Это все, что нам останется

Первое время было тяжело. Николай смутно помнил первое время, все это было чередой дикого голода, ощущением теплой плоти и горячей крови и чьих-то безумных, животных криков. Он надеялся ни у одной его жертвы не было разума. В конце концов могло быть хуже, ему могли бы отдать на съедение собственную мать, Женю или Алину, но все они были целы. По словам Дарклинга, конечно, Дарклинга. Было в этом кошмаре и что-то приятное, что разрывало его звериное сознание шепотом, потом гулом и наконец уверенным голосом. — Коля, — он звал и Николай откликался, разрывал черную пустоту и падал на колени, задыхаясь от слез и ощущения крови на руках. Крылья с болью втягивались, глаза становились ясными и золото волос вспыхивало в этой комнате, где светом служили всего пара свечей. — Коля, ну сколько можно упрямится? — усталый голос где-то из кресла, пока царевич ошалело рассматривал покои. Кажется тут когда-то были покои отца, но теперь эта комната только отдаленно напоминала ему что-то знакомое. Все здесь было черное, синее и фиолетовое, как закатное небо и было бы даже уютно. Было бы даже со вкусом, если бы это не были новые палаты, НОВОГО короля, который душил Равку и осталось так мало надежды. Где Алина? Почему они так медлят? Выжила ли она вообще? — Сколько… Дней, — шептал он со злостью, поднимая упрямый взгляд и со злостью пытаясь броситься вперед, но стрекот ничегой вокруг намекал, что еще шаг и будет больно. Николай славился своим благоразумием, а может ему просто по-человечески было страшно умереть от зубов этих тварей. — Всего три, в этот раз, — мягко отвечал ему человек из теней и Николай опускал взгляд, под подсчетам так метался он по клетке Большого и Малого дворца уже месяц. Месяц бесплодных попыток освободиться, найти выход, или взять под контроль демона. Месяц с того момента, как в его теле поселилась тьма и принц бросает взгляд с надеждой на окно. Оно было открыто, может броситься прочь, даже если демон в нем не захочет распустить крылья, все закончится не на зубах ничегой или от шальной пули в лоб, когда Дарклингу это все надоест. — Тебе так нравится биться в этой клетке? Ты все так же упрямо не видишь выход? — спрашивал его тогда внезапно Дарклинг и принц, почти король, бросал на него недоверчивый взгляд, пытаясь понять, что на этот раз. Запугивать? Уговаривать? Что будет делать этот монстр в этот раз? — Что за люди отказники… Все марионетки на поводках своих же страхов. Ты ведь мог бы все поменять, Коля. Слышишь? Николай слышал, слышал и смотрел на окно, но потянулся к теням, отворачиваясь от свободы первый раз. Это была его самая страшная ошибка, начать слушать Дарклинга и дать себя убедить. Он смутно помнил тот вечер, помнил как ему протянули чашу с водой, вода отдавала горечью и слезами, а у него было так мало сил чтобы бороться. Он помнил как упал головой на кровать, даже не дойдя до нее, ноги подкосились, он так устал. Николай смутно помнил, как его со смешком позвали и обозвали щенком, а после была теплая постель и ласковая рука на волосах. На следующий же день его наконец переодели во что-то похожее на его прежнюю одежду, только белая ткань мешалась с черным бархатом, и о прошлом во дворце напоминали только голубые перчатки, с аккуратно вышитым золотым орлом. Пришедшие девушки называли его Ваше Высочество и немного загнанно, но с теплотой улыбались. «Все хорошо, Ваше Высочество?» «Требуется ли Вам что-то еще Ваше Высочество?» «Вас ждут на прогулке Ваше Высочество» Их голоса, их вопросы ощущались каким-то бредом, потому что Николай не чувствовал себя принцем. Он, если быть откровенными, не понимал, почему кто-то до сих пор в этом проклятом дворце так его называет. Но может… Тогда надежда отравила его еще сильнее, заставила поверить в то, что он справится и что, что бы не ждало его за дверью, идеальный принц найдет выход. К тому же, когда он шел по дворцу, охрана в черной форме покорно склоняла голову, Николаю казалось, он даже кого-то узнал. Прогулка оказалась прогулкой по городу и за городом, и он бы чувствовал себя свободно и даже спокойно, если его лошадь не ехала нога в ногу с черным жеребцом Дарклинга. Люди выглядывающие из окон, идущие по улице, смотрели на него. Иные с надеждой, другие с отчаянием и даже бессильной злобой, кто-то понимающе усмехался, от него отворачивались и к нему тянулись. — У Вас очень растерянный вид, мой принц, — замечание сбило его с толку, Николай судорожно вздохнул, — будьте уверенней, в конце концов они первый раз видят Ланцова, которого так ждали увидеть. Слова Дарклинга звучали насмешкой в его голове, но он и правда Ланцов и не имеет права сдаться. Его легкая неуверенная улыбка сменилась на уверенную и наглую, но такую фальшивую, как сувенирные монетки из Кетердамма. Николай сел прямее, даже позволил себе пару раз взмахнуть рукой, отдавая ленивые приказы открыть перед их скакунами ворота из внутреннего города. Дарклинг ничего ему не говорил, кажется даже не смотрел на царевича, который отчаянно не понимал, что происходит. — Я не понимаю кто я… Почетный пленник? — наконец не выдержал Ланцов, смотря на спокойного Дарклинга искоса, тот снова к нему даже не повернулся. — Принц-консорт, Ваше Величество, а я Ваш регент, пока Вы в таком шатком состоянии, после гражданской войны, спровоцированной Вашим отцом и покойным братом, — мерзавец даже не меняется в лице, произнося это, а у Николая в голове начинают путаться и сбиваться мысли. «Я не болен!» — хочется огрызнуться ему, но черные шрамы под перчатками говорили о ином, он болен и только у одного человека во всей Равке есть от этого лекарство. Пожелай Дарклинг он докажет, что он не просто болен, он отвратительное чудовище, без права на трон. Чудовища тут два, но у одного хотя бы был человеческий лик, который он мог контролировать. Народу легче будет поверить жестокому, но похожему на человека правителю, чем сумасшедшему чудовищу, способному их просто сожрать. «Мой отец и брат ни в чем не виновны!» — прошипеть бы, но правда на стороне победителя. Сейчас Дарклинг наверняка обставит так, что Василий продал их фьерданцам, а отец ничего не сделал. Отец никогда ничего не делал, поверить в то, что он пытался продать уже и так потрепанную страну Шу или Фьерде не так уж и сложно. Всегда хочется во что-то осмысленное, а не праздную бессмысленность тех, кто управляет тобой и страной. Поэтому он не возражал, он смотрел на дорогу, там где стояли палатки тех, кто собрался здесь поохотится и увидеть наконец его, последнюю надежду. — Что я должен говорить? — вместо споров произносит хрипло принц и сжимает крепче поводья, ощущая как тошнотой к его горлу начинает подступать горечь. Так, видимо, называется чувство отчаяния. — Отлично, что мы не потратим время на бессмысленные споры… — одобрение в голосе бесстрастного гриша тогда кольнуло его неприятным чувством, похожим на удовлетворение. В впоследствии, он так и не научился отличать свои чувства от чужих, особенно, когда своих собственных желаний и чувств оставалось все меньше. Дни во дворце не казались ему тяжелой каторгой в цепях, не длились сутками длинными, как года в плену. Так описывалось в каких-то романтичных романах о плененных героях, его жизнь была куда более прозаичной. Подпись помилования, сидеть на собраниях, не спорить слишком много, чтобы не раздражать Дарклинга, а если спорить то всегда здраво, быстро и по делу. Дарклинг не был Василием, ему не нужны были эмоции Николая, отношение к нему Николая, по сути Дарклинг ничего к нему не чувствовал, кроме того, что Николай был удобным инструментом. Так ему казалось. — Вы знаете о их местоположении? — спрашивал тихо принц, уже особо ни на что не надеясь и не испытывая никаких чувств к Алине, Зое, Толе или Давиду. Для них они были далекими фигурами сопротивления, а в его задачах сейчас было создание скифов, способных множить жидкий огонь, которые были бы безопасны. Дарклинг не поверил сначала, что Николай работал вместе с Давидом, но после недоверчивость сменилась что-то похожим на уважение. Надо же его щенок умеет не просто стоять на двух лапках и крутится, он еще и смышленыш, учится каждый день новым трюкам. — Знаю. Алина не слишком скрывается, Апрат начинает терять позиции, они все надеются уничтожить каньон… — голос напротив был похож на низкое удовлетворенное урчание. Николаю бы напрячься, испугаться за друзей, но он испытывал только облегчение. Напряженное ожидание непонятно чего наконец закончится и он сможет полностью забываться в своей работе. Равка должна жить, уже плевать, кто будет ее королем. — Переживаешь за невесту? — принц поднимает взгляд от своей еды на Дарклинга, и все же беззлобно огрызается, с легкой улыбкой. — Мне казалось Алина Ваша невеста, — он произносит это с едва заметным ехидством, опуская снова взгляд на свой гарнир, стараясь избегать мясо. Вид крови, жил и внутренностей внушал ему тошноту и ужас, желудок буквально скрутило от одного вида разделки несчастных животных. Тень Дарклинга дернулась, он поменяла положение и наклонился чуть ближе к самому столу. Принц машинально снова поднял свой взгляд и встретился с ехидной улыбкой, понимающей и чем-то даже жестокой. — Этой стране нужна красивая, добродетельная и сострадательная принцесса-святая. Апрат запудрил ей мозги, но пройдет время, она вернется во Дворец и наконец станет той, кем ей предначертано было быть. — Мне казалось Вы любите ее, — принц только потом понял, что сорвалось с его губ, но удивление такой новостью было сильнее его. Это сломало его идеальный мир, разрушило надежду, что когда-то это все закончится. Алину найдут, его убьют, венценосная пара коронуется, хаос воцарится над всеми странами и ему самому будет уже плевать. Но этот кошмар, это существование просто возьмет и продолжится, он будет свидетелем того, как монстр воцарится над всем миром. — Мне тоже, — кивнул охотно мужчина. Николай скорее почувствовал движение его головы, чем увидел, смотря куда-то сквозь фигуру в черном кафтане. — Я думал, я люблю ее, а она любит меня, что мы созданы друг для друга, но все это оказалось… не тем. Алина милая девочка, с которой приятно, но я понял, что мне не нужен никто особенный, чтобы перестать чувствовать одиночество и особая избранная, чтобы уравновесить. Мне нужно несколько иное, Николай, я думаю, ты можешь меня здесь понять. Николай не понимал, голос гриша был для него одним сплошным белым шумом, в котором он слышал отдельные фразы. Принцу просто было страшно. Куда вел мужчина было за гранью его понимания. Если их цель не поймать Алину, тогда какая у них цель? Что хочет этот мужчина? — Отрадно слышать, что Вы больше не чувствуете одиночества и неполноценности, — аккуратно произносит Николай со слабой ухмылкой, чувствуя, что ступает на очень тонкий лед, что их обычные пустые разговоры за едой становятся чем-то немного большим. Если бы Николай был дураком, он бы подумал, что регент ему раскрывается из симпатии, но он не был дураком. Регент просто как никто другой понимал, что Николай никак не может воспользоваться этой информацией, даже если выйдет на площадь ее кричать. Вся «старая» Равка была под железным каблуком, и не он ли помог ей там оказаться? Мужчина смеется и от этого звука в груди Николая начинает стынуть лед, он роняет вилку со стола и не двигается, так как молчаливые слуги Дарклинга в черной форме, поднимают ему прибор, протерев влажной салфеткой со стола. Он никогда не слышал, чтобы они говорили. Возможно, им отрезали языки, принц бы не удивился этому, а может были те, кто боялся гриша больше, чем хотел бы сплетничать. — Ты иногда начинаешь мне нравится, Николай, — снова этот урчащий тон, от которого у принца стыла кровь в жилах и от которого хотелось бежать, — но дело не только в этом, я обнаружил, что хочу не просто любви с кем-то, кто попался мне буквально на дороге… Я хочу родства, которое нельзя отрицать, к тому же я хочу обладания, безоговорочной власти и знания. Алина сколько угодно может упираться, однажды, через лет пятьдесят, может через сотню она будет готова мне это подарить, но сейчас… Мысль начинает трепыхаться подстреленной птицей, глаза Николая становятся еще больше, он не рискует снова брать приборы в руки, занимая свои руки салфеткой и попыткой протереть губы. — Сейчас Николай нет никого во всей Равке, кто подчинялся мне так безоговорочно и о ком бы я знал так много, — звук голоса мужчины снова становится белым шумом, принц просит себя не слушать, не осознавать, не поддаваться, — я был в каждом уголке твоего сознания, пока в тебе трепыхался демон, пока ты не мог собой управлять, тобой управлял я, Николай. твое второе рождение принадлежит полностью мне и ты не можешь это отрицать. — Мое второе рождение и моя первая смерть, — выдыхает хрипло и с укором Николай, бросая колючий взгляд из под бровей. Ему не хотелось признавать, что он сам не раз чувствовал, что его знают вдоль и поперек и по какой-то причине точно знают как сыграть на его нервах, но и он сам ощущал чужие эмоции, иногда так отчетливо, как свои. Судорожная мысль, похожая на надежду мелькнула в его голове, возможно это отразилось на него лице, или этот демон был куда глубже, чем мог представить Николай. — Ты конечно можешь попробовать, щенок, — с каким-то ласковым умилением произносит Дарклинг, — но освоение этого навыка у тебя займет время, впрочем, у нас его предостаточно. — У Вас, — поправляет его вежливо принц, — я не Алина, у меня нет сотен лет. — Как знать, — пожимает плечами снова гриш напротив, заставляя принца недоверчиво сощуриться и замолчать. На сегодня информации ему было достаточно, плохие новости, Николай был уверен, получать нужно дозированно. А его жизнь в последнее время состояла из плохих новостей. Этот разговор был не первым. В конце говорить за ужином стало каким-то ритуалом, который нужно было исполнять, пусть Николаю не слишком этого хотелось. Хотелось уткнуться лицом в подушку и забыться до утра, в последнее Николай находил утешение только в объятиях сна. Он стал спать больше, но меньше высыпаться — это удручало, как и то, что он стал более вялым. Это заметил и Дарклинг. — Целители говорят, тебя удручает твое положение, — с усмешкой в какой-то момент произносит Дарклинг и Николай только вяло отмахивается, с почти зеркальной усмешкой. Ему нечего сказать в ответ на этот очевидный факт. Их взгляды встречаются и Николаю приходится задержать на чужом и идеальном лице, на котором уже почти не было шрамов взгляд. Лицо выглядело обеспокоенным и даже… непонимающим. Ланцов медленно подвинулся ближе к столу, хмурясь и подкладывая руки в перчатках под подбородок. Он всегда был в перчатках, не мог смотреть на безобразные черные шрамы без отвращения. — Это проблема? — Да, если ты продолжишь чахнуть. Николай снова нахмурился, пытаясь понять, к чему они должны прийти в этом разговоре. Пока два и два не складывалось, два и два вообще не складывалось рядом с этим человеком. Вечно было какое-то сплошное «но» во всем, что говорил и делал заклинатель тьмы. — Пожалуй, я не могу взять и перестать «чахнуть», — впервые за несколько месяцев раздражено отозвался Николай, отодвигая от себя приборы и тарелки. В конце концов это все его действительно злило, злило и это притворство. Кто они друг другу? Пленник и тюремщик. Тогда с какой кстати ему изображать то, что ему нравится ужинать с тюремщиком и ходить на поводке? Спасибо, господин Дарклинг, очень приятно задыхаться в собственном дворце от бессилия и отчаяния, не знать ничего и не иметь возможности знать, а еще каждый святой день бояться услышать о смерти своих близких друзей. — Разве это все не то, что ты хотел? — мужчина произносит это с раздраженной скептичностью, скрещивая руки на груди и чужая злость обжигает грудь Ланцова, но вместо того, чтобы испугаться, он только сам больше распаляется. — Плен? Или положение собачки? О, может фальшивая корона? Безумный тиран во главе моей страны? Сорванная помолвка? Или может каждый этот невыносимый фарс по вечерам?! — юный принц хватает тарелку со стола и с силой швыряет ее в ближайшую стену, в последнюю секунду меняя свое решение бросить в Дарклинга и затихает. — Закончил? — холодно спрашивает его регент и медленно встает, тени на его плечах сгущаются, и Николаю бы испугаться, но он не чувствует ничего. — Закончил, — в тон холодно отвечает Николай и бесстрастно наблюдает за тем, как все те же молчаливые слуги убирают осколки. Они стоят напротив, но Николаю почему-то неловко смотреть на Дарклинга, который смотрел на него словно бы чего-то ожидал. По-моему прошло с половины минуты, когда Николай услышал как гриш вздыхает и садится обратно за стол, явно намереваясь продолжить есть. — Если ты не хочешь есть и тебе нечего сказать, можешь уходить, — от него снова раздраженно отмахнулись, как будто от мальчишки, который был недоволен тем, что отец купил ему не того жеребца на эту тему закатил некрасивую истерику на виду в всего двора. — Что я должен говорить? — растерянно отозвался принц, опираясь ладонями о стол, справляясь накатывающим бессилием и истерическим смешком. — Извиниться, например, — с усмешкой произносит Дарклинг, разрезая перепелку. Ланцов видит как острый нож скользит по плоти птицы, обнажая внутренности, начиненные рисом, изюмом и ягодами, и вид плоти становится для него последней каплей. — Да пошел ты на хуй, суверенный, — с безумной улыбкой произносит Ланцов и поднимает взгляд на побледневшее от гнева лицо, выдыхая очередной смешок. После была тьма, крики и кровь. Это было наказание, он знал, что это наказание, всегда осознавал это, даже когда рвал когтями чью-то плоть. Он надеялся, что это не люди, но упиваясь сладким запахом крови с ужасом осознавал, что раньше она никогда не была такой пьянящей и сладкой. Он все время был где-то на грани, на грани забытья в жестокости и утоления голода, и ужаса и отвращения к самому себе. Он вернулся. Конечно же вернулся с рассветом, ничегоя в нем прекрасно знала куда нужно лететь, в какое окно постучаться и в какой комнате оказаться. — Наелся, мальчик? — голос, что бы больнее тысячи иголок под ногтями, тысячи пуль прямо в грудину. Демон в нем отзывается удовлетворенным урчанием и отпускает Николая. Крылья опадают, тьма с глаз сходит, принц без сил падает на ковер и царапает его ногтями, задыхаясь и всхлипывая, от разрывающей его боли осознания. Святые, что же он натворил… — Матушка Мила, так ты ее называл? Сестренка Лада? Ребенку ее было всего… Лет пять? Доминик бы так гордился подрастающим племянником. А ты стал причиной их смерти — это только твоя вина, Николай, — спрашивает его с мнимой лаской Дарклинг, заставляя Николая зажать уши и потрясти головой. Нет, этого просто не могло быть. Он бы никогда так не поступил, он бы опомнился. — Ты полностью принадлежишь мне, Николай, — в ответ на него слезы и шепот, о том, что все это неправда голос Дарклинга режет хуже раскаленного ножа, — не забывай своё место. Сколько еще людей может погибнуть от твоих жалких выходок? Подумай об этом. Николай смотрел вниз, на узоры ковра и боялся, что его сейчас вырвет или он лишится чувств. Ошибаться больше нельзя было, злить Дарклинга тоже, но он задыхался от собственных слез, боли разрезающей ему грудь с такой силой, словно его сердце сейчас просто не выдержит. И лучше бы оно не выдержало, простая мысль, но четкая, как летнее утро — что лучше было бы умереть, заставила его успокоиться, даже боль пропала. Наступило полное ничего. Наблюдающий мужчина отставил пухлый бокал, из которого отпивал, наблюдая за чужой истерикой и протянул руку. — Подойди сюда, — просит тьма, даже как-то ласково и принц поднимается, автоматически делая три шага к руке, не зная для чего она протянута. Холодные пальцы смыкаются вокруг его запястья, холодные пальцы зарываются в светлые кудри, просто ледяные губы касаются виска. — Сколько боли и привязанности… Они были слабостью, Николай, такие хрупкие и бессмысленные. Будущему королю нельзя быть слабым, мой мальчик, и лучше я, чем кто-то другой, — шептал на ухо Дарклинг, утешая и это утешение заставило острую боль проснуться, вырваться из тисков равнодушия новой волной, он попытался вывернуться, но руки держали крепко. Николай всегда был слабым после перевоплощения, Дарклингу ли об этом не знать. — Послушай меня хотя бы раз в жизни, Николай, — увещевал его Дарклинг, нажимая на лопатки ладонью, заставляя снова прижаться, — твои ошибки стоят жизни сотни людей. Просто не допускай их больше и все будет хорошо. Я обещаю тебе. — Она была еще ребенком… — противился здравый рассудок, который толкал Николая к обвинениям, к тому чтобы снова упереться руками в чужую грудь, изуродованными черными руками. — Все мы когда-то были детьми, дети подчас куда более жестоки, чем взрослые, — с усмешкой тянет Дарклинг и поворачивает грубо его к себе за подбородок, заставляя смотреть прямо в серые холодные глаза, — она не стоит ничего, Николай, никто из них ничего не стоит, против Равки, и я сделаю все, чтобы обезопасить эту страну, и тех кто мне доверился. Даже если мне придется заставлять тебя каждую ночь жрать местных детей, чтобы ты не смел бунтовать. Уяснил? — Уяснил, — тихо шепчет Ланцов и ему позволяют отвернуться. — Не делай меня своим злодеем, Ланцов. Николай помотал головой, ощущая, как к горлу подступает комок тошноты и тело начинает дрожать, неконтролируемая истерическая дрожь возвращалась. Он слышал на периферии своего затуманенного страхом и паникой сознания смешок мужчины, после был алкоголь. Он пил то, что ему протягивали и становилось немного легче. Заклинатель тьмы пил вместе с ним, но только Ланцов упился до беспамятства, впервые за всю свою жизнь. После он не пил. Не перечил, даже не спорил, пока его мнения не спрашивали. Принц всегда гордился тем, что был способным и хорошим учеником, и этот урок он запомнил на всю жизнь. Целителям он врал, что все хорошо и даже, если они ощущали, что с ним что-то не так, то ничего не говорили Дарклингу. Николай изучил искусство безупречной вежливости и лжи, научил себя ощущать эмоции, когда это требовалось, когда не нужно, не ощущать эмоций вовсе. Научился работать до полного изнеможения, чтобы пропускать ужины. Благо это было оправданно, последователей Алины становилось все больше, зрела гражданская война, люди в отличие от него еще испытывали надежду, готовы были что-то менять. — Скиф готов и я уезжаю, — произнес как-то вечером Дарклинг и Николай не ощутил даже радости, волнения или хотя бы удовлетворения. Он ничего не ощутил, только кивнул и пробормотал, что будет ждать известий. — Когда я вернусь мы будем готовить твою коронацию и свадьбу, — задумчиво протянул гриш, наблюдая за тем, как юноша просто кивнул и не спросил ничего. Готовить коронацию и свадьбу, значит готовить коронацию и свадьбу. Если бы заклинатель сказал, что вместо этого они будут готовить эшафот, Николай бы просто предложил способы казни. Поскромнее и позрелищнее, и сам бы подписал документы, описывающие в чем именно он виноват. Иногда какую-то часть Николая пугало такое равнодушие, и тогда он пытался отвлекаться на что-то, на разговоры с людьми, на охоту, приемы на что угодно, лишь бы хотя бы на несколько часов ощутить себя живым, но эффекта встряски хватало не надолго. Он все еще замирал рядом с Дарклингом в полнейшем бессилии и не испытывал ничего кроме страха к этому мужчине, даже гнев исчез. — Пожелай мне удачи, — внезапно попросил его мужчина и Ланцов впервые удивленно поднял глаза, резко и непонимающе. С чего бы Дарклингу хотеть того, чтобы его цепной щенок желал ему удачи? — Удачи, — немного хрипло выдохнул Ланцов, сжимая в своей руке прибор так крепко, что едва заметно согнул его. Он впервые ощутил ненависть за несколько дней, жгучую ненависть к самому себе.