Восстание, которого могло бы не быть

В воздухе уже будто раздавался призрачный звон бокалов, наполненных холодным клокочущим шампанским, в преддверии вечера пьяного в дым. Звон, однако, этот не прельщал слуха, но то до первого и самого сладкого бокала… И душно было от прошедшего по ночи дождя, что не давало вдохнуть полной грудью южный воздух, золочённый пылью. Солнце за рубежом полудня прибивало к земле. Более жестоким могло быть, разве что, разгоряченное поле сражения со звоном сабель. Павел Иванович даже в тени ощущал тот кошмарный и удушающий жар, что драл и кожу, и горло сухостью. Он обтер липкие ладони о себя брезгливо. Его попросил помочь инициативный Сергей Иванович, что несколькими днями ранее отбыл с визитом в Васильковскую управу. Мундир Пестеля висел на его широких плечах незастегнутым, а внимательные глаза его переходили с места на места, контролируя происходящие приготовления. — Ступай, что смотришь, как на пряник! — закатит глаза со вздохом Пестель. Юный корнет побледнел на глазах. Это считалось ещё более дурным знаком, и он поспешил спешно удалиться. — не разлей ничего, не разбей, Бога ради! Он нахмурился. Когда он хмурился — боялись все и обливались холодным потом. Сравним разве что с приездом столичного начальства. Как первый раз десяток выпороть порекомендовал, так души в пятки и поуходили, ибо отчего-то Сергей Иванович серьёзным сделался и головой кивал. Была у Пестеля ввиду горячего нрава такая поразительная способность — ввергнуть в состояние шока одним лишь взглядом. Не говоря о словах. Павел Иванович круто развернул незнакомого глазу рядового и рукой указал противоположное направление, куда нести ящик с шампанским. Идиоты… Сто двадцать пять лет уж минуло в том году, ныне пойдёт уже сто двадцать шестой год с основания их Черниговского полка. И предстоящий съезд не имело смысла даже и маскировать, что до ужаса казалось Павлу логичным. Все лица и в одном месте. Лучше повода и не найти в кармане. Могли бы и на годовщину его, сий же после Вятского отстаёт на месяц, но то после северных квартир даже и сподручнее. Мысли разрежённей, теории меньше, видного больше. Пестель, однако, и не думал давать расслабляться в этот день, чего не мог в полной мере ожидать от Муравьева-Апостола. Черниговцы были боле сплочены духом, а не страхом, потому готовились пить, кутить, играть в карты, заниматься тем, что их душе придётся к слову. Не за ними же стоит игра. Дух этот находился ещё в том, что в этот день родился бывший, глубокоуважаемый Павлом человек, который отправлен был осваивать Сибирь за ложный донос, Бородин Ян Карлович. Тот немногий человек, который разделял его взгляды «От» и «До». Тёкшая в венах шведская кровь легко нашла точки соприкосновения в павловском немецком педантизме и немногословии. Был прекрасный человек, однако, не знавший своего гения и которому никто об нем даже и не позаботился бы намекнуть. И ненавистник Пестеля и его порядков тоже был рождён отчего-то этого дня, Хрисант Арефеевич, тоже обещался быть пренепременно-с. — У Христа было 12 апостолов, но даже среди них нашелся предатель, — усмехнулся Панин, — Мы убили Павла. Нас было мало. Ровно столько же, сколько и шансов, что нас раскроют. Вас же — не одна тысяча, Павел Иванович. Подумайте об этом. — Предатель… — протянул наполовину вопросительно Пестель, глядя вдаль задумчиво на простирающиеся желтоватые нивы. — Предатель. Есть всегда тот, кто выдаёт свои личные интересы за общую идею и в этом, бесспорно решителен. Méfiez-vous de ces… salauds cyniques. Они не спрашивают, они делают втёмную. И когда линия выходит за линию их личных интересов… Позвольте откланяться, дражайший Павел Иванович, — попросил Панин, увидев идущего на встречу им Волконского, которого он более, чем не любил. Окончание реплики в завершении и не нуждалось, все было понятно. Здесь никто друг друга на дух переносить не может. Наверное, потому одинокому по жизни в обществе Павлу, было более, чем благодатно не разыгрывать сцен радостей встреч, лицемерных улыбок. — Кто этот офицер? — поправил палаш на поясе подходящий Сергей Григорьевич, проводя приветственными кивком Панина. Взгляд его был устремлён на стоящего у стены. — Разжалованный в солдаты бывший штабс-капитан Грохольский, — пояснил вкрадчиво Пестель, стоически вытерпев все приветственные издержки. — Грохольский… — протянул задумчиво Волконский. По выражению его лица было видно, что он даже и не старался припомнить. Будто почуяв, что говорят о нем, тот поднял на них блестящие и прозябающие до костей серые глаза. — А Анной сверкает, как Владимиром, — позволил себе заметить Волконский. — Поссорился же со своим батальонным командиром из-за внешнего вида во время караула. Не нарывался бы, так и не оказался бы тут, Дурново скверный человек, ещё и злопамятный. — Забывать уже начал родные лица, вспомнил, как вы о Дурново сказали, с разъездами этими… — Привет вам от Михаила Орлова, не бледнейте так лицом, мсье Серж, не тот Орлов, о котором вы подумали, — уверил с издевательской улыбкой Пестель. — Павел Иванович, но разве можно так пугать, итак Чернышев все неподалёку… Да Киселев со своими пожеланиями вынуть булавку из игры. Нельзя с действиями временить. Скажите лучше, что там, на Севере… — а там не лучше, знал прекрасно. — Вы бы лучше сказали, что там у нас на Севере, по вашей части переговоры вести. Там, да с Польшей, вы наш Бенкендорф, — глумливо про себя и с прохладной важностью на деле заметил Пестель. — С Сергеем Петровичем снова не сладили? Все та же песня старого патефона? — Не снова, а опять. Бесит меня по-чёрному, право слово, более Палена. — Палена? — переспросил несколько озадаченно Волконский. Ложа трёх добродетелей не «Лампа», однако, все же рождало вопросы. Иные паразиты гораздо живучее. — Манит перспектива его возможностей, но… — не более самой этой самой перспективы. Хитрющий был черт, с таким связаться — угодить в переплёт. — Если нельзя прийти к компромиссу… Придётся делать, как того захочу я. — Полагаю об этом никто не должен знать? Кому почта — радость, кому — печаль, кому — наследство, а нам… — Максимум, Юшневский. Как и моем отъезде. Надо будет организовать встречу. — Рискуете, Павел Иванович. Сильно рискуете. Перспектив много? — Одна и ещё немногим больше, но по-русский говоря: до черта. Самое главное лишь его рукам не дать все прибрать, а он та ещё змея. Да и хвост себе перекусит. — Прибрать дать, да забрать, вы с ним похожи в лучшем из смыслов, — усмехнулся Волконский, думал приехать на веселье, картеж, сабраж, кутеж, а приехал к тому, отчего уехал, вот уж презабавный пассаж. — Наговорился уж об этом я и в Петербурге, будь неладен этот чертов город чёрного морока. И устал я от твердолобости этой, день хочу об этом вообще не думать. — Лучше дня, чем сегодня не найти, Павел Иванович, уверяю. — Лучший день, это день которого я не увижу и которого не будет, а не вчерашний или сегодняшний. Тучи надвигаются на Россию. — Да и на нас тоже, погода портится, никак зарядит гром и молния, — добродушно усмехнулся Волконский. — Здесь есть что-нибудь крепче жженки и шампанского? — Водка. Мятная. — Давайте, с пистолетов, как в старые добрые. Простите уж мне мое вмешательство в ваш диалог, — Пестель не заметил, как рядом с ним оказался сошедший с проезжающей рядом коляски Муравьёв-Апостол. Спрыгнул прямо на ходу. Мишель только и успел, что ладонь на его плече задержать, да поднять упавший с плеч мундир со вздохом. Муравьёв сделал это демонстративно. Его связи со многими южными товарищами если не были подобны натянутой тонкой проволоке, то их и вовсе не было. Волконский исключением не был после вскрытого печатью письма о сношении с поляками. Он грешил и грешил бесстыдно, оправдывая все благодеянием. — Вынужден откланяться покорно, не хочу нарываться на неприятные мне диалоги, — усмехнувшись, со скрипом отозвался Волконский. Его взгляд и жесты давали понять, что диалог закончен, но не факт, что на сегодня. Павел Иванович сжал в пальцах отросшие волосы с едва ли такой же силой, какая сдавила его виски тупой привычной болью. Подарок на долгую память от войны. Коли такие, так лучше уж и вовсе без подарков. — Паш! — Все нормально, Сереж, — кивнул Пестель, оттягивая ворот рубашки, но вопросительного и беспокоящегося вида Сергея это не умолило. Испарина покрыла лоб Павла. Руки же товарища с плеч сердечного друга не сходили. — Я вижу. Утешительного ничего не скажешь, но и огорчить не желаешь? — Контузия. Ты же знаешь. Сейчас пройдёт, налей водки лучше. — Не лучшая идея, Паш, — улыбка с лица Муравьева спала, а меж бровей залегла морщинка задумчивости. — Поучать меня приехал аль на праздник? — едко произнёс Пестель и холодно, чем озадачил Сергея ни на шутку, заставляя прокрутить в голове, что он мог сделать не так за тот короткий промежуток времени своего отсутствия. С Пашей так — каждый раз, как хождение по полю боя, где думаешь: убьёт, не убьёт. — Я по тебе соскучился, — с тёплой улыбкой признался Муравьев-Апостол, руку с локтя чужого не убирая. Пестель странно усмехнулся. — Недавно виделись. — Что случилось? — в лоб спросил Сергей Иванович, что не любил ходит вокруг, да около. — Все готово, как ты и хотел, а тебя парнишка, вон, ждёт, кудри золотые, глаза эти преданные, усы… — Ты о Мишеле? — Сергей, казалось, забыл о том, что приехал со спутником за это время, стоило Пестеля призреть. Голос удалось сделать ровным. Не любил он Мишеля страсть, и как бы не пытался тот выказать своё почтение и уважение Мишель, потому что оно было искренним и Павел Иванович был для него таким же авторитетом, как Серж, но… Пока Бестужев-Рюмин просто не терял надежды. — Да. — Ты же знаешь, что я не мог его там оставить, не порядочно, а то по делу и не иначе. Я знаю, что должен был раньше прибыть, а сюда я вообще, как видишь… К тебе сразу, — простая истина требовала отнюдь не простых усилий с его стороны. Муравьев знал, что Пестель не имел помимо него людей, которых мог бы близко назвать чем-то сродни друзей, оттого его болезненная реакция на сближение Сергея с Бестужевым-Рюминым и Трубецким на Севере была вполне объяснима. И не озвучима. Одно съедало непосредственной близостью и настойчивостью, ибо Мишель хотел быть рядом везде и всегда, как верный Санчо Панса, что отдаст свою шпагу, а не будет меняться, как Гамлет с Лаэртом. А второе раздражало одним своим видом и фактом, ибо Трубецкой, его главная головная боль, которая стала все больше напоминать опухоль в мыслях — рассадник смуты. И невдомек ему было, что плюнет на это Муравьев, если Павел в открытую ему об этом скажет и тому станет от этого спокойнее почеваться, ибо ближе Пестеля у него по уму не было. Слишком часто он о людей спотыкался. Главным было в сей момент не разжигать, ибо Павел был редким собственником от мала до велика, а попробовать переубедить его, если вбил что-то в голову — задача и вовсе не выполнимая, не то, что не из легких. Потому о спутнике в судьбе он только смеялся, ссылаясь то на контузию, то на буйный нрав. Не остыл он к былым чувствам, но упущено. — А не ради общего дела? — Не придирайся к словам, ты оплот всего нашего дела, не ты — никто, да и как я упоминал — соскучился. Не обидь, обнять себя хоть дай, ни с сих диалогов я все же начинать хотел, — Муравьев с Пестелем крепко обнялись. На Сергея невозможно было долго злиться. — И как беседы ваши? — Плодотворно, будь покоен, как с Давыдовым. Находчив сволочь, успеха спутник. Все будет в лучшем виде, как я и говорил. Как голова? — на последнее Павел Иванович кивнул, что не стоит беспокойств, все же порой контузия в сравнении с разного рода мыслями в черепной коробке не могла сравниться. — Хоть какой-то от него толк. Сопроводи его пока, — очень вовремя рядом оказался и юный Михаил Алексеевич Щепилло, на плечи которого легла вся полнота поручения. Тот отдал честь, кивнув. Павел ценил в людях решительность, покорность и исполнительность. — Паша, Тизенгаузен ищет деньги южного Bonaparté, — спустя минуту заминки очень тихо, едва ли не шёпотом, произнёс Муравьев-Апостол. — Если найдёт — руку ему пожму, их не хватает, как мозгов некоторым… — Я серьезно. — Я тоже. И с чего эти задолженные деньги понадобились им именно сейчас? — Или кто-то уже настучал, или кто-то собирается это сделать, — третьего не дано. — Сладко поёт этого загадочный «кто-то», имеющий вполне себе конкретное лицо. Не ко мне это вопросы, а к бывшим, вон, ещё командирам: Башмаков, Артамон… — Но повесят на тебя, как на содержание тайного общества, обвинят в растрате, да арестуют, это не к хорошему, Паш! — Ты это сейчас все к чему? Нет на мне никакой даже и близко растраты, не найдут ничего, сколько б им не искать, — вскинул руки Пестель с раздражением, сведя брови к переносице. Его лицо озарило непримиримое презрение. — С собой привезут и возложат. Ты будто не знаешь… Будь осторожен, Паш, пожалуйста, и следи чтобы и прочие… не тратились — лишнее внимание и плоть до охотников человечины… — Они хотят, чтобы полк при не должном содержании выглядел идеально? Не лезли бы в карман. Манеж, учения, трактир, базар и ни одного порядочного дома… Тогда какая им разница откуда я достаю деньги, что-что, а смотры они любят. Остальное — ума палата, не их мозга, особенно, счетная. Так — руки чисты и не только фигурально, второй раз Пестели на это не попадуться. — Я тебя предупредил. Павел Иванович умом понимал, что Серж не без повода на Майбороду намекает, за кем в последнее время Пестель приглядывал более усердно. Дурной человек и кровь головы дурнее, тот случай, когда и без того ненавистную атмосферу морального распада натирает до блеска, хотя больше до крови, как тяжелые кирзовые сапоги, еще и человек. Тот семенил неподалёку от них, думая, что за ветвями низких деревьев его не видно, впрочем, очень и очень зря. Пестель если не видел происходящего, то затылком ощущал подобно глазам. — Аркадий Михайлович, подите-ка сюда, не сиротитесь, для вас есть поручение особой важности. — Павел Иванович, это вам лично в руки просили-с, — Пестель невооружённым глазом мог заметить не такую уж и неприкосновенность конверта, глядя в глаза Майбороде, но лишь цыкнул демонстративно, заставляя себя разжать зубы. Тот же улыбался лосно и неприятно. — Благодарствую. Если придут от полковника Райхенбаха, скажете, что я ушел, а куда — неизвестно доселе ни одной живой душе, — принял притворно важный вид Пестель. — А если что-нибудь по службе важное, то бегите за мной в южную часть мимо двора Сильнóва, вы сегодня в надзоре. Полковая гауптвахта не должна быть набита арестованными офицерами. Все распоряжения ясны? — Так точно-с! Майборода помедлил несколько минут прежде чем понял, что самое время по неозвученному приказу ретироваться. Делал он это медленно и неловко, противно. Пестель кинул взгляд через плечо, чтобы снисходительно усмехнуться, когда тот врезался в кого-то в попытке услышать что-то, его явно не касающееся. — По краю ходишь, Павел Иванович. — С гордо поднятой головой. Лишний повод ему себя показать, а он покажет… — Не просрочь, падать иначе недолго, — озабоченно произнёс Сергей, смерив полковника взглядом ещё раз. — Сегодня. Жди. Будет благодарен, что я-таки не выпустил ему пулю в лоб, а мог уже и не раз. Глаза б мои его не видели. — Разделяю. Все выискивает и высматривает на предмет того, что может явиться уклоном от порядка и жалобой. — Не найдёт. А мне доставляет удовольствие. Хотя было бы желание, оно и не даёт сказать, что не удасться при всем желании, — цыкнул, вздымая разочарованно брови вверх, Павел Иванович. Гложили его дурные предчувствия. — Про угрозу жизни наплетет. Тараруй же. — Тогда придётся эту воображаемую угрозу привести в скорое исполнение, чтобы ущемлённый себя чувствовал не так ущемлённо, мало ли обидится, что погрозил, а не реализовал… — Муравьев-Апостол засмеялся на эти слова Пестеля, пряча звонкий смех в ладонях. Они медленно продвигались вдоль дороги по вытоптанной чёрной земле. Колея телеги с редкими островками травы то поднималась, то опускалась. Деревья пригибались, будто отдавали поклоны чести бравым русским офицерам, формируя прекрасную прохладную тень. — Напоминает эта синева, как будто небу вспороли горло, — прищурил один глаз Пестель, смотря вдаль. — Кстати, это тебе. — Сереж? — Праздник же, хотел сделать тебе приятно, — в руках Муравьев сжимал красивую курительную бриаровую трубку. В сечении была вбита позолота, а россыпь мелких красных камней блестела на свету. — Да зачем, господи, ты неисправим… Это же дорого… — Это подарок, какой разговор о цене, Паш! Я знаю, что ты любишь курить, так что здесь настоящие рубины и табак из Америки… — Спасибо, Сереж… Спасибо, — Павел ещё раз бегло рассмотрел вещь, а после бросил благодарный взгляд, притянув Муравьева к себе. Он слишком груб, сух. Серёжа же, как солнце, открыт и только наоборот укрепляет объятия. Надолго не задерживается, но руку с чужих плеч не убирает. — И обещай мне, что хотя бы на сегодня ты расслабишься и не будешь ни о чем думать. — Не могу обещать, сам знаешь, дела… Если не дела, то обстоятельства заставляют. — Паш. Я сейчас буду ругаться, — серьезно произнёс Сергей. — Хорошо. Постараюсь, посмотрим. — Пошли со мной, — махнул рукой Муравьев-Апостол в сторону всеобщей суеты и приготовлений, второй перехватывая полковника за локоть. Молодые офицеры сновали торопливо туда-сюда с ящиками, бутылками, заканчивали какие-то приготовления, боясь на глаза попасться. Кто-то нес караул за низенькими деревянными оградами, кто-то высматривал кареты начальства других управ, забравшись на возвышенность, кто-то делал видимость контроля, помогая при возможности. Один офицер шёл с ведрами воды, расплёскивая содержимое по дороге от торопливости. У Муравьева от этого теплело на душе. У Павла все работало, как хорошие часы, будто каждый день, как если бы главнокомандующий рассматривал войска на смотре. Немецкая педантичность, что из любой беспорядочной толпы сформировала хорошо организованное и вооруженное войско. Излишне неживая, но тем не менее, действенная. — А своего куда сбагрил? — спросил Пестель неожиданно. — С ним Щепилло вон, думаю, не заскучают. Чего там, эта трубка с рубинами, если бы Паша захотел и в сережинах было силах — он бы эту сверженную монархию ему под ноги, объятую знаменем свалил хоть в брабантских кружевах. Потому что не мог по-другому и был уверен в точно таком же отношении к себе. С Пестелем было труднее, час с кем бы то не было ещё. Но было и проще. А упомянутые и впрямь видели вдвоём на ступенях дома Кавренского и оживлённо что-то обсуждали. Щепилло больше кивал на активную жестикуляцию собеседника, но не забывал вставлять и свои громкие и экспрессивные реплики. А солнце двигалось по горизонту излишне стремительно, потому тень уже начинала рассеиваться и здесь. — Во что играете, господа? — поинтересовался деловито Пестель, заскакивая на крепкий деревянный стол. Кружки а нем подпрыгнули. Что офицеры, что мужичьё пьяное, посмотрели на полковника блестящими глазами, потом снова в карты. Один офицер, уже успевший в одно лицо ещё в ночь опустошить свои бережно накопленные запасы, дремал на сложенных руках, покоившихся на ящике. Павел было возвёл руку для подзатыльника, но Муравьев не дал его привести в чувство. — Фараон, — ответил один из молодых, наблюдавших за игрой. — Ну, и скукота, сплошная удача. — Самый бурный игровой день — 24 часа после получения жалованья, — со смехом ответил один из офицеров в ответ на шепоток со стороны другого, недовольно состроив гримасу. Он скинул головной убор, вытирая влажным лоб ажурным платком. Карта понтёра легла налево от банкомёта, выиграл понтёр, а не банкомёт. Тот был статным поляком с шикарными усами. — И я выиграл, — резюмировал, промурлыкав, победитель. — Может в вист? — предложил без особой надежды на возможный отыгрыш мужчина, глядя на то, как поляк собирал уже все поставленное в кучу. — Вы уже ничего не теряете, где не на стороне удача, там на стороне логика. — Может, в «Дьявола»? — поднял на него острый взгляд победивший. — А что за игра? — Так вы не знаете? У-у-у… — Узнаем, если труда вам он составит объяснить, — вмешался Пестель, бездельно переворачивая рубашки выбывших и ещё не перетасованных карт. — Если я вас обыграю вы вернёте все мое непосильным трудом нажитое! — Вы меня обыграете? — поляк засмеялся и шыкнул, дунув в усы. — Да меня даже сам черт не обыграет! — Про двадцать тысяч целковых можно говорить и вслух, вот вам и свод Кульчицкого! — обиженно произнес офицер, который теперь вынужден будет наверняка писать многострадальное жалобное письмо с просьбой денег. — «Не кути»! — процитировал одну из строчек упомянутого документа поляк, смеясь, считая инцидент исчерпанным, а попытки тщетными, но это перебилось чужой репликой: — Играем? Пестель усмехнулся тихо, глядя на раздающиеся карты. — Чарку водки, — попросил Пестель у мимо пробегающего черниговца. Потом посмотрел на спящего офицера, не потревоженного не криками, не пьяными смешками над головой, даже как-то сочувствующе. — Принесите ещё и нашатырь, ему, ей богу. — Павел Иванович! — неожиданно подбежали к полковнику и Муравьеву, который опирался на стол, до этого что-то ему на ухо говоря. Ни минуты покоя, Павел даже боялся представить, если такой шум и гвал сохранялся в некоторых управах неизменно. Разумеется, если это не поддерживают сами полковые командиры. — а мы вот тут вас поздравить хотели попросить помочь! Подсобить надо… Миша, неси горячее! — крикнул один из толпы, обращаясь к Щепилло. — И вот в виде эполета сделали, — впереди стоящие держали на большом овальном блюде, опаясанном, как золотым, так и серебрёным теснением, торт. — знаем-с, что Хрисанф Арефеевич не хотел праздновать приезжать, но как это так оставить… День рождения в юбилей полка! Вы поможете? — Павел Иванович? — мягко дотронулся до чужого плеча Муравьев, обозначая реальность. — Мы знаем, что вы… Имеете напряженные отношения, но не повод ли это забыть старые обиды и примириться? — миролюбиво произнесли недружно и на разный манер присутствующие. — А ежели и нет, то не прямое ваше участие требуется, лишь чуточку помочь… — В чем? — Где он будет ехать надо б узнать и предупредить через какой вход въезжать, а там мы продолжим! — заверили офицеры, обступая Пестеля полукругом. Он отметил из сплоченность и дух. — Черт с вами! И задуманное было исполнено едва ли в течение получаса. Но не долго длилось празднество и веселье, так как начавшийся, как водится, разговор о лучшей тактике и системе управления, разжигал между нежелающими уступать друг другу командирами смертельный огонь, где боялись встревать особливо на словах, не желая навлечь на себя гнев одного из вышестоящих. — Господа, давайте сохранять благоразумие и не будем ругаться! — попытался сгладить ситуацию Щепилло. — Что вы мне на это скажете, — однако не унимался Павел, вытащив из-под мундира немного помявшиеся, наскоро повторно запечатанные бумаги, отданные ему Майбородой ранее. Жалоба. — вашего авторства? — Я вас не настолько ненавижу, Павел Иванович, — отодвинул от себя рукой брезгливо бумагу Хрисант Арефеевич. Он и без того казался старше и мужественнее своих лет, ссутуленная спина, тусклые глаза, безрадостное выражение лица, в душе его уже накопилась непомерная, наущенная раздражением, усталость. — Это глупость, подумать, что я… Так подло и низко, на такую-то подлость! Это оскорбляет мою честь и достоинство! — Мне шпага привычнее к сердцу, — нисколько не отрицал возможность намечающейся дуэли Пестель, но колко бросил вслед реплику. — Ну, да, ради вас-то войну одного сейчас прямо и начнем. — Вы, может, ещё и семеновцев вспомните мне? А сами вы хороши, Павел Иванович, крамолу на всеобщее обозрение искать, полагая, что найдёте. — Предупреждая, не полагаю, а знаю… Вам следовало бы знать, что некоторыми словами не бросаются, — Павел Иванович стряхнул пыль с эполетов. Гордая «18». — Господа, — не выдержал вставший между ними Муравьев-Апостол, его руки в миролюбивом жесте легли между ведущими диалог. — давайте на сегодня мы исчерпаем ситуацию, мы одинаково уважаем и вас, Хрисант Арефеевич, и вас, Павел Иванович. давайте помиримся, тут все-таки праздник, чем не повод, господа? — И тем не менее, хочу зачитать… — привлёк внимание ударом по деревянной стене навеса Пестель. Он прочистил горло. — Ваше Императорское… К сути. Ежели благоугодно вашему императорскому величеству будет удостовериться в сей истине, то повелите кому прибыть Киевской губернии Липовецкаго уезда в С.Балабановку, где нахожусь я со вверенною мне ротою на квартирах; занимаются тут Генерал Интендант армии Юшневский и Полковник Пестель, а в Петербург служащий в генеральном Штабе Никита Муравьев… — Довольно, Павел Иванович, — побледнел Муравьев лицом. — Позвольте лишь немного ещё, — он взял второй лист, отделяя его от стопки. — Наш командир, Павел Иванович Пестель, склонен к нарушению всеобщего спокойствия, позволяет себе неуставные отношения, в грубой форме обвинять в неподобающем поведении офицеров, злоупотреблять своей властью, придираться к мелочам и карать за малейшие провинности, непомерно жесток нравом… «И вы правда, наивные дурни, верите, что это уйдёт кому-то кроме вашего командира? Право жаловаться у них есть…» подумал про себя Пестель одновременно самоуверенно и раздраженно. Муравьёв храбро вышел из-за плеча полковника в срединном состоянии, где-то между тихим гневом и готовностью пресечь любые попытки несостоявшегося согласного вольнодумства. По содержимому данного обращения было понятно, что просто так эта ситуация не разрешится, уж точно не самостоятельно, и замять ее уже не удасться при всем желании. Кончились хлеб и зрелища. Понятно, как и то, что Хрисант Арефеевич идеально исполнил свою роль спускового крючка, не капли себе не навредив. Об этом догадался и сейчас же просто спокойно стоял, цепко глазами следя за полковником. Установилась поразительная для сборища молодых офицеров тишина. Больше никто не проронил ни слова, понурив головы при упоминании требований по более лояльному отношению, смене командира. В чью не самую светлую голову пришла эта идея, тридцать три раза пожалели о ее реализации на деле. — Автора сего произведения искать я не намерен, только хочу спросить: Кто согласен с вышеизложенным? Поднимитесь, — призвал Павел обманчиво миролюбиво. — Что вы встали, как Иуда на картине Николая Ге? Учитесь держать ответ за свои слова. Говорил он это все с видом благодушным и выдержанным, будто это не являлось ему пощёчиной, а свою честь он берег гораздо больше своего лица. Стукнул сапогом по твёрдой земле. Несколько человек поднялись нерешительно, кому не было чего терять, подозреваемо… Целых два чина: дурак да дурачина. Последнее слово всегда должно быть за его офицером, подчиненным его воле. И это слово: «Слушаюсь!». Пестель хмыкнул, подтягивая одного из солдат на деревянный выступ за локоть. Похвалил их за смелость и позицию, это стало рычагом к тому, что к ним стали подниматься и присоединяться большее количество сбитых с толку офицеров. По мере этого ухмылка расползалась на лице Павла Ивановича. Он приложил пальцы к подбородку. — Эту проблему надо решать, согласны, господа либералы? Вместе, как вы и хотели, — усмехнулся Пестель, поднимая на поднявшихся глаза, создавая видимость консилиума. Послышался с одной стороны шепоток, с другой стороны одобрительный гул. Пестель коротко улыбнулся. — а теперь в казармы. Тоже все вместе, — жестко прикрикнул Павел Иванович, приняв безэмоцинальное выражение лица. — за саботаж вас не то, что в Сибирские рудники отправят… И, если ещё раз даже малейший намёк на попытку к чему-то такому будет, то я расстреляю пару-тройку самых активных и инициативных зачинателей, в полномочиях моих вам сомневаться не приходится, то уроком будет, я за словом не постою. И труда не составит их найти, умельцев на все руки и лады, не сомневайтесь. А остальных в гущу событий, в Польше нынче неспокойно, и муштры. Идёт-идём. Веселее. В глазах остервенелых, но покорных застыл лишь один вопрос: «Кто тебе дал право решать за всех?». Все произошло настолько стремительно, что Муравьев успел лишь потереть глаза, а половину людей, как ветром сдуло. Даже тут они не перечат, бунт не поднимают. Они запуганы и разбиты. На голову. — Парламентёр от нашего полка вашему десять ящиков, — засмеялся Невский, удало прихлопывая в ладоши, оказавшись рядом с Павлом Ивановичем, наблюдавшим за картиной ухода офицеров. Те, кто остались сидеть на своих местах больше не могли даже и выпить. И кусок в горло не лез. Один Павел Иванович спокойно ел мясо с деревянной шпажки и его не смущал звон тишины и вопли отчаянного безмолвия. — Плохой предлог, — Пестель махнул рукой, чтобы ящик поставил на стол и распечатали. — вы прибыли сюда зачем? — У вас сестра, говорят, в Тульчино. Неподалёку, вот ей письмецо передать, с кем, как не с вами я бы мог бы уверенным быть в его неприкосновенности и сохранности…. — А вот это хороший, я бы поверил, если б не был настолько мудрён опытом. — Возьмите. — Что это, Невский? — Письмо. Только все де не для сестры, а для вас, — посыльный кинул беглый взгляд на наличие близких до чужих диалогов ушей и осторожно отвел Пестеля за плечо в сторону. Петр Яковлевич наклонился к уху полковника. — Откройте потом, когда все разойдутся в ночь, не раньше, я должен быть уже вдали отсюда, когда это станет предметом вашего знания.