Разряд

Каминари кажется что он совершенно один во всем мире. Один-одинешенек в этом сером, монотонном однообразии. Словно он смотрит через мутную призму, не различая оттенки и цвета. Яркость и смех оставили его еще там, в далеком детстве, где играли солнечные лучики и не было злосчастного электричества. Денки правда весело. Мнение большинства. Ох, он же чертов неудачник, тот самый, который всегда сидит за последней партой, являя свой лик раз в полгода. Тот самый, что шкребет по дну, которое казалось бы нельзя пробить. Он не стучит, он долбит, пытается проломить ужасающие принципы, неправильные устои. Сдирает костяшки до крови, тонкой змейкой стекающей по запястьям, опоясывая их. До лиловых гематом и болючих переломов. Его не слышат. Разве он так много просит? Каминари Денки ведь просто не хочет быть один, он хочет быть услышанным, он хочет быть нужным и любимым. Вместо этого он тонет. Утопает в вязком, вонючем болоте стереотипов, цепляется за хрупкие коряги, задыхается плотной, зеленой жижей. Идет ко дну, зависая в трясине и глотая мерзкого ила. Отчаянно бьет руками по поверхности, кричит сдирая горло, находясь в шаге от разрыва связок. Хрипит, молит о помощи. В ответ слышится смех. ***  — Ох, ты только представь! Он позвал меня на свидание! — голос Киришимы эхом разносится по пустующим коридорам академии. Отскакивает от стен, двоится и наконец-то болезненно растворяется. Закатные лучи пляшут на лице Эйджиро, очерчивают линию челюсти, акулью улыбку, которая так и кричит о счастье. Внутри Денки что-то с треском ломается, обрывается, падает. Каменеет, все еще кровоточа. Разбивается, оставляя после себя лишь мириады острых осколков. Каминари должен быть рад за друга. Он должен улыбнуться. И он улыбается.  — Афигеть, это очень круто, я рад за тебя чувак! — но почему так больно? Сердце словно зажали в тиски, перед этим раскалив их до красноты. Металл касается жизненно необходимого органа, шипит, гоняет по телу запекшуюся кровь. Дыхание перехватывает. Он забывает как дышать. Ему нужно вспомнить. Каминари не может показать слабость, не перед ним. Вдох-выдох. Раз-два. Костяной пылью сыпятся ребра, но он продолжает улыбаться. Растягивает уголки губ, играет переливами эмоций в голосе. Лишь бы поверили.  — Ты только представь! — слышать радость в любимом голосе было приятно, несмотря на обстоятельства. Киришима был прекрасен в это мгновение. С чуть растрепанной укладкой, ямочками на щеках, почти незаметным шрамом на верхнем веке. Денки позволяет себе полюбоваться прекрасным, отлично осознавая насколько это далёко. Далёко от самого Каминари, далёко от его никому ненужных чувств. Киришима отлично чувствует себя без Денки, хорошо. Он останется в стороне, будет молчаливым наблюдателем, смертником, добровольно шагнувшим в котел. Только бы Эйджиро был счастлив. Разговоры неприятны по теме, однако Каминари молчит. Вслушивается в запретную, бархатную хрипотцу, в мягкий тембр, не особо улавливая смысл. Смотрит, запоминает каждую морщинку, каждый выбившийся из прически волосок. Яркий блеск рубиновых глаз, что стали для него отдушиной и проклятьем одновременно. От Киришимы пахнет летом. Жаркой июльской порой, той самой, когда воздух трещит от солнечного зноя, когда лимонад — почти единственное, что может помочь не умереть от жажды. В эту пору почти нет дождей. Эйджиро отчаянно напоминает Каминари то самое солнце. Горячее, дарующее всем свое нескончаемое тепло. Денки думает, что Киришима заслуживает свое маленькое счастье, заслуживает быть любимым. Просто по умолчанию. Ведь как можно не любить такое солнышко? Каминари не знает ответ на этот вопрос, ведь сам увяз в этом высоком чувстве, что люди гордо именуют любовью. Его комната в общежитие темная, холодная. Словно необжитая. Беспорядочно разбросанные вещи, кучи хлама, создающие ощущение уюта, для тех кто видит это впервые. Каминари дергает от отвращения. Пустая обертка. Как с конфетами — бумажка яркая, завлекающая, цветастая. Начинка горькая, мерзкая и совершенно невкусная. Его комната — его клетка. Не пристанище, не убежище, не дом. Неопределенность пугает, холод пробирает до костей, давя глухое раздражение. Он должен выглядеть нормально. Какие-то плакаты, фигурки, статуэтки. Он не знает откуда они, из каких произведений. Каминари купил почти все из них просто так, имея небольшую цель при этом — быть похожим на нормально подростка. Денки теряется за масками. Денки боится. Боится и молчит. Горит в агонии, но не роняет и слова, отдуваясь привычным « все отлично! »  По щекам бегут две соленые капли. Он устал. Боль рвет изнутри, раздирает ткани, мышцы, волокна, ломает кости. Денки никчемен. Денки слаб. Денки просто хочет почувствовать хоть что-то кроме ненавистной боли. Она ломает сознание, путает и без того неясные мысли, рушит все до основания. Кровь ярко алая. Соленая, с привкусом железа. Темная, завораживающая, чем-то похожая на море. Лезвие тонкое и острое. Полосы на коже ровные, словно Каминари лучший в мире художник, изящные. Глубокие, но не достаточно. Агония отходит на второй план, когда из линий появляются первые капельки алой жидкости. Вода в море такая же соленая, словно кровь, словно слезы. А может быть все вместе, ведь крови без слёз не бывает. Рубиновая змейка ползет по предплечью, задевает серебристую сталь и бежит дальше. Становится больше, шире, длиннее. Каминари улыбается. Вдох-выдох. *** Каминари ненавидел тренировки. Нет, он хотел помогать людям, хотел быть полезным. Однако, с его причудой занятия превращались в ад. Его клинило. Находясь на грани он слышал лишь смешки однокурсников. « — Хэй, Денки! — слышится вдалеке. Интонация радостная, предвкушающе-веселая. Каминари замечает лишь черно-красный вихрь, прежде чем его сбивают с ног.  — Эйджиро! — восклицает ребенок, широко улыбаясь. Радость от встречи с другом омрачает пластырь на верхнем веке Киришимы, сменяя ее беспокойством. — Эйджи, а это что? — тянет ребенок со странной интонацией.  — Моя причуда пробудилась! Ты представь! — не сдерживая эмоций тараторит Киришима, с небольшим трудом заставляя квирк показаться.  — Ты такой крутой, Кири! — Каминари отбивает кулачок друга, искренне радуясь за него. Ох, он его бро, он не может не порадоваться.  — Ты тоже крутой Ками, очень! — белозубо лыбится Эйджиро. Он говорит правду, ведь Денки его самый-самый лучший друг. И по другому быть не может. Когда пробудился квирк Каминари, он вырубил свет в половине префектуры и лежал в больнице с неделю. Денки все же был несказанно рад, ведь боже! Он может управлять электричеством! Еще тогда стоило задуматься о том, что это несколько ненормально, однако никто этого так и не сделал. »  — Эй, бро, ты как? — неуверенно спрашивает Эйджиро, с сомнением поглядывая на друга. Вид Каминари оставлял желать лучшего, особенно в последнее время. Киришиму серьезно беспокоила некая недосказанность между ними и странно-фальшивое « Всё отлично! «. Его беспокоили бинты полностью закрывающие запястья Денки, огромное количество пластырей, темные, едва ли не черные, синяки под глазами. Киришиму вообще много чего беспокоило в последнее время, особенно если это было связано с Каминари. Кацуки не нравился такой интерес Эйджиро, и он открыто выражал свое мнение по этому поводу. Впервые Киришима злился на своего парня, но в глубине подсознания был с ним согласен — это выглядело несколько странно.  — Ох, конечно, — чешет затылок Денки, неловко усмехаясь. А голос у него хриплый, надломленный. — Все отлично, можешь не беспокоится. — аккуратно улыбается и отходит к своей команде, предлогом делая обсуждение тренировки. Эйджиро тяжело вздыхает совершенно не узнавая друга детства. Он на самом деле не знает когда все свернуло не туда. Однажды он просто заметил, что Каминари стал другим. Совершенно другим. Джиро в очередной раз отпускает едкое замечание в сторону Денки. Каминари молчит, потирает предплечье и отшучивается. Боль отрезвляет, порезы жгут, однако не так сильно, как ожоги оставляемые собственной причудой. В этот раз все повторяется. Коронный удар за ним, противники повержены, Денки снова замкнуло. Миллион вольт. Всего-то цифра. Цифра способная убить человека, сжечь заживо, оставив лишь горстку пепла. Каминари пропускает большую часть тока через себя, выпуская значительно меньше. Этого хватает для полного нокаута соперников. Хватает для замыкания.  — Хэй, смотрите, тебя снова замкнуло? Вот же идиот…— бурчит Кьёка, под тихие смешки других учеников.  — Каминари, — он больше не зовет его по имени, не зовет Ками. Денки хочется кричать. — Бро, ты как? — Киришима беспокоится, волнение плещется на рубиновом дне радужки, слышится в бархате голоса.  — Порядок… Все зашибись. — слова даются невероятно трудно, язык заплетается. Его словно разрывает. Каминари буквально ощущает новые ожоги, свой оглушительно громкий пульс, кровообращение. Кровь набатом стучит в ушах, еще чуть-чуть и она побежит алой змейкой вниз. Давление поднялось слишком высоко. Соль оседает металлическим привкусом на языке, а Денки понимает — кровь все-таки хлынула красным ручейком. Он не может нормально дышать, неясно от чего, от тревоги ли, иль от яркой кровушки, что бежит тонкой линией из носа, пачкая не только самого парня, но и его костюм. Нервы словно натянули и водят по ним скальпелем. Невероятно, ужасно, больно. Тревожно, страшно, не по себе. Каминари Денки не в порядке, но он об этом никому не скажет. В памяти всплывают отголоски слов врача. Не к месту, совершенно. Они лишь напоминают Каминари какой он. Какой бесполезный, жалкий, неправильный. Одинокий. Предложения звучали точно смертный приговор. Возможно им и являлись. Что тогда, что сейчас. « Тишина звенящая, давящая, щекотливая. Ситуация напоминает кошмар, ад разразившийся в реальности. Страх неясный, животный, ледяной.  — Каминари Денки, — разрывает тишину Накамура-сан, врач работающий с парнем, — Твоя причуда опасна. Ты осознаешь риски?  — Да. — вопреки ожиданиям голос голос не звучит твердо, еще больше указывая на серьезность положения. На нервозность Каминари.  — Хорошо. Брось это пока не поздно, ты не доживешь даже до двадцати, с таким подходом.  — Я знаю.  — Бросишь?  — Нет. » Голова кружится, зрение плывет, картинка мутная и шатается из стороны в сторону. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Одно и то же каждый день. Каминари больше не похож на яркое солнышко, коим был в детстве. Он словно тень. Заебавшаяся в край тень, что функционирует только потому что надо. А кому надо? Он не знает. Он запутался. Визжит сирена. Оглушительно, сверкая красными лучами. Механический голос вторит про опасность и скорейшую эвакуацию. Каминари больно. Кто-то кричит, гремят взрывы, сверкают изумрудные вспышки, пляшет тень, растут ледяные пики. Нападение. Возможно это его шанс — шанс доказать всем, что он не бесполезен, что он тоже может быть героем. » — Твое тело не выдерживает, как и разум, — тяжело вздыхает доктор, потирая переносицу. — Каминари-кун, твое давление скачет как бешеное, стоит тебе только использовать причуду. Пульс критичен, понимаешь? Денки понимает. Также понимает он и то, что бросить начавшийся путь не может, даже если это будет стоить ему жизни.  — Твоя психика не в порядке. Твои ожоги это ненормально. Последствия твоих действий ужасны, последствия твоего квирка Каминари-кун, не твои. Ты можешь сгореть. Твой мозг может не выдержать такой нагрузки. Ты не в порядке Денки.  — Да. — отчаянно закрывает лицо руками, жмурится, будто бы надеясь, что все это пропадет. Ничего не пропадает.  — Следующий миллион вольт может стать последним.  — Хорошо.  — Ты умрешь.  — Хорошо, если это кому-то поможет.  — А если не поможет? Сделает хуже? Каминари безрадостно хмыкает.  — Мертвым нет дела до живых. Мертвых не судят. » Денки бежит. Сквозь боль и слезы бежит в лапы врага. Сквозь какофонию звуков прорывается один отчаянный крик. Крик Эйджиро. Киришима в порядке.  — Денки! На глаза наворачиваются слезы. Он, спустя столько лет, снова назвал его по имени. Каминари оборачивается, цепляет взглядом размытое красное пятно и кричит. Рядом только злодеи и они вдвоём.  — Я люблю тебя, Эйджи! Отчаянно, на грани. Денки мерещется смех. Он бежит быстрее. По телу танцуют золотистые вспышки, по венам бежит ток.  — Миллион триста тысяч вольт. Уверенно. Каминари нечего терять, определенно нечего. Киришиме хорошо без него, Киришима сильный, случись с ним что — обязательно справится. Отчаянье тонет в электрическом мареве.