Восстание, которого могло бы не быть

Александр продолжал пребывать в Гатчине, которая наводила на него ещё большую меланхолию из-за того, что он не мог остаться в одиночестве. Император ничего не хотел кроме всего-то покоя. Мария Фёдоровна отправилась в Павловск с его подачи, вытерев слёзы украдкой на прощание, ведь совсем не понимала, что происходит с ее дорогим Сашенькой. Она нежно поцеловала его поочередно в щеки и в лоб, она так хотела разделить его тяжелый груз, но тот не давал для этого ни одной возможности, а ей было больно смотреть на то, как ее муж чахнет. Романов редко попадался на глаза даже пронырливым, снующим по самым укромным уголкам слугам, старавшимся выслужиться и готовым выполнить любое малое пожелание и веление. От него ни на шаг, однако, не отходил и приехавший с личным докладом из Сибири Алексей Андреевич Аракчеев, ревностно охраняющий своё исключительное положение охранителя покоя и любимца его Императорского Величества, сразу почуяв неладное в его настроении. Несмотря на то, что его с таким же жаром к своему предназначению и делу пытался не единожды выдворить с концами и не наилучшими пожеланиями его Бенкендорф, под предлогом выполнения своих прямых обязанностей по охране покоя государя. Как он от них обоих устал… Лавровый венец на голове сжимался терновой тесьмой. Не исключено, что последний и позвал Алексея Андреевича ввиду того, что лучше многих знал: императору в одиночестве оставаться нельзя. А у Бенкендорфа с беготней туда-сюда никаких сил нет и магических способностей, увы, находиться в двух местах одновременно он не имеет. Об Аракчееве в свое время иначе не говорили, как шепотом, и пред домом его на Литейном, проезжая мимо, всякий сдерживал дыхание и затаивал недобрую мысль. Он подобен Бенкендорфу, то-то и сложно им ужиться друг с другом в этой стеклянной банке. Только если Александра Христофорович уважали и преклонялись, то Аракчеева давно никто уже за глаза не любил не только в маленьком русском северном Амстердаме. — …Я доволен благоволением Вашего Императорского Величества, большего мне и не надо… — упустил из своего внимания заскучавший Александр реплику Алексея Андреевича, за что ему стало незамедлительно стыдно. Тут же и распорядился о том, что они продолжат все диалоги завтра. Единственное, чего попросил Аракчеев тихо, касаясь чужого плеча, это позволения сыграть на фортепиано в гостиной. Было уже темно. Луна насмешливо выглядывала из-за туч, пока Александр безуспешно пытался заснуть под далекие звуки музыкального инструмента. Круговерть из близких людей, обеспокоенных его состоянием, не прибавляла ему счастья и радости, будто указывая на немощность, лишь тяготила. Он беспокойно переворачивался с одного бока на другой, силясь найти более удобное положение. Даже перемещал подушку в ноги, разворачиваясь к изголовью, но тщетно. В конце-концов Александр просто смотрел на синеву тяжелых туч, закрывших луну почти полностью, вспоминая далекие переписки с Лагарпом. Все казалось таким вязким, беспросветным. Как густые чернила, пролитые на законодательный акт. Знать бы наверняка, все ли он делает правильно... Встал, походил, опять лёг... В голове крутились ехидные слова гадливого внутреннего голоса о том, что против него заговор готовит кто-то из узкого круга. Сам взрастил. Не революцию уже, хотя это как разные круги Ада за кованой неизвестной рукой оградой законности. А он Фауст, который един в своих проходах разных этапов греховных мучений, что и у Алигьери. До чего дожил, на своём веку. Ведь есть кто-то кто имеет свои карты и на поприще монархическом и на поприще революционном, которые может разыграть... Пален... Орлов. Отчего-то был уверен, что не могут быть вместе и союзничать, ведь цели разные... Бенкендорф. Трубецкой. Пален и Николай. Александр, для старого и нового света был связующим. Новыми нитками по старым швам… Всегда всего боялся, всегда всем старался угодить… Надоело. Опасаться военных действий на два фронта, находиться в противоречии истинного желания и политическому курсу по порыву первых слов, но он слова держал, кривиться при упоминании Эрфурта, вспоминать собственное лицемерие. Он далеко не считал себя слабовольным!.. Однако своего недуга понять сейчас не мог. Его состояние безмолвия нарушил приезд некого, вызванного императором по личному секретному распоряжению с донесением офицера, человека. Александр не испытал никакого страха, что такого быть не должно, чему бы сам несказанно удивился на прозрачный, ничем не затуманенный рассудок. Любопытство отбило несуществующие остатки сна, и Романов предпочёл принять гостя сразу. Изобретательные люди придумают изобретательный способ получить желаемое, потому одно препятствие им не преграда. И таинственный, по «личному желанию императора», настойчиво изъявил требование сейчас диалоги вести, коли тот не спит, казалось, если спит, то разбудить, - особые полномочия. На рубашку для сна Романов наскоро надел мундир, руками растрепал кудри. Строил догадки император недолго, вечерний визитёр себя ждать долго не заставил. Поступь уверенная и размашистая вызвала не исчерпывающую, но вполне определенную догадку. Нога хромает. Прибывший стянул перчатки и головной убор, будто бы уже не раз тут бывал в ином, менее официальном статусе, оставляя их на столе бесшумно. Александр уже успел зажечь свечи. Стоял перед зеркалом и из полумрака выцепил знакомую и величественную фигуру.... В свете пламени он был ещё более воинственен и похож на Цезаря, прямо как на одном из монументов. Послышался хриплый смешок, сипловатый, но беззлобный. — Mon âme! T'as manqué? — спросил собеседник шало, глядя надменно на визави. Улыбка его была стальной, такая обычно возникает когда плотно сомкнуты ряды зубов, но Александр знал, что не более привычки. На самом деле в ней скрыто самое согревающее и дорогое тепло. *моя душа, соскучился? Романов вступил в приветственные жаркие и тесные объятия, образовавшиеся из улыбчивого рукопожатия. Бледность с лица Александра схлынула. — En aucun cas, — вкрадчиво изрёк Александр, и Наполеон даже успел обиженно вздернуть брови, потому что он сам несказанно соскучился. Он дал от себя отстраниться лишь для того, чтобы заглянуть в усталые тусклые глаза. Ладони корсиканца сжались кольцом вокруг чужих запястий. Он был рад видеть Александра, об этой встрече он мечтал уже несколько месяцев, но совсем не был рад увиденному. Императора пробила дрожь от чужого прикосновения, ввергая в полнейшую растерянность и разлад разума и чувств. — Не было ни одного дня, чтобы я о тебе не вспоминал, ma moitié. Ужасная участь - все помнить, невыразимое счастье - ничего не забывать. *ни в коем случае. — Не зря я тебе говорил, что меня не остановят ни обстоятельства, ни расстояние, ни твоя закрытая когда-нибудь дверь, Александр, даже твое призрение не смогло бы остановить меня, и вот я предстал перед тобой, mon cœur. Бонапарт узнавал своего Александра за стеной навалившихся обстоятельств. Того самого, каким он его когда-то увидел на плоту Тильзита, с каким они разделили самые трогающие его душу моменты жизни. Морщинки редкой скопились в уголках глаз Наполеона, и его несколько состарившееся лицо в миг озарилось былой свежестью. Не мог наглядеться, а сердце его теперь не жгло тоской, — оно пылало пленительным счастьем. — Как ты тут оказался? — Романов произнёс это с улыбкой. От Наполеона можно было ожидать чего-угодно, в этом он превосходил самого себя раз за разом. — Все перипетии судьбы возвращают меня к тебе, мой милый друг, мой дорогой Александр, Au destiné. И тут я не иначе, как и раньше, — произнёс с блеском в глазах Наполеон, иронично выгибая бровь. Заносчивая и горделивая усмешка тронула его губы. Это вызвало в Александре ответную. Сколько было у них тайных свиданий с вездесущими то тут, то там царскими людьми, не дававшими им ни минуты уединения, сколько прогулок и конных, и пеших, и Наполеон проникающий к Романову через окно совсем не по статусу. Молчание Кутузова на следующее утро, когда француз нагло выходил из чужих покоев. Обращения, которые ни один из них не употреблял по отношению ни к кому другому более: Александрово сдержанное «Ma passion» и Наполеона «Ma raison d'être» излишне вычурное и бахвальное. Но это оборвалось также стремительно, как и положено тому было начало. И Романов не простил. Ему казалось, что он не простил. — ты меня вывез под своим протекторатом с острова Святой Елены на Мальту*. Мастерски обыграл англичан и других контролирующих мое заключение на их же попроще... Сказал, что поднимаю там бунты, а на территории англичан под опекой на Мальте ручаешься, Ваше Величество... — речь его сопровождалась сдержанными, но спесивыми жестами. —————————- *Допущение: После бегства Наполеона с острова Святой Елены Александр предложил личный протекторат над ним, после требования со стороны Англии отправить его для полной уверенности под строгим надзором в колонию Англии - Мальту. Александр не отказывался от этой территории и делил сферы влияния в отношении 30:70, поэтому он проявил инициативу, зная о возможном угнетении, в случае его невмешательства, несмотря на обязательства Священного Союза. — Зачем ты об этом мне напоминаешь? Мучение сущее, осознавать, что большего не мог… — Ты не мог сделать для меня невозможного, Mon ange. И все равно тебе это удалось. Они бы просто убили меня… — Ты же понимаешь о чем я, так почему предпочитаешь уйти ты от ответа? — сказал Романов твёрдо, глядя прямо мужчине в глаза, пока рука сжимала чужую ладонь. Радость встречи не отменяла и некой боли, пришедшей вместе с ней не только в думах. Бонапарт достал из нагрудного кармана письмо, запечатанное наскоро, протянул Романову. — Я тебя не вызывал, да ещё и с предъявленными мне бумагами... — изобретательности Бонапарта оставалось только дивиться. Однако, Александр не понимал содержание ему протянутого. — донесения из парижского консульства? — Это лишь предлог, можешь выбросить, это все равно лишь моей покорной руки старания, Mon bonheur, самое интересное всегда на дне бокала, — Бонапарт стал серьёзнее, голос его приобрёл знакомую властность. Его въедливый и острый взгляд заскользил по Романову. — Александр, прошу меня выслушать предельно внимательно и не искать в словах оттенка, в коем не будут они произнесены, а будет все максимально прямо. До меня дошли не самые приятные слухи касаемо твоего двусмысленного положения. Письмо пришло от одного небезызвестного тебе товарища намедни, думаю, догадываешься ты и сам, с весьма нелестным мне предложением, которое не просто оскорбляет наши отношения, но и меня лично, и мириться с ним я никак не мог… — Продолжай. У нас впереди ещё целая ночь. Она молода. — Я тебе благодарен за сохранность Франции и Парижа, в первую очередь, правда, пусть не для меня, но это греет мою истерзанную адской мукой твоей напускной ненависти душу… То, что ты несмотря на все произошедшее держишь свои слова, а я свои нарушил. Ты и Польшу не тронул… Александр усмехнулся лукаво и себялюбиво. — Я решил, что не предпринять ничего будет хуже того, если я приму неверное решение, за которое буду себя корить также сильно, как ранее за все мной совершенное и несбыточное, Mon ciel étoilé. Раз оступившись, я не мог свыкнуться с тем, что сделал очень и очень долго. Думаю, ты понимаешь, как фатально мне сейчас это пред тобой признавать и прежде равно самоубийству. Сейчас же, считаю своим долгом, в первую очередь, как… Милого сердцу друга?... Без иронии, пусть для тебя это и остаётся таковым, L'amour de ma vie. Я чувствую твоё состояние. Ты прекрасно об этом знаешь, всегда чувствовал. И за дружбу тебе дружбой плачу, мое слово нерушимо, спасти тебя хочу, — произнёс Бонапарт гораздо мягче, точно словами забирался промеж рёбер, но какой-то змеей. Холодно. — Находишься ты в крайне незавидном положении, тебя хочет Пален убрать и руками причём, очевидно, Волконского и Орлова. Гражданская война грядёт… Александр опустил глаза, когда чужие ладони коснулись плеч. Слишком тяжелый груз, но он все равно его несёт в венке из роз. Бонапарт мягкими круговыми движениями очертил чужой стан, будто в желании принять часть его веса. — Революционеры меньшее из того, чего надо опасаться, потому что далеко не все друзья таковыми не являются. Дав ты манифест свободы от крепостного права хоть где-то, и снова это заткнет на пару лет, но уж точно не решит, — пожал плечами Бонапарт, пытаясь предугадать настроение собеседника, тот приложил пальцы к подбородку и, пересекнувшись взглядом, не посмел отвести. Он все это время леденяще молчал. — Я не могу гарантировать безопасность, как ты. — Романов засмеялся. Смех был гулкий, до стынущей крови в жилах. — Я тебя не понимаю, — он улыбнулся, взгляд в пол упирая. С плеч его соскользнул мундир, и Александр отвернулся, позволив ему упасть. — ты ехал чтобы это сказать?! Это знамо уже давно! Наполеон покачал головой и не смог сдвинуться с места, несмотря на то, что сердце его не остывшее, снова болезненно сжалось. Он по-прежнему очень тонко чувствовал аромат настроение другого. В пору бы подойти, успокоить или встряхнуть. С таким состоянием невозможно разговаривать. Его это выводило из себя. — И как ты спишь с мыслью, что тебя в любом случае убьют? Ты мертвец ходячий, как папенька, — неутешительно выдал, дабы собеседника растормошить, Бонапарт. В чужих глазах не было прежнего страха участи отцовской. Лишь тяжёлая броня апатии прикрывала грусть и боль не за свою судьбу, за Отечество.— ты поднимешь одного, а он задушит второго или второй убьёт первого, а его задушишь ты... Это змеиное гнездо, Александр, — корсиканец был перебит неуместным и безвыходным смешком. Он заставлял Романова смотреть на себя, как тот не пытался уйти. — Палка о двух концах... — чужую ухмылку хотелось стереть. Ситуация давно уже не под контролем. — Александр, Алекс… — Наполеон до этого времени не называл его иначе, чем полным именем или множеством прозвищ, сходивших с его уст. А раньше называл так. — Ты поправил своё, с тебя довольно, отойди. — Я не могу все бросить, — он повёл плечами в надежде скинуть руки француза, но тот держал крепко. — на меня надеются люди, Николай мой брат, как я его оставлю... На чем я его оставлю... — Ты в курсе, что он от тебя отрёкся, как и ты от своего отца в своё время? Но Николай тверд, как камень, какая бы под него не текла вода, он выдержит, выдержит все, кроме испытания совестью, которое он уже поставил перед собой, — Ему врать незачем. Чем бить он знал всегда. Почва под ногами стала ватной-ватной. Письмо Пестелю от Палена содержания ему было известного. — Не может быть того. Я отказываюсь в это верить… Бонапарт усадил Романова на кровать, придерживая чужую спину в районе лопаток ладонью. Александр какое-то время не моргал, а после его пробил незаметный для него же самого холодный пот. Где все его благородство?... — Ты всегда был упрям и глух к тому, что слушать не желал. Его окружение разлагает его мысли, главное уже упущено. Все знают о выгоде и двойной работе. А так ты получишь роль степенного наблюдателя... — прошептал тихо Наполеон в то ухо, которое не было обурено глухотой, дело своё зная. — И каково мне будет на это все смотреть?! — с гневным бессилием произнёс Романов. Но уже не хотел отмахиваться. Возмущение было, но тонкое и зыбкое. Он сжал зубы. Взгляд волчий. — Подумай, — ласково и настойчиво произнёс Наполеон, медную прядь с проседью пепельной к собеседника за ухо убирая. — ты кость в горле у всех, оно тебе надо, жить в постоянном страхе? На Кавказе ты ничего не изменишь, большим людям нужны большие перемены, а ты их не дашь... — он присел рядом, до этого стоя наклонившись. — Прибалтика… Финляндия… Польша… Головы складывают или в балладах, или от отсутствии ее на плечах, как и понимания. Героев воспевают только посмертно, при жизни их ненавидят, как всякую божью тварь. Только революцию не остановить, она - плод многолетний, выношенный одновременно в любви и ненависти, и при том дитя истинного хаоса. Большой стране - большие потрясения. Костёр всегда загорается с малой искры. — А ты чего хочешь, тебе это зачем? Твоя империя пала… — Просто помогаю другу, — улыбнулся Бонапарт с ностальгией, не так безразлично. О, Александр, Наполеон не откажется никогда от своих слов «Tu es mon plus doux tourment*». — Верно, мир я уже не завоюю, но мне оно и не нужно. Я обрел в душе спокойствие, и без тебя мне бы не удалось этого сделать. У меня есть дом на Корсике, наглость и предложение. Мое дело лишь предложить... Ты не развалил мою империю, не разорил Францию и не убил меня, — последнее было ключевым и он сделал жест «если в моих силах». — а я могу сохранить твою жизнь, добром за добро. *Ты мое самое сладкое мучение. — А моя жизнь стоит наблюдения со стороны?! — Она бесценна, — произнёс визави, с напором ощутимым. Его настойчивость не как раньше - не выходила за рамки слов. — ступив, ты не вернёшься обратно, будь то в протянутую мной ладонь или твоей протянутой к гильотине. — Я не могу. — Хорошо, как знаешь, но будь осторожен, пожалуйста, пообещай мне, Алекс. Беречь себя. — Не могу... Я не чувствую... — Если в тебе остались хоть какие-то тлеющие угли тех чувств, что теплились за страну, за идею, из-за которых ты пошёл против меня и сохранил в себе, то ты сделаешь правильные выводы и найдёшь верное решение. Я - слишком мелко и приземленно, тебя таким не взять, да и глупо, верно, спустя столько лет вести диалоги об этом, но знай, что это одно из ключевых, что побудило меня к тебе приехать. Я - вспыльчив. Ты же - упрям. Два императора ре могли существовать едино, и тв победил. А я приехал смиренно решить дело не гневом, а разговором, но стоит тебе лишь дать ответ, и клянусь, я уеду, и больше ты меня не увидишь. — Я согласен, — услышал Наполеон уже у самого выхода, когда он отчаялся добиться чего-то от Александра. Бонапарт удивился. Не верил своим ушам. Но был определённо счастлив. — Это верное решение, — только и мог проговорить обескураженно в своей приятности француз. Он не надеялся на какую-то силу последних, пожалуй, самых искренних слов из-за которых у мужчины что-то внутри с надломом разошлось на пополам, заставив остановить корсиканца, протянув руку и за запястье потянув, снова вынудить вернуться в центр комнаты. Александр простил. Определенно простил. — С женой лишь договориться об опознании, у нее, как и у Николая будет шок, поэтому труда в признании не возникнет… Пусть это жестоко, но сейчас я считаю, что это правильно, Только что дальше? Куда мы, Наполеон? — спросил Александр, глубоко вдохнув. Он уже не боялся ошибиться. — На Мальту. А после, погодя времени, куда твоему сердцу будет угодно, душа моя. Помнишь, мы хотели с тобой дойти до конца света? Романов засмеялся. — Но это несбыточно. — Тогда… Насколько мне помнится, тебя привлекало неаполитанское побережье? — улыбнулся Наполеон. — Ты до сих пор это помнишь? — Это просто так не забывается, Александр.