова, что он хотел сказать, сейчас забываются и вылетают из головы под шлепки бедер о голую кожу. Он хочет одновременно всего и сразу, старается насаживаться глубже, невольно сжимаясь, и вместе с тем подаётся вперёд, толкаясь в ладонь. Осознание, что имеет его он сам, сводит с ума, заставляет едва не кричать, откидывая голову назад. Другая рука наконец отрывается от губ и сжимает волосы, вынуждая прогибаться ещё сильнее, а с языка наконец срывается едва различимое за стонами имя. Его собственное. На большее сил и осознанности просто не хватает. Детектив тяжело дышит, упивается властью, которую сейчас имеет над самим собой и какую его младшая копия имеет над ним. Плевать, что это звучит слишком самовлюблённо, но сейчас Дазай уверен, что мафиози просто идеален. Такой податливый, жаждущий каждого касания, каждого толчка, каждого движения, сладко стонущий и так очаровательно выгибающийся, такой узкий внутри... Как легко, оказывается, сломать ледяную маску, с которой он, не дрогнув, мог отдавать приказы об убийстве десятков человек. Сейчас от нее не осталось не следа — похоть затмила рассудок и разожгла внутри то, что большую часть времени было в состоянии глубокой заморозки. — Хочу посмотреть на тебя. — хрипота сорванного голоса до одури приятная, а ничем не сдерживаемые уже стоны между словами ласкают слух. Старший уже порывается что-то добавить, но не успевает — младший сам вспоминает про негласный уговор. — Прошу вас, папочка... Дазая едва не трясет от надломленного тона и отчаянной мольбы в нем. Он выходит из него, рывком поднимает со стола и разворачивает к себе лицом, несколько мучительно долгих секунд смотря в кофейные глаза, подернутые поволокой. Исполнитель неосознанно тянется к его губам, позволяя усадить себя на столешницу и тут же оплетая ногами чужую поясницу. Поцелуй слишком развязный, глубокий, влажный, отзывающийся жаром внизу живота. Детектив даже не пытается сдерживаться — переплетает языки, толкается внутрь, ведёт по внутренней стороне щек, прикусывает губы, чуть остраняясь и все ещё не даёт ни единой возможности сделать хотя бы вдох. Он снова набирает темп, руками раздвигает колени ещё шире, снова целует призывно открытые губы, срывая с них стоны. — Как немного всё-таки надо, чтобы сделать тебя таким послушным, — шепчет старший в покрасневшее ухо, касается языком виска, слизывая солоноватую каплю пота. Мафиози пытается что-то возразить, однако звуки отказываются складываться в слова, а руки могут лишь судорожно обхватывать чужую шею, сминая мокрую рубашку. Дазай приобнимает его за талию, прижимая к себе и наклоняется вплотную, пожирая взглядом расширившийся как под кайфом зрачок и потемневшую радужку. Между ними снова устанавливается незримая связь, и ему хочется впитать каждую чёрточку, глубоко отпечатать ее в памяти, запечатлеть каждое изменение выражения лица — то, как дрожат ресницы с бисеринками слез на них, как пытается сфокусироваться взгляд, как невольно то и дело опускаются веки, а глаза закатываются в удовольствии, как кончик языка ведёт по покрасневшим губам с мелкими трещинками, как их сжимают зубы, вызывая новые стоны, как несколько поднимаются и опускаются крылья носа от быстрых вдохов. Всего этого слишком много, а от запаха разгоряченных тел вскипает кровь в венах. — По-моему, ты и сам далеко не железный сейчас, — едва выговаривает исполнитель, постоянно сбиваясь. — Да не тяни ты уже, Осаму, чтоб тебя! — он впивается ногтями в спину, сгорая от резкого контраста то пьяняще медленных, то слишком быстрых движений, выгибается, прижимаясь вплотную и откидывает назад голову, когда Дазай сжимает его, одновременно впиваясь зубами в выпирающий кадык. Завтра явно вся шея будет покрыта синяками. Не только шея, вернее, а все тело — на бедрах явно останутся отпечатки чужих пальцев, как и на спине. От мысли, что это руки его другой версии, которая сейчас нависает над ним, снова больно целуя, все тело пробивает жаром, как и от осознания, что вообще-то это он сейчас внутри себя, он себя ласкает, он смотрит в свои же глаза, находя подтверждение каждой мысли, каждой мимолётной эмоции. Дазай бархатисто смеётся, щекочуще, легко, не закрывая глаз и не прерывая зрительного контакта, вместе с тем глубоко толкаясь несколько раз и быстро двигая рукой. Мафиози решает перевести взгляд туда, ниже, и нескольких секунд ему хватает, чтобы крупно задрожать утыкаясь носом в покрытое испариной плечо. Разрядка накрывает обоих одновременно, с головой погружая в омут ощущений до цветных вспышек перед глазами и кружащейся головы. Как же хорошо... Оба валятся на стол, смотря в пляшущий потолок, стараясь унять бешеное сердцебиение и привести в норму сбитое дыхание. Первым встаёт старший, вытирая руки влажными салфетками, так удачно нашедшимися в незакрытом ящике стола. Одевается, не отрывая взгляда от растрёпанных, слегка влажных волос, налипших на лоб исполнителя, от его все ещё приоткрытых губ, жадно хватающих кислород. Он даже не двигается — лишь довольно оглядывает худощавую фигуру, многозначительно смотря в глаза. — Полагаю, ты хотел бы повторить? Так понравилось проводить время с собой, а, Дазай? — он лениво растягивает интонации, раскидывает руки, а затем медленно соскакивает со стола, пытаясь отыскать свой ремень на полу. К тому моменту, как он более или менее приводит себя в надлежащий вид, вернее, просто надевает брюки, морщась от такой нежелательной сейчас жары, детектив уже полностью одет, даже плащ накинул. — А я полагаю, ты и без меня прекрасно знаешь ответ.