Восстание, которого могло бы не быть

Прошло несколько дней, в которые дворец снова погрузился в привычную вуалевую праздность. Мальмезон сменялся Монфоконом… Фигуральным, ибо тут расстаралась Елизавета Петровна. Катрина вспоминала неприятный вечер диалога с Бенкендорфом, когда он вернулся со своей Гатчинской поездки затемно. В расположении духа находился то ли приподнятом, то ли донельзя скверном, того различий на его безэмоциональном сухом лице было не понять. Ее, находящуюся в плену крепкого сна от шлейфа шампанского, разбудил. Голова болела, мысли скакали с одной на другую, а на плечах остались следы цепких рук. Отвратительное чувство, когда тебя используют даже не как разменную монету. Взамен монеты хотя бы что-то получают… Она остановилась напротив памятника Петру Фальконе. За ним виднелся Петропавловский шпиль, каким грозился ей Александр Христофорович через каждое слово, если она посмеет подумать о том, чтобы его обмануть. Для равелина чести мало? Один ответ, что часть от целого. Он мыслей читать к счастью не умел, но убедиться было гораздо проще, чем ей хотелось думать. Она просто змея под копытами потомка всадника из меди. И от Серёжи, милого Серёжи, не было и письма, несмотря на то, что она знала, что он покидает град Петра только завтрашним утром. Сердце было неспокойно. Бенкендорф умел доходчиво объяснить и прозрачно намекнуть на что хотел. Сегодня же в ночь, хочет ли, не хочет ли, удобно ли, неудобно ли ему, а придётся ее принять и объясниться. Сопровождающий молчал всю дорогу, нагоняя нервозность своим мрачным видом. Она ушла вперёд, оставляя его за спиной. Указание с ней не разговаривать. Александровский сад поражал разгорающимися красками осени. Скоро оказался вблизи ничем не прикрытый Исаакиевский собор с его высокой колоннадой ангельской балюстрадой. При Александре он начал перестраиваться, но этого Катрина не видела и запомнила его, как непропорциональное и приземистое здание. Сейчас же он соответствовал облику парадного Петербурга. Как-то она считала бронзовые горельефы, ангелов собора, и их оказалось более 20*. * Разработал эту скульптурную композицию архитектор Иван Герман в 1838г. — Двадцать один… — пригляделась Хоффман к фигурам. — Их здесь двадцать четыре, — раздался из-за спины грудной голос со знакомой хрипотцой. — И мужских фигур при том всего четыре, — мягко добавил Александр, представая перед Катриной самолично явно не по воле случая, с улыбкой лукавой, взором блестящим. — Простите за вторжение в ваши мысли, доброго вам дня. — Ваше величество, приветствовать вас… — Для Вас по-прежнему Александр Павлович, Катрина Роэлевна, — перебил с нотой настойчивости Романов властно, пока девушка склонилась в глубоком реверансе. Он поцеловал ее руку. —Надеждами не тешила после всего случившегося вас увидеть даже близко… — Оно случилось и оно в прошлом. Я рад вашему возвращению. — Приятно знать, — «вы, видимо, единственный, кто рад этому факту» с некой тоской подумалось Хофманн. Когда-то ее уважали, ее гнев вызывать не хотели, считая страшным знамением скорой кары, а теперь… А что теперь осталось от ее величия?.. — Перед преклонившими колени ангелами человек такое маленькое существо, верно? Особенно, в своих мирских желаниях быть принятым и понятым… — Отлитые из сибирских пятаков колокола зазвонили трубно и гулко. Она кивнула невпопад. — Не так бы я хотел, чтобы происходила наша встреча. Мы могли бы выпить вина в одном из залов, поговорить по душам, как раньше… — Уверяю, не нужно этого, Александр Павлович. Это не доставит счастья ни мне, ни вам, ни греющимся там ушам. Лишь ранит не зажившее сердце. Как вы заметили это дело в прошлом, пусть там оно и останется. — Потому было выбрано это место. Мало кому на уши поёт ветер. Принуждать вас ни к чему не хочу и не имею права. Лишь просить дружеской помощи. В долгу не останусь.  — Оставьте, Александр Павлович. Безумно лестно думать о том, что в долгу стоит император, но мне оно не нужно, мне будет за честь исправить прошлые ошибки, коих я совершила достаточно… Лишь не смотрите с презрением и холодом. О большем не прошу. А Александр Христофорович не изволил оповестить меня даже о нашем рандеву, что говорить про истинные намерения… Ныне по заслугам и старой памяти я и осведомленность моей персоны у него не в почёте. С Александром всегда было спокойно, и не возникало мысли о том, что она могла сказать глупость, спровоцировав думы о ее решении. За это он ее любил, окромя тягучих сладких поцелуев и горячих объятий далёких в действительности, но близких в памяти дней. Он мягким движением провёл ладонью по ее щеке. — Это будет касаться не меня лично. Николая, — одна мысль об одном из младших братьев династии навевали на Хофманн прохладное забвение. У Николая мало кто в почете кроме государства и долга, как она могла ему угодить? Сильно и разительно отличались между собой воспитанник Лагарпа и Ламздорфа. Как Павел и завещал, не были его сыновья, ни один, похожи на таких же повес, сколько немецкие принцы. Катрина внимательно слушала. Отказ совершенно не входил в планы Александра, и он мог заставить, если ему было нужно. Она об этом знала. Шлиссельбург очень приветлив. — Как истинный и тонкий дипломат хочу поручить вам дело ответственное и деликатное, с каким справится истинно женщина, отлагательств не требующее… Я бы хотел, чтобы вы за моим братом присмотрели. На балу видел вас рядом и подумал, а почему бы и нет? Друг бы ему нужен не такой, как Орлов, как Беркутов… Вы понимаете, что сторону тёмного прошлого придётся скрыть и переписать, вы всегда любили театр. И вы, Катрина Роэлевна, прекрасны, несомненно, не только руки марать о какие-то сомнительные письма… Был бы весьма признателен, — он дотронулся до руки секундно, мягко, так же спокойно оглаживая линию костяшек, переместил на стол. Умел Романов одновременно поставить в сложное положение и дать ситуацию мнимого выбора. Хоффман пыталась выявить всевозможные щекотливые для ее нынешнего положения моменты и пришла к выводу, что вся эта затея — один большой риск. А рисковать она и умела, и любила. Александр усмехнулся. Её обожгло будто. Катрина явно почувствовала опасность императора. За его улыбками, шутками, лёгкостью была скрыта жёсткость, такая восхитительная, мужская, холод. Он совсем не из тёплых чувств вспоминал проведённое вместе время. — Любую вашу волю почту за честь исполнить, — тихо сказала Катрина, вдруг в глаза его пронзительно посмотрев. — Ma cheri, глазки-то прелестные не прячьте. Для вас проблем не существует, я-то знаю, — Зачем бы это всё, если мог просто приказать? С приказами просто, но она не солдат, выполнять не обязана, а сейчас… Александр мысленно добавил, что присно и во веки веков. — Клянусь сделать все, что будет в моих силах… — «правильный ответ». Он клятв не просил, это само вырвалось. Ей бы стоило спросить, чего Александр Павлович конкретно желает, прежде чем обещать что угодно. Просто бывать иногда рядом с Николаем и расположения его добиться? Или ещё что-то нужно? Тёплая рука императора, скользнувшая по её коже, спокойный уверенный взгляд — сети Александра крепче будут, чем у Бенкендорфа, за спиной которого она могла себе позволить хвостом вильнуть. Продолжать нельзя, нельзя… — Разрешите идти, Ваше Величество? — спросила Катрина почти что бессильно. — Позвольте позаботится, чтобы вам организовали экипаж. **** Синева Екатерининского дворца, расползающаяся за ковкой вызолоченных ворот, была идентична лазури чистого безоблачного неба. Однако прохладный ветер, много в столице не бывает, плутал в волосах и рукавах, не задерживаемый начавшими облетать порану деревьями. Граф Орлов не обнаружил желающую с ним переговорить Елизавету Алексеевну ни в одной из многочисленных комнат, из которых она любила всего пару, потому их достаточно было обойти, чтобы удостовериться. Смотря на стремительно кончающееся время, был раздосадован. И нашел в парке скучающую и тяготимую своими прежними обязанностями Катрину Роэлевну. Он придирчиво изогнул бровь, смотря на вторично не позолоченную крышу, медленно подходя к девушке на Палладиевом мосту мимо ворот. — Доброго дня, милейшая Катрина Роэлевна, — он поцеловал ей руку, которая приятна пахла имбирем. — Здравствуйте, Алексей Фёдорович, — тепло улыбнулась Хоффман, напуская на себя светской небрежности. — Какими вы тут судьбами, разве не должны ли вы быть с Николаем в этот день? — Так точно, сегодня едем на охоту к обедне. Но я решил совместить приятное с полезным, если бы не важнейшее поручение высшей важности и срочности в свободную минуту, то был бы уже далече за чертой города… — напевно протянул Орлов, но в то же время, будто держал из этого страшную тайну. — Но вы все неустанно служите Отечеству! — закончила за него со смехом девушка, принимая выражение лица неустанной кокетки. — Так точно! — А на кого охоту вести будете? — На фазанов. — Хотелось бы посмотреть на Николая Павловича во всей красе… — мечтательно вздохнула Катрина, приложив одну руку к груди. — Это было бы возможно, если бы императрица выезжала на подобное, но она не любит сих мероприятий, увы, — развёл руками Орлов в бессилии, но Катрина по его улыбающемуся и заговорщическому выражению лица, да по протянутой руке, все сразу поняла. — Что же нам делать, милый граф? — притворилась дурочкой Хоффман, под подставленную руку уподобляясь. Хочет очертить значимость, так пусть, он для неё и так чрезвычайно важен. — Уж очень хочется, не представляете насколько сильно во мне это маленькое желание, и насколько бы оно меня осчастливило… — Не хотите ли в обед оказаться в усадьбе Князя Владимира Берга? Часа, скажем, — он щёлкнул в задумчивости кончиком языка. — в два? — Очень хочу, больше жизни хочу свой интерес утолить! — В таком случае мы прибудем менее часа позже, лишь ждите. — Разумеется, — благодарно взглянув на него из-под ресниц произнесла почти шепотом Катрина. Улыбка на устах играла лукавая. — давно я не навещала свою дорогую подругу Софью Андреевну, она будет очень рада меня видеть! И не выставлять же меня ей после… А у неё прескверная память касаемо планов! — Я вам ничего не говорил, — повёл плечами манерно Алексей Фёдорович. — Что вы мне говорили? Ничего не слышала… — в экспрессивном порыве отозвалась довольная удачным стечением обстоятельств Хоффман. — И никакой награды? — притворно обиженно произнёс граф, будто бы он рыцарь совершивший подвиг. Хофманн стрельнула глазами в его смеющиеся очи и оставила звучный и влажный поцелуй на щеке. Даже если кто-то что-то и видит, как правило, у него хватает ума никому об этом не рассказывать. Ведать о том, что случается в ином случае ей не приходилось уже очень и очень давно. Как и было оговорено уже с полчаса она пила невкусный Софочкин чай, выслушивая ее такое же, как и прежде, раздражающее бурчание под нос. Не знала она то ли правил приличия, то ли, что мысли ее озвучиваются непроизвольно без ее ведома. Но, скорее всего, специально. Однако Катрину это абсолютно не смущало, как и укоризненный взгляд, когда она кинула в чай дольку очищенного апельсина. Она привыкла смущать сама, пусть где-то даже только своим присутствием. Выпила бы чего и покрепче, да Софочка спиртного на дух не переносит, выказывая крайнюю степень брезгливости, ведь несколько её родственников прежде умерли от разного рода болезней, спровоцированных пьянством. Муж ее был сонлив и невесел. Всюду сновала компаньонка ее воспитанницы, вопрошая не нужно ли им ещё что-то и тогда, и только тогда, Катрина заметила бледное и невыразительное пятно софочкиной Элен. Задушена была людская красота, никакого порядка! — …Хотите, Ваше Высочество? А он мне в ответ: не уверен. Так я за него единолично и определил, чего он хочет! — язвительный яд все также срывался с уст Беркутова и разлетался по округе, его Катрина услышала, стоило им перейти черту кованного забора. — Вы все время забываете об окончании этой истории, Никита Павлович! — Право, оно никому не интересно! — взмахнул рукой князь, вызывая у холодного и надменного Невского ехидную усмешку. Чужие тайны болтать сам горазд, а как со своими расставаться, так не хочет. Грязные маленькие секретики и детали были с юношеских лет страстью Петра Яковлевича. Он собирал их, как коллекционер с приметанным глазом, и во многом ему помогало собственное положение. Ключ к любому человеку — его маленькая грустная и неприличная тайна. Как золотое правило о доверии, если хочешь заиметь, то поделись незначительным тонким секретом, который не жалко раскрыть. Такими секретами зачастую становились вранье и ложь. Юности, зрелости, старости. — Катрина Роэлевна? — пренебрежительно фыркнул Беркутов, сложив руки на груди. — Как неожиданно вас тут видеть… Вы часом, никак салоном ошиблись? Али хмель завёл на лоны, али светский лоск не мил? — И я вас рада видеть, Никита Павлович, забавно, что и вы, видимо, перепутали охоту с иным ее видом под створами борделя офицерского дома, — улыбнулась обворожительно Хоффман. Софочка понимала, что она уже не может выгнать самолично заявившуюся и наглую гостью, потому под раздражённым взглядом Беркутова могла лишь виновато раскланяться и принять Николая Павловича. — Вы смотрите? — спросил Орлов, невзначай закидывая огнестрельное оружие на плечо. Катрина засмеялась. — Алексей Фёдорович, больше хочу вам сказать… Хочу участвовать! Беркутов неприкрыто усмехнулся, не скрывая скептицизма затеи. Невский вскинул брови, будучи заинтригованным. Если бы Николай Павлович не был занят диалогом с хозяйкой дома в гостиной, то он бы мог оценить сложившуюся ситуацию так же. — Елизавета первая тоже носила мундир, дорогие мужчины. А вам, Никита Павлович, он был подарен и вовсе военным министерством, не вам о нем судить, — она знала на что давить и как колоть. У собеседника аж скрипнули зубы. — Если вам удасться хоть раз попасть в цель — это будет большой удачей, надежды так малы, что это будет лишь напрасным переводом пороха… — Правда? Давайте поспорим, что я фазана подстрелю на бегу? — Вы? Да не смешите меня! — рассмеялся Беркутов громко и продолжительно. — Вы сами-то в себе не сомневаетесь? Мне помнится вам в прошлый раз это не удалось, — Невский не упустил момента подначить Никиту Павловича на конфликт, в то время, как Орлов повёл усами. Ничего хорошего из этой затеи не выйдет определённо, сказал бы в этот момент Аракчеев и ушёл докладывать Александру. Графу показалось, что он стареет, когда думает о старости и об этом человеке. — А спорим, — под испытывающими взглядами собеседников самодовольно заявил Беркутов, не в силах даже в собственных мыслях ударить в грязь лицом. — На что? — поинтересовался Орлов. — Вы представите меня Великому князю, Николаю Павловичу, дорогие мужчины, — почему долг чести был обязан не единолично выполненным быть в лице Никиты Павловича, а не свиты, собравшиеся вопросом не задались, ослеплённые занятностью и азартом. — В свою очередь, с меня любое одолжение, не ограниченное рамками приличия и срока. — По рукам. В моменты, когда Беркутов злился, у него проявлялся едва заметный мягкий акцент юга, идущий вразрез тону и жестами, потому это вызвало у Невского снисходительный смешок. Оружие в руку девушки легло, цель нашлась быстро. Время и место благоволили. Николай подошёл в аккурат в тот момент, когда она подстрелила птицу и, действительно, на бегу. Точность исполнения и изящество его поразили до глубин души. Он восхищённо и глубоко моргнул несколько раз, думая о плоти видения. — Я поражён, леди, — он ее узнал, но до сих пор к своему стыду и удивлению не был осведомлён о том, кем же она являлась и как ее звали на самом деле. Несколько коротких хлопков почтения было дороже продолжительных и частых аплодисментов сарказма, и она раскланялась. — столь искусным жестом… — Позвольте представить, Ваше Высочество, — нехотя начал Беркутов, кисло. «Без лести предан» не «Бес лести предан», хоть он и не ядовитый тарантул, но это всегда вызывало в нем смех. — Катрина Роэлевна Хоффман, ныне фрейлина императрицы. — Приятно узнать, наконец, ваше имя. Вы заинтересовали меня ещё с момента бала, — он поцеловал ей руку трепетно. — Признаться, я ждала от вас письма. — Да как же я бы… — Не знаю, — игриво засмеялась Катрина, перебивая цесаревича, отдавая оружие лукавому Орлову, на которого обернулся Романов. — но ждала бы. В это время Невский и Беркутов тактично отстранились, оповестив о том, что они пойдут к выбранному ранее месту, располагающемуся в отдалении угодий за перелеском. Диалог с обаятельной и привлекательной Катриной завязался у обыкновенно молчаливого Николая, на удивление, очень быстро, ведь его одолевало и восхищение, и интерес… Но она все время уходила от разговора, смущая его и ставя в неловкое положение. Они набрели на стоящие крохотные пушки на берегу озера, ещё отеческие. Неподалёку ещё слышались разговоры царской свиты, но они не подгоняли их неторопливого шага. Николай улыбнулся. — Таких уже в столице… Я помню в нашей усадьбе стояли подобные, — Хоффман наклонилась, чтобы счистить слой налипшей грязи. Белая перчатка упала в карман платья, случайно порвав жемчужное кольцо, надетое на указательный палец, но она от этого отмахнулась. — Знаете, в моем детстве… — Романов замялся. Удачного и должного по красоте момента, картонного, подготовленного, как смотр войск, можно и всю жизнь прождать, так и не решившись на искренность. — У меня были бронзовые тяжёлые солдатики, ладони моей сейчас меньше и пушки… В них можно было засыпать настоящий ароматный порох. Наподобие мортир. Отец, когда приходил, приносил с собой канделябр. Я не знал, когда он туда засыпал его, мне не доверял. И правильно… Мы наставляли их на армию неприятеля и они стреляли. Было так удивительно и волшебно. Казалось, что он волшебник. А потом он показал мне потешные пушки. Они были для салютов, но и ядром, и картечью стреляли. Сейчас такие мне по колено… — он похлопал по пушке, которая до сих пор походила на рабочую. — Позволите выстрелить? — Пожалуйте, — улыбнулся Романов, показав как нужно это делать. Катрина приняла на себя мало смыслящий вид, вынуждая сначала Николая объяснить максимально упрощенно несколько раз, а после и вовсе вызваться помочь, на что Хоффман без раздумья согласилась, его руки легли поверх ее. Раздался радостный грохочущий залп. **** Невский закинул ногу на ногу, усмехаясь. Что есть не спонтанная, а организованная охота? Баловство. Все равно, что напоенные хмелем звери при полностью заряжённом и готовом ружье. Только стреляй. Он ехал со смурным Никитой Павловичем, стучащим прикладом время от времени в пол. Не удалась охота. Да и уже неохота. Не богат был день не только на слов, Беркутов выглядел неудовлетворенным и, скорее всего, тем, кто порядочно примет на душу. Гораздо больше, чем кто-либо из свиты Николая Павловича. Невский уже предвидел в голове привычную просьбу холодного тона: увести его, чтобы мои глаза его не видели в ближайшие дни, иначе… Я за себя не отвечаю, на что тот лишь усмехнётся ядовито. Они ехали в салон Элеоноры Карловны на нескольких экипажах. Салоны некоторых светских особ, приближенных к августейшим покровителям, мало отличались от трактиров на Крестовском острове, в Екатерингофе; очень популярен был «Красный кабачок» среди охотливых до развлечений офицеров. Разве что в размахе, действительно, превалировали различия, так как неизменны были традиции того, что тройки, везущие компании офицеров на кутёж, разлетались по утру по разные части канала, и к девяти часам утра гуляки являлись к утреннему разводу по месту службы, а дворяне засыпая за игорными столами, просыпались и продолжали игру. Элеонора Карловна была неизменно радушна. Она блистала в компании поклонников, мечтающих хоть на доли секунды захватить ее внимание, ждущих возможности поцеловать протянутую руку, окольцованную перстнями на каждом из пальцев. К ней стекались дипломаты, царственные особы, от мала до велика министры и видные деятели культуры, купцы и военные, она всегда могла найти компанию и занятие для любого человека, чтобы тот не чувствовал себя недолжным образом — приятно и комфортно. Невский сдержанно кивал компании молодых юнкеров, обступивших его, постукивая по стеклянной чаще с растаявшим на дне крем-брюле. — Сегодня пью венгерское, прямо от императорского поставщика! — заявил, просияв улыбкой, Беркутов. Он изволил сменить облачение и теперь предстал в кафтане из темно-зелёного сукна, камзоле, епанче. Катрина провела по нему заинтересованным взглядом, когда он поправлял бант галстука.  — Какой у вас мундир, Никита Павлович… — проговорила фон Хофманн, ударившись с ним с тихим хрустальным звоном бокалом вина. — такие уже давно не в обиходе, — с издевкой протянула Катрина, не признавая, что тому безумно к лицу, впрочем, чего взять с подлеца? — Правы, это несколько modification мундир Преображенского полка образца времён Петра Первого, ему могло бы быть, более ста лет… — Могло бы? — Он шит по образцу, который не подлежит восстановлению, увы. — Если вы хотели выделиться, то я считаю вам это, бесспорно, удалось, многие взгляды прикованы к вам, — вскинула подбородок Катрина, отмечая, что ему бесспорно, идёт этот благородный цвет гораздо больше его золотисто-белых, привычных глашу, одежд. — Лишь вас впечатлить, не более, и большинству этих взглядов в мою сторону я обязан вам. — Боже правый, я же смехом. Вы тоже. Потребность находиться в центре внимания — и чем скандальнее повод, тем лучше — была в вашем отце даже не личной чертой, а фамильной, — усмехнулась фон Хоффман, меняя тему. Страсть она не любила признаний, рассуждений, обсуждений сказанного в подпитии. Потому что все сказанное и сделанное на объятый дурманом рассудок — срамно и не в счёт. — Все про отца, да про отца. Меня рассмотрите внимательней. А я вполне серьезно, — заявил Никита Павлович нагло. Наглости ему придало вино, начатое им ещё в экипаже. Он ухватил Катрину под локоть. — И как это понимать? — Хватит, вы не можете игнорировать столь заметные и очевидные вещи. Вы привлекательны до ужаса, я не менее привлекателен, не находите наш союз идеальным выходом из нашей давней с вами конфронтации? Я давно на вас смотрел… — Что вы сейчас мне предлагаете, Беркутов, вы пьяны! — возмущённо произнесла сквозь зубы Катрина, не имея ни малейшего повода к смеху, ей казалось, что на них все смотрят и ей впервые за долгое время это не нравилось. — Ежели и пьян то только вами покорно, а предлагаю… — Вы — нахал! — он задержал ее руку, которой девушка всплеснула не то оттого, чтобы выдернуть ее из крепкой мужской хватки, не то оттого, что не могла совладать с эмоциями. — Бесспорно, но нужны ли вы тому милому офицеру, по ком вздыхаете напрасно? — ухмыльнулся прохладно Никита Павлович, и в его устах застыла усмешка. — А я ничем не хуже, однако жадны вы до танцев и малых знаков внимания всем, кроме меня, но я не настаиваю. Я подожду и вы сами убедитесь, моя гордость пала, стоило мне вам признаться в чувствах хотя бы в своих мыслях… — А вот и Николай Павлович! Тихий шепоток волной прокатился из уст в уста от самых дверей до дальних окон. Катрина уличила в этом идеальный повод уйти от множества глаз свидетелей этой сцены, скрыться в багровых коридорах, ведущих из гостиной прочь, в другую комнату. Она взяла мягкую яблочную коломенскую пастилу. Янтарные напитки более не брали ее разума и желания. В голове крутились лишь слова князя. Переливался перламутром и рис с белым жемчугом, соседствуя с золотом икры, но кусок теперь не лез в горло. Элеонора Карловна, отогнав от себя двух особо настойчивых поклонников шутливо, спустилась, чтобы встретить цесаревича, а этой чести удостаивался далеко не каждый из почётных гостей. На самом-то деле никто и никогда не сможет добиться ее истинного расположения, знали частые гости ее роскошных салонов, потому что ей это совершенно это неинтересно после смерти своего любимейшего фаворита, гвардейца, выслужившегося еще при Екатерине Великой. Рылеев, не частый гость приютинского салона ввиду гордости до этого, разгорячённый от вина и внимания, громко и с удовольствием декларировал, выразительно жестикулируя: — Заплатимте тому презрением холодным, Кто хладен может быть к страданиям народным, Старайтесь разгадать цель жизни человека, Постичь дух времени и назначенье века!.. — Чудные стихи, Кондратий Фёдорович…