Восстание, которого могло бы не быть

В Летнем саду по ранней осени намечалась встреча, поэтому была поставлена задача о полном его безлюдии чуть ли не с того же самого времени. Александр готовился с утра, выехав из своих покоев маленького Версаля. Бенкендорф об этом знал, но вынужден был оставить Его Величество в одиночестве, дожидаясь того во Мраморном дворце. Скверное сооружение, признаться честно, построенный на Царицынском лугу (на таком бы строить амвоны) в 1796 году был пожалован Екатериной Великой своему внуку князю Константину Павловичу по случаю его бракосочетания. И через пару лет этот дворец стал последним пристанищем фаворита императрицы, последнего польского короля - Станислава Августа Понятовского. А с его племянником Бенкендорф имел честь столкнуться в герцогстве Варшавском, хотя и на похороны дяди тот не только явился, но и задержался после них, как его родственник, видимо, что-то было семейным: получил единственным иностранцем элитарный чин маршала Франции, так и при нем и остался, кончив, впрочем, не менее бездарно, хоть и более героически. Не того метил Наполеон в короли… Инциденты последних недель в литературных салонах и полный полёт никем не ограниченной мысли заставляли императора предпринимать меры пресечения, кроме размышлений. Лодка начинала походить на бриг. Однако, любой корабль найдёт свои скалы. Одной из них им выбрана была собрание друзей его младых дней, спутников и вестников либерализма. Того, чего в нем почти не осталось задушенным в утробе матери, как и в деятелях его эпохи, но возможно, возвращение к чему-то давно забытому сможет воскресить в его памяти если не панацею, то лекарство от происходящего. Решетка Летнего сада, отражалась еще пока зеленью высоких лип, вязов и дубов. Какая лёгкость и какая стройность в её рисунке — Александр, — Адам минул монументальную скульптура Канова, походка его походила на ритм вальса. Будто бы не утяжеленная обстоятельствами, как колодками. Их |Александра| с женой называл Амуром и Психеей Державин, стоя под картиной Фрагонара. Но он был, однако, далеко не богом. Может, ежели только земным по лестному раболепию. Скульптура Канова лишь напоминало об этом и когда возле неё оказался друг… Показалось не лишенным смысла. Вступить в связь с замужней женщиной - баловство, с любовницей высокопоставленного лица - смех, ничто, в сравнении с тем, чтобы вступить в связь с любовницей императора, лучшего друга юности. Можно ли считать их отношения после того, хоть сколько-то близкими дружбе? На зуб попала горькая косточка вишни. — Ты собрал нас вновь, для чего? — спросил Новосильцев. — Не думаю, что вспомнить бывших молодых друзей. — Кого-то тут явно не хватает, — Чарторыйский, как всегда, был вооружён отточенным умом, самым дюжим из бывших. Кочубея не хватало. Строганов уж полёгший, был не в счет. — К чему сия избирательность? — более открыто и неделикатно спросил Новосильцев. Он переживания о потере доверия к своей персоне отразил ещё в письме Балышеву, теперь же сверлил недовольным взглядом Александра. Новосильцев был самый идеальный в своей ипостаси эгоист; умственная деятельность его была исключительно направлена для его собственного благополучия, а где чуял он пользу, то должен был изучить чуть не с линзами моноклей. Такой возможности он не имел. — не ответите, Ваше Величество?... — Довольно говорили, правду нынче не словом сложить, а кровью. Он пригласил прибывших пройтись жестом. Мужчины не видели угрозы ни в лице друг друга, как это могло быть некогда, ни в лице Александра. Император вёл себя так, будто не минуло более пятнадцати лет, как если бы случилось, что прямо, как в юности, Александр упорхнул за шампанским и вот вернулся. Лишь опыт, серостью и тяжким грузом в чужих глазах терпкой горечью более не смеялся. Александр не выбирал выражений, но иногда примолкал, как мог бы не верить. И рассказал старым закадычным друзьям об истинной цели их встречи, о государственной измене, крамоле, царившей в воздухе, опасениях и подозрениях. Не без утайки причастности к этому. Как в Австрии не мог быть поставлен Гамлет, так не мог и Александр вымолвить этот страшный приговор об упущенном. — В праведности дела найдёшь ты только дьявола, Александр. — Поясни, — попросил император Новосильцева. — Дальше Польши - Сибирские рудники, кто по своей воле туда отправлялся? — Я собрал вас здесь, чтобы вы сказали мне правду, я готов ее принять, каковой она бы не была. — Но хочешь ли ты ее слышать? — поинтересовался в свою очередь Чарторыйский. На губах его появилась усмешка. — Глупый вопрос, я бы в ином обратился к Сенату. Не обижусь, — потрясённым чужой дерзостью Александр не был, хотя если бы это позволил себе кто-то иной, то он пресёк бы это на корню. Романов со времён их последней встречи стал труден в общении. — Обидишься, — резюмировал Чарторыйский, зная о нраве Александра Павловича. — Я воздержусь, позволите? — дипломатично отреагировал на чужие реплики несколько невпопад Новосильцев, несмотря на предоставленную возможность, не имея желания дискутировать. Именно сейчас он счёт это опасным и саму встречу рассматривал лишь не более предлога каждому раздать по делу и не видеть, как Меншикову Петербурга. — Властитель слабый и лукавый взамен триумфальному началу дней минувших. Ты до сих пор не можешь взглянуть глазами на то, что ты оставишь после себя, с честью, потому что ты оставишь лишь сбитые верхушки башни из слоновой кости. И давно вручил высочайшую волю кучке аристократов, не в силах поступиться привычными вещами. — А что мне нужно было делать? — строго произнёс Александр, посмотрев собеседнику в глаза. — Сия мысль обуяла тебя не после ли моего письма о разрыве моих отношений с Францией? А до этого что… — …Что нужно ты сделал, — Чарторыйский в своём тоже был настойчив. — но говоря о возможности выступления офицеров, гвардии, опоры в множестве дворцовых переворотов, ты выставляешь это не высочайшей волей, а бунтом. Выходит, ты бунтовщик? Нет, — сразу же ответил на поставленный самолично вопрос Адам. — Но чем обернулся твой бунт? Он захлебнулся. — Не правда. Импульс преобразований был дан! — И тут же скомкан. Это не импульс петровских времён. — Время требует иного, время не петровское. — Время? — вклинился раздражённый готов диалога Новосильцев. — Мы пожинаем плоды ростков брошенных многим раньше, не хотите Смоленский офицерский политический кружок Каховского и Ермолова? А вспомните совет в Филях! — Вспомните Аустерлиц, — съязвил Чарторыйский. — Вместо того, чтобы раз и навсегда определить направление своей мысли, ты будто до сих пор бегаешь от отцу к бабке. Они же покойны, выдохни. А о твоих этих качествах молва не ходит, думаешь? А твои офицеры - те же аристократы в первую очередь. Ты понимаешь, что будет, случись с тобой что-то? И боюсь не от естественных причин, не побоюсь, так и знай! — Во Франции революционные массы разрушили главный символ деспотии – Бастилию, а в России революционный дух только набирает силу, — подытожил Новосильцев. — а разрушить может страну. — Вон отсюда, — с расстановкой до скрипа на стыке слогов выговорил Александр. — чтобы больше вас не видел, дорогие Николай Николаевич, Адам Адамович. Я обещал ничего не делать, так и будет. — Правда глаза, видимо, колет, — презрительно хмыкнул Адам. — Но я хочу тебе исключительно добра. Ты вернул меня в Петербург, Александр. Думай, что хочешь, но я тут не для ссор, — тихо отметил Новосильцев, подчеркивая этот факт. — можешь изгнать кого-угодно, можешь презирать кого-угодно, но всех не изгонешь в землю Обетованную, всех не перевешаешь. — Я себя ненавижу. — И в первую очередь ты никогда не сможешь возненавидеть идею как себя, она живет вне ума. — Ты же Александр, — со смешком съехидничал Адам, намекая о желании Романова подобрать Македонскому. — Что же ты можешь предложить, Николай? Адам? Что-то предложить? — А могу: просто ждать. Чарторыйский чертыхнулся, едва не подавившись воздухом, а потом страшно рассмеялся. — Тем Александр не занимается ли? Не продолжает ли? — Консервативная политика то, чего требует время. Не потрясений. На вас питают надежду, но готовности не питают. А в обход Константину Павловичу престол Николаю передать, пока образумишь его и образишь ход мыслей, будет lumineux идеей**, — потупив глаза продолжил Новосильцев. **Этот документ, о передаче престола Николаю, по истории был подготовлен в 1823 г. В семье об этом знали ещё до этого, отрёкся Константин в 1822. Дата намеренно искажена, так как время происходящих событий варьируется в разные месяцы 1825 года. — А что Константин Павлович? Откажется, так просто? — повёл бровью Чарторыйский, не веруя в то, что всю жизнь от власти отсаживаясь, он ее не ждал. — Второго Павла Россия не переживёт, будет вынужден, — от него он унаследовал не самые приятные черты: вспыльчивость, фривольность, грубость, ничем не сдерживаемую жестокость и склонность к отнюдь не куртуазным выходкам. Но была все же на него узда - он становился робок перед теми, за кем видел видел силу духа и характера. — Опорой Николаю выбрать людей нужно лишь правильных. В отличие от Константина, ум его не таков. Коли ты цепному псу доверия имеешь, то он нет, а подвластен влиянию своих… Друзей юности, — иногда у железных людей рождаются самые обычные дети, вот так насмешка судьбы. — не иначе, как силой придётся решать то, что оказалось просто на словах. — Да вы убежденный империалист, Николай Николаевич, стало быть считаете, за кем физическая сила, тот и власть? Прямо дворцовый переворот… — засмеялся Чарторыйский, неприязненно поморщившись. — Я - власть, — произнёс Романов, осекающе. Имея цель разобраться, Александр лишь ещё больше убедился, что чем дальше, тем страшнее, потому что шею стягивала ответственность за принятые решения. И разобраться час от часу становится сложнее. Трубецкой с балкона ушёл степенно, не слишком торопливо. Чувствовал себя гораздо лучше, точно его отпустила давняя хворь, жену выцепил сразу взглядом осторожным, но поторопиться это не слишком призвало. Выглядела Екатерина потерянной, он конечно подозревал, что вне его присутствия вне желания вести пустых диалогов с дворцовыми дамами, но червячок сомнения прополз, что Бенкендорф его не просто так позвал, да и условия его эти про преданность… И оттого Сергею Петровичу пришлось придумать достойное оправдание вызова его персоны к генералу. Все же недоговор это не вранье. Он не сможет. — Родная, — мужчина подошёл с улыбкой легкой полуулыбкой к жене, он обнял ее за плечи. — Я снова с вами, неужто вы меня потеряли? Поговорили уже с княжнами? Улыбается… Он может улыбаться? — Серёжа! — сказала громко Екатерина Ивановна, выкрикнула почти. Дёрнулась к нему, чтобы обнять и замерла на месте. Смотрела в его лицо, пытаясь угадать ответы на свои вопросы. Разговаривать здесь не было сил. Ей начало казаться, что вокруг них пустота. Напряжённая, злая. И все смотрят на них с презрением, шарахаются, словно от прокажённых. Но она сказала, что цели чисты и благородны… За это цеплялся мозг. Чисты и благородны. — Это правда, Серёжа? — спросила бескровными губами. — Так, Катенька... — обнял женщину муж, прижав к себе, да как бы от лишних глаз, стараясь загородить, только уже поздно, но это все пустое. Поговорят день-два, да забудут, это же тупые светские люди. Порой в черни, признавать это было ему тяжело, но чести поболее и прямоты. — Какая правда? — Дома, пожалуйста, давай всё дома, — сказала с неприятными, чуть истеричными нотками, которые её саму испугали, проговорила Трубецкая, опустив голову на чужую грудь. О выполнении чужой просьбы князь незамедлительно распорядился. До дома доехали в абсолютном молчании. Старались не смотреть будто друг на друга, каждый уткнулся в свою сторону. Тёмный зал, наскоро освещённый свечами. Уютный дом, родные стены… И ощущение, что земля уходит из-под ног, что скоро не будет ни дома, ни счастья, ничего не будет. — Я знаю о тебе, Серёжа. Мне рассказали. — И кто же и что же? — спросил мужчина спокойно и с расстановкой, глядя уверенно в чужие бегающие глаза. Сергей встал напротив, он не был сторонников громких скандалов, его голова осталась холодной даже в сильные эмоциональные перегибы. Казалось, после войны он лишен был возможности яркого проявления чувств, но в этом крылась лишь его дипломатическая жила. Пустая трата. И пока будет возможность выкручиваться, так уж он и будет делать, даже если он примет вид гуся в яблоках. Интерес в его словах чувствовался, но создавалось впечатление будто он параллельно делал еще четыре дела одновременно, про между прочим. Но эти истеричные ноты их незаконченного разговора на фоне оборвавшегося нежеланного вечера заставляли что-то перекатываться в животе лениво. Она же не знает, кто. И не помнит, что. Но за него боится. — Ответь мне, Серёжа, ты участвуешь в заговоре против императора? — это даже произнести невозможно, а он живёт с этим… сколько… Несколько месяцев? Год? Годы? Наверняка, долгие годы! — Я лишь хочу знать правду. Я поверю только твоим словам, какими ты они не были. Я тебя люблю, и потому любую правду приму. Но я должна знать это, Серёжа. Я имею право. — Имеешь право, ты права, — согласился Трубецкой, бесшумно вздыхая. — Никогда не хотел убийства императора и не разделял этой затеи. Идеи революции - да, заговор против императора - нет, — пояснил он довольно вкрадчиво. — Да только ли имеет это теперь смысл, если я уже непосредственно втянут в это, и право выбора мне не оставляют? И корни этого заложены давно, очень давно, мой свет. Она стояла молча, к нему прижавшись, будто кто-то прямо сейчас его у неё отнимет. Всё сказано, дальше только неизбежное. Она всегда ему доверяла. И если он посчитал, что должен участвовать в революции, значит, иначе не мог. В благородстве его порыва и целей сомнений не было. Она ничего не изменит, но теперь она с ним. — Я тебя так люблю, — сбился Сергей, губами по виску мазанув, и его ладони сжались на чужих хрупких плечах, будто в них только его спасение, потому что утешения просить слишком поздно. — больше жизни своей люблю... Но утешить тебя или оправдать себя мне нечем. — Я с тобой до конца, Сереж. Была, есть и буду. Мы есть друг у друга, и если… Выхода действительно нет, то я разделю все испытания, наказание, все, что возможно нас ждёт, вместе с тобой. Высокую фигуру Николая Павловича Катрина увидела сразу, как вернулась в зал. Она тряхнула головой, цапнула бокал шампанского с подноса, выпила залпом и улыбнулась. Её к брату императора приставили не для того, чтобы она ему настроения свои демонстрировала. Он стоял один, взгляд был немного потерянный. Подойти к нему запросто немногие могли, но сам он ни к кому не подходил. Катрина взяла бокалы для себя и для него. Он заметил её издали и не отводил потеплевшего взгляда, пока она не приблизилась. До этого он разговаривал с Беркутовым и между ними повис неоконченный неприятный диалог, оставивший в душе цесаревича кровоточащую рытвину. Его действительно не любили при дворе и не единожды пытались тем или иным способом подставить, но Никита Павлович раз от раза выходил сухим из воды, доказывая цесаревичу свою преданность. Но когда за дело взялся Невский, тот стал подозрительно вспыльчивее, раздражительнее, и это не могло не насторожить Романова, особенно, когда он увидел в чужих руках бумаги, которые в них не должны были ни коим образом оказаться. Николай ей был рад. И поняв, что она к нему направляется, улыбки сдержать не смог. Было в ней такое волнующее, женственное и смущающее, чего в других женщинах он не замечал. Ему нравилось наблюдать, как Орлов с ней играет, как глупо и порой нелепо к ней пытается цепляться Беркутов, не в силах по-иному продемонстрировать свою симпатию. И он порой представлял себя на их месте. — Прекрасный вечер, Ваше Высочество, — бархатно сказала Катрина и сделала лёгкий реверанс. — Позволите компанию вам составить? Николай обратил внимание, что она без корсета, и тонкая ткань платья мягко прилегает к телу, повторяя изгибы. — Сделайте приятное. Хоффман огляделась по сторонам, на лице промелькнула гримаска неудовольствия. — Не желаете ли посидеть в более тихом месте, Николай Павлович? — спросила она. — Никто мешать не будет, взгляды любопытные бросать, отвлекать. Может, хотите, чтобы к нам ещё кто-нибудь присоединился? Лишь бы скучно не было. — Разве что Беркутов, Невский, Орлов, — сказал Николай и велел провести к нему, когда отсутвующие соизволят появится. — Может быть, без Невского? — С чего бы? — Стоит нам появиться в поле зрения друг друга, как начинают лететь всюду искры и слышаться раскаты грома, вам это вечера не сделает, лишь разозлит. И признаться, а хотя нет… — Что такое? — обеспокоено спросил Николай, сведя брови к переносице. — Нет, право, не стоит. — Катрина… Вам явно есть, что сказать. — Уверена, это мои домыслы, а сомнения в вас сеять не имею права, — она взмахнула ладонью. — И все же я настаиваю. Скажите, а я уже решу. — Тесное общение с жандармерией сделали из некогда близких друзей и новоявленной аристократии усреднённую крепкую в своих помыслах консервативную верхушку. Прямо времена Петра Великого… В отношении меня никак дурные намерения имеет. С уверенностью я говорить об этом не могу, но… С самого моего приезда он вокруг да около меня ходит, вызнать что-то старается, мне то глубоко не по душе. Чувствую себя небезопасно. Николай кивнул. — Ни одному человеку из своего близкого окружения я не позволю чувствовать себя небезопасно во дворце, особенно, даме. Они расположились в небольшой уютной зале. Здесь не было так светло, как в главном зале, музыка и голоса доносилась чуть приглушённо, в раскрытые окна влетали запахи и звуки вечера. Чуть сбоку от мягких диванов для них накрыли стол с фруктами, лёгкими закусками, принесли множество напитков на любой вкус. Катрина выпила третий бокал за четверть часа и подумала, что надо немного остановиться. Орлов, как полагается истинному джентельмену приехал с небольшим опозданием. Достаточным для того, чтобы подумать о том, что он вопреки своей природе пропустил подобное мероприятие. Откуда же он знал, что с белой ткани рубашки придётся оттирать какую-то помаду стойкого и неприятного оттенка... Вышел из экипажа довольно вальяжно и легко, бывало с ним навеселе и на ходу, пролавировал мимо столов, захватив бокал вина на ходу незаинтересованно, паралельно выцепляя знакомых лиц, как женского, так и мужского пола, кивая, хлопками по плечам не всегда ограничиваясь, да с вазы с фруктами прихватил кисть белого винограда. — Алексей Фёдорович, — кто-то слабо дотронулся до плеча, пока Орлов отсалютовал бокалом Голицыну. Незнакомцем выступил какой-то серый совсем неприметный мужчина, — вас Николай Павлович видеть желал и позвать велел, как появитесь, — чуть замявшись произнёс собеседник. Орлов махнул рукой, – поспешать надобно медленно, чтобы не опоздать, но и не прийти раньше сроке, пока даму удостоил повесным реверансом. — Лично велел привести! — мужчина настоял, он был весьма недоволен расхлябанности, весёлости и несерьезности Орлова, тот картинно закатил глаза и демонстративно с цыком выпил бокал вина и хлопнул руками с призывом вести, совершенно не скрывая разочарования. Полумрак придавал месту особой романтичности, но Орлова это не слишком тронуло, он был недоволен, что даже на танцы пригласить никого не успел! С улыбкой все же легкой приметил интересующие его фигуры, с размахом опускаясь между ними, на уступленное цесаревичем место. — Николай Павлович, — кивнул головой Орлов. — Катрина Роэлевна, — ладонь женскую и изящную поцеловал нежно. — пьёте и без меня! Ужас! Катрина на его наглую позу усмехнулась. — Но нам с Николаем Павловичем приятно, что вы появились прежде, чем перетанцевали со всеми более-менее симпатичными дамами. — И до того, как удалиться решили в более уединённое место, — сказал Николай, вспомнив давний разговор с Орловым. — Так с вами танцевать буду, пока не компенсируете мне альтернативный выбор, — буквально промурчал Орлов, взглядом скользнув в первую очередь по даме, отодвинув волосы в хозяйском жесте, да ладонь положив на ее талию собственнически. После скучающе обводя женскую фигуру, платье ему не нравилось, могло быть и лучше. То ли цвета не те, то ли просто спевшаяся компания подарила небольшое раздражение, но в лице он не менялся: достаточно жеманен и лукав. — договоритесь, Николай Павлович, первым претендентом на вечер станете. Но, Катрина, с вами пить себе дороже, все пари вспоминаю и диву даюсь, но не без удовольствия, твоя правда, дорогая! — Орлов! — возмутилась Хоффман и засмеялась. «Всю жизнь Орлов, дорогая» усмехнулся в ответ граф. — Что обо мне Николай Павлович подумает? Я всё же дама, а не гусар. И немного шампанского в компании прекрасных мужчин лишним не будет. Правда, Николай Павлович? — Правда, Катрина Роэлевна, — сказал Николай. У него было странное состояние. Веселое, лёгкое, свободное, как никогда. И он вдруг подумал, что согласится со всем, что она у него сегодня спросит, даже не вслушиваясь. — Не такая, как прохладные шелковые простыни, mon ami! И когда в воздухе повиснет страсть и недосказанные слова, аромат кисловатых духов, легкий сквозняк колышет не менее легкий прозрачный тюль свет от свечей приглушённый и какой-то гомон за стеной шумный очередного званого обеда. Но прелесть в том, что второй этаж и первый снег скроет все следы преступления. Романтика, — он поднял за это бокал, звучно чокнувшись с присутвующими, он погладил женщину по бедру, нисколько не смущаясь присутствия третьего лица. — Слушайте и запоминайте, Николай Павлович, Алексей Фёдорович вам плохого не посоветует, — сказала Хоффман. — И своим опытом богатым он не со всяким делится. Видимо, симпатию к вам испытывает. Только духи кисловатые не комильфо как-то, не находите, граф? — Эх, нашли заступника, и я не красавец! Что за жизнь! Духи не то, что ваши, mon cher, их ни на что не променяю! Не нравился тому, пожалуй, взгляд Николая влюблённый, что видимо на все готов, дабы быть награждённым в ответ, но с этого лишь становилось отчего-то смешно. Особенно, когда собственная ладонь плотно и приятно согревается теплом чужой спины. — Друзья мои, — вмешался Николай, — вам следует остыть и нам всем отвлечься. — Пожалуй, Николай Павлович, — согласилась девушка, поймав его взгляд. «Он назвал нас друзьями. Иметь в друзьях брата императора дорогого стоит», — подумала она. Но и остыть не помешает. Как бы игры с Орловым не довели до того, что ни ему, ни ей не нужно. Соизволил появиться Беркутов. — Никита Павлович, что с вами? — тут же лицо Романова потеряло беспечность, стоило увидеть лицо, испещренное парой кровоподтеков. Он попытался протянуть к ним руку, но был пойман князем за запястье. — Сущие мелочи, Ваше Высочество. Мне доложили, что вы желает меня видеть, извините, не представилось момента привести себя в более подобающий вид, дело срочное, — улыбнулся украдкой Беркутов. — Присядьте, не стойте! — потянул пришедшего за плечо в призыве опустится Николай. Его обида отступила на второй план, потому что он дорожил этим человеком, и когда с ним что-то случилось, а случилось нечто серьезное, о чем говорили его глаза и нервные жесты, он мог опустить прошлую недосказанность и гордость. — и не молчите. Хуже незнания только додумывать. — Мне бы не хотелось об этом говорить, это касается только нас двоих. Хоффман и граф тихо удалились в бальный зал под благозвучным предлогом. Катрина понимая, что настаивать на присутствии глупо, а Орлов из нежелания находиться рядом с Никитой Павловичем, что день ото дня вызывал в нем только новые всплески раздражения. Девушка поморщилась от яркого освещения, глаза привыкли к полумраку. — Граф, и снова танец послужил лишь предлогом, — сказала она грустно. — Вряд ли вы на самом деле горите желанием подержать меня за талию. Ей стоило прикладывать усилия, пусть и не великие, чтобы поддерживать игривый тон при Николае. Да, Орлов — это Орлов, он всегда прекрасен, но из головы не шёл Сергей. Что-то не то она ему сказала… Не то… Свалиться в серьёзность с Орловым тоже нельзя было. Он знает её как придворную взбалмошную девицу. И самой собой быть каково она тоже давно уже позабыла. — О, mon ami, это честь, ведь кто не горит желанием подержать вас за талию? Хотя бы при первой встрече? — Кто не горит желанием поговорить с вами? — в тон ему ответила Катрина. — Можем выйти на улицу и поговорить без свидетелей, разве что при луне? Только если вы хотите со мной поговорить, — акцентировал Орлов, не собираясь погружаться никуда и не во что, кроме удушающего веселья. — Весь вечер на вас будто не лицо, а маска, что-то случилось, — констатировал факт, но давал возможность утолить своё любопытство. — я всегда к вашим, ведите. Они свернули на пустынную аллею, веселье осталось за спиной, ветер изредка доносил до них отголоски музыки и смеха. Она взяла его под руку неосознанно, хотелось ощутить хоть какую-то опору. А полагаться не на кого было. Только раньше она считала это своим преимуществом, а сегодня от этого же было неуютно на душе. — Дивная ночь, граф… — сказала Хоффман, понимая, что не знает, как начать разговор. Но и молчать глупо, иначе зачем сюда притащила? Надо пользоваться возможностью поговорить. — Вы знаете, дорогой Алексей Фёдорович, моё к вам трепетное отношение. Ходят слухи, что вы при дворе неугодны стали. И с Беркутовым совсем неладное что-то происходит последнее время. Меня касается. Я сплетням верить не желаю, а мысли свои, покуда вы мне не озвучите своих, предпочту держать при себе… Что же натворить успели? Небось, девушку у кого-то увели? «Господи, что я несу. Скажет, что девушку. А дальше-то что?» — Простите, граф. Девушки меня ваши не интересуют. Есть ли другие причины? На первую реплику Орлов повёл плечами, признавая резонность мысли. — Понятия не имею, лично мне об этом Николай Павлович не заявлял, хотя заявляют ли о таком, молча сажая на карету вон из Версаля, — смехом отмахнулся Алексей Фёдорович, хотя сам ещё отметил неладное, когда Бенкендорф говорил, что к ним ко всем людей подставят и за каждым шагом следить будут, покуда мыслей читать не научились. Боится Александр приближения к Николаю? Или из тени вышел Пален? — все свои грехи знаю, но вот тут руки умываю! Внутренне не до смеха, причину он знал, и Александр был прав, как бы признавать того не хотелось, но отчего-то на лице исключительно улыбка. Хочет рученьки в крови умыть, да место при Николае занять но не скажет же об этом - но странное дело... — Что же граф, рада, что сплетни сплетнями оказались, — беззаботно улыбнулась Хоффман, останавливаясь и руку от него убирая. — Гадалка румынская мне нагадала как-то, что любопытство меня погубит. Так тому и быть, если нос в чужие дела совать не перестану. Я пожалела, что разговор этот завела, граф. Простите мою дурость. Порой черти, что на дне бутылки, за язык тянут, иного объяснения не нахожу. — Однако, вы же с лёгкостью выясните, в чем дело, и откуда у этого растут ноги, — хватко зацепился за тему граф, ведь когда это становится достоянием ушей более двух человек, то это как оспа - о том знают все. — Выяснять, пожалуй, желание пропало, оставлю это канцелярии. И без объяснений тошно. Я вернусь. Мне холодно. Она поклонилась ему с придворной грацией и быстрым шагом направилась во дворец. А объяснений хотелось. И понять хотелось. Не Орлова, нет, он всегда выкрутится. Если знал, что она при Николае не просто так, и от неё отмахнулся, - то дела у него хорошо идут. Серёжку бы понять. Не выслушала даже. Предупредила, но не выслушала… Была мысль бросить всё и уехать тотчас домой, но какой смысл? Смотреть в потолок бессонными глазами? Вернулась в залу. Николай улыбнулся, подался навстречу. — Хорошо ли потанцевали с графом? — спросил Николай. — Мы… мы разговаривали, Ваше Высочество, — ответила Хоффман. Лень было придумывать на ходу, да при желании он всегда узнает, что они в бальной зале не задержались ни на минуту. — О чём же, если не секрет? — мягко спросил Николай. — О доверии. А вы с Никитой Павловичем? Подле вас его не такую уж и молчаливую тень, к досаде, не наблюдаю, — она обошла его по кругу. — О доверии. Доверие — опасная штука. Оно расслабляет и дарит чувство ложного спокойствия. — А вы только что меня за спину пустили… — Посмеете ли моё доверие обмануть? — А вот что позволите, то и посмею, Ваше Высочество, — сказала ему на ухо, касаясь его щеки лицом. С бала Амалия ушла одной из последних. Уже приглушили огни в зале, несколько слуг уносили посуду и приводили помещение в порядок. Она выскользнула в прохладную ночь. Николай сегодня заметно осмелел. Нравится она ему? Или знает, что её просто подсунули ему, а потому можно не стесняться — протяни руку и возьми. Сюда её привёз офицер Бенкендорфа, вероятно, и обратно заберёт кто-то из его людей. Медленно шла по тёмным аллеям. Не хотелось домой возвращаться, чтобы наедине со своими мыслями не оказаться. «Дурак ты, Серёжка. Не захотел моей явной помощи, что же… Придётся тебе причинить добро, не спрашивая, хочешь ты этого или нет», — подумала Катрина и улыбнулась. На душе стало спокойнее, да и скучно явно не будет. Просто игры, только теперь по её правилам: спасём «Союз Спасения». Девушка развернулась, чтобы не выйти к ожидающим экипажам. Пусть думают, что она с цесаревичем задержалась. Территорию дворца покинула незамеченной, нашла сонного извозчика, велела ехать к Пестелю, адрес его помнила. Пусть только посмеет дома не оказаться. Поднялась, постучала громко. Спит он там, что ли? Ну да, вероятно, час не поздний уже, а ранний до визитов. Развернулась и несколько раз ударила по двери ногой. Послышались шаги и ругательства. Дверь распахнулась. — Какого дьявола? — спросил Пестель с еле сдерживаемой яростью. — Я к вам с приветом от Бенкендорфа, Павел Иванович, — сказала Катрина. — Пустите, или секретов ни от кого не держите? — Donnerwetter! Да уж проходите, как там вас, — ехидно сказал Пестель. — Так бы сразу, — сладко улыбнулась Катрина. Она осмотрелась. В комнате был лёгкий мужской бардак. На столе остатки ужина, начатая бутылка водки. — А у вас мило, — сказала она и уселась на разобранную постель, сохранившую тепло его тела. Пестель метнул на неё злой взгляд, подскочил, схватил за руки выше локтей, поднял. Их лица оказались рядом. Посмотрели друг другу в глаза. Пестель с бешенством, она — с интересом. — Какой вы горячий, Павел Иванович, — сказала Катрина. — Совсем другой человек, когда сапоги не жмут. Он швырнул её обратно, отошёл к столу, налил стакан водки, она перелилась через край. Пестель выпил, хмыкнул и повернулся к растрёпанной девушке. — Хотите? — почти любезно предложил ей. — Вы всё же у меня в гостях. — Не откажусь. А то шампанское из головы выветрилось. Он смерил её оценивающим взглядом, плеснул водки на треть, протянул ей и сел напротив, развернув стул спинкой вперёд. Катрина пила маленькими глотками, явно без удовольствия. Это показалось ему забавным. — А чёрный тебе больше идёт, — сказал он, переходя на «ты». Она это изменение заметила. Комплименту улыбнулась. Голова кружилась. Алкоголь в кровь быстро попал из-за того, что растягивала. Если он её визиту удивлён, то Серёжка к нему не приходил ещё. Надо с ним без ритуальных танцев и благородства, лишь бы понял правильно. — Послушайте, любезный Павел Иванович, революция — это прекрасно, но она должна быть втайне. Для всех, понимаете? А о вашем заговоре только ленивый не знает. — Послушайте, деточка… — угрожающе начал Пестель, поднимаясь. — Да сидите уже, Павел Иванович. Император о вас знает. Бенкендорф только приказа ждёт. Невский, участник ваших собраний, совсем не тот… Дёрнетесь — и на крючке окажетесь. Не будьте идиотом — вас кто-то сдал. Знаете, кто? — Догадываюсь, — ответил Пестель. — одному найти предлог, второму только защелкнуть на кандалах замок. — Вот и отлично. Если бы тот человек исчез, и показания его исчезли бы каким-то чудесным образом, то как-то свободнее дышать вы могли бы. Бенкендорфу шумиха не выгодна. Ему важнее не допустить, чем показательно вас арестовать при попытке. В первом случае он — молодец, во втором — вы герои. И прецедент, что можно бунтовать. Вы рассудите сами, на трезвую голову, Павел Иванович… Стоит ли жизнь свою потерять ради идей, которым не дано осуществиться? Сейчас не дано, вас сдали свои же, а позднее — кто знает? Не рискуйте напрасно, Павел Иванович, будьте хоть вы человеком благоразумным, не все вы едины здравостью ума, а где-то только слабоумием и отвагой. Вот и всё, что я вам сказать хотела. Думайте, взвешивайте, советуйтесь. За Сергеем Ивановичем присматривайте, он тоже горячий, чтобы дров не наломал. Она ушла нетвёрдой походкой, не дав вставить ни одного слова. Пестель же остался сидеть на том же месте.