Прощаюсь, (не) простив

      

= Эпилог =

      — Раны, нанесённые злостью, глубоки и долго кровоточат, но раны, нанесённые любовью, не заживут никогда… — подняв голову со скрещенных рук, вдруг изрёк глава Не.              Его товарищ по ночным посиделкам за кувшином вина приподнял правую бровь, призывая продолжить мысль. Беседка, обвитая плющом с крыши донизу, зеленела среди каменного сада главы Нечистой Юдоли. Начало осени в Цинхэ выдалось удивительно тёплым, решив приберечь ледяные дожди на потом. Быть может, погода чувствовала, что вот-вот решится судьба Не Иньсюэ — внучки главы. Девушка вошла в брачный возраст, и будучи сговорённой с наследником Цзян, готовилась со дня на день отправиться в семью супруга. Идеальный повод позвать старого приятеля в гости и распить пару (десятков) кувшинов лучшего вина.              — Никакой «Улыбки императора». — Таково было условие Саньду Шеншоу, которое Ганг Чжиньо* соблюдал многие годы. Есть в Поднебесной много вин, пригодных для подачи во время дружеского визита, не одним Цайи единым. Никто не мешает Не Хуайсану наслаждаться вкусом, напоминающем беззаботную юность, в одиночестве. Ему вообще теперь никто слова поперёк не скажет.              Ночной холод, в котором уход лета чувствовался явнее, нежели днём, свободно проникал в открытую всем ветрам беседку. Обычный человек запахнул бы поплотнее плотный шерстяной плащ, но хозяин резиденции и его гость были одеты совершенно не по погоде. Совершенствующиеся, которым не ведомы зной и холод, голод и жажда, старость и болезни…              — Цзэу-цзюнь тебя караулил, чтобы передать что-то от Вэй Усяня? — Глава Не спросил куда-то в локоть. — Я слышал, он умер. От старости и хворей, её сопровождающих…              Серо-голубые глаза главы Цзян затянуло корочкой льда, но будто не замечая изменения в настроении, Не Хуайсан выпрямился и плеснул в опустевшие чаши по новой порции вина. Ополовинив свою, он нахмурился: — «Холодает».              Слуга, вышедший из ночной тени, водрузил на стол небольшую каменную плиту, с высеченными в центре огненными печатями. Напитав их ци, он поставил на нагревшийся камень небольшой чан и вылил в него поданное своим господином вино, присыпав сверху щедрой щепотью пряностей.              Заклинатели вновь остались одни.              В высокие глиняные стаканы, искупанные в чёрно-зелёной глазури, полился согревающий напиток. Ганг Чжиньо добавил в каждый по ложке мёда и придвинул к другу.              — Выпей, Цзян-сюн, — в полутьме блеснули золотом мутные глаза, — легче не станет, но хотя бы, будет вкусно.              Цзян Ванинь послушно сделал несколько глотков, не чувствуя вкуса.              Два господина, выглядящих молодыми щеголями, молчали в обществе друг друга. Каждый делал вид, что всё прекрасно: ордена процветают и скоро породнятся, обоих окружает аура уважения и страха. Оба потеряли старших братьев: первый пал жертвой предательства, второй предал сам.              — Как ты жил все годы, зная, что Цзинь Гуанъяо — предатель и убийца? — Вопрос, никогда не задаваемый, наконец, был озвучен.              Белеющее в неверном свете ламп, узкое лицо главы Не, заострилось ещё больше. Саньду Шеншоу Ганг Чжиньо напомнил ястреба, столь любимой им охотничьей птицы.              — Я не жил. Меня поддерживала только ненависть и желание поведать всему миру об истинной сущности Второго брата. — Глядя куда-то сквозь главу Юньмэна, ответил Хуайсан. — День за днём, заново рисуя сдерживающие печати перед встречей с ним, я разрушал сам себя. Дур-рак… Думал, что расквитавшись, станет легче, что рассказав всем о гнилой сущности, наконец-то смогу быть достойным братом для дагэ… Надеялся, что перестану видеть кошмары… А их стало больше, так много, что грань между кошмаром наяву и во сне совершенно стёрлась! Цзян-сюн… я даже не заметил, как сам не то, что уподобился Гуанъяо, но стал хуже, много хуже! Ждал мести двенадцать лет, и ещё двадцать исцелял свой разум и душу. Кажется, вышло не до конца…              Оставив горячее вино, Не Хуайсан обошёл стол и сел рядом с Ваньинем. Лицом к лицу, так, что губы почти соприкасались. Глава Юньмэна едва сдерживался, чтобы не отодвинуться — неизвестно, что мог придумать по пьяни глава Не. Мягкие волосы прохладой огладили скулу главы Цзян.              — Ты спрашиваешь, чтобы понять, что тебе делать с ненавистью к Вэй Усяню, — в правом ухе раздался горячечный шёпот, — которая осталась несмотря на то, что он уже умер. Скорее всего, ты даже его благословил на перерождение. Но в глубине души ты понимаешь, что принять — не значит простить. Смирение тебе не к лицу, друг. Люби его, ненавидь его. Также, как я — Гуанъяо. Мы умрём с этим чувством, Цзян-сюн. Тут уж ничего не поделать.

***

      Сине-золотое, с красной каймой, закатное небо лениво плескалось, изредка, мелкими волнами, накатывая на глубоко вбитые сваи домов и мостов. Загулявшиеся девушки яркой перевёрнутой с ног на голову стайкой семенили от пирса к пирсу, стремясь успеть домой к первым звёздам. Проплывающая мимо лодка была доверху гружёной корзинами с хворостом, и могла взять на борт только одну девушку. Как бы всем не хотелось вернуться домой, а место в лодке уступили той, у которой самый строгий отец. Девушка в ярко-зелёном пропала с небосвода, её подруги остались ждать следующего лодочника.              Небо пошло крупными волнами, рассекаемое чуаном* под пурпурными парусами, похожими на плавники хищной рыбы. Девушки ахнули — нечасто можно увидеть корабль, принадлежащий самому главе ордена! Кажется, им будет что рассказать разозлённым опозданием родителям, а их подруга, отчалившая пораньше, будет дуться и пытаться вырвать чёлку.              — Загулялись? Все уже встали на прикол! — Встревоженное небо вспучилось и быстро лопающимися пузырьками плеснуло на пирс, едва намочив шёлковые туфельки гулён.              Горожанки что-то невнятно пробормотали, прячась за бумажными зонтами, выкрашенными в тон к платьям.              — Так тепло-то как, господин хороший! Астрологи долгие дожди обещали, надо успеть насладиться солнечными деньками! — Отозвалась самая смелая, блестя тёмными, сощуренными в полумесяцы глазами.              — Давайте сюда, любительницы солнца! — Широкий трап стукнулся о доски пристани.              Говорунья первой взошла по сходням, и, разглядев говорившего, улыбнулась ещё шире.              — Здравствуйте, глава Цзян!              Заклинатель, одетый просто, вопреки статусу, с полностью убранными в узел волосами, внешне очень походил на молодых адептов Юньмэн Цзян, гордо разгуливавших в базарные дни по городу. Синь Танъю они всегда казались такими смешными, особенно, когда с непривычки пытались пройти в узкий дверной проём лапшичной, принадлежащей старику Вону, напрочь забыв о висящем на бедре мече. То-то его жена — бабушка Пинь поливала их заливистым, совсем молодым смехом, и спешила задобрить лишней булочкой с мясом.              Не успела она подумать, припонять ли подол новенького платья выше допустимых приличий, чтобы слезть с трапа на палубу, как крупные горячие ладони обхватили её за талию и бережно спустили вниз.              — Вот спасибо, глава Цзян! — Поклонилась девушка, жестом маня за собой подруг. Те, пугливо посматривая на повелителя окрестных земель, опасливо, гуськом пошли за более смелой подругой. Им, правда, внимания главы не досталось, спускаться помогали подозванные адепты.              — Живёте на противоположной стороне, в Сяосушэй*? — Поинтересовался заклинатель, вставая у руля чуана.              — Всё верно, господин! Мы дочери купцов! — Подтвердила Синь Танъю, не решаясь подняться наверх, припоминая недовольство отца всякий раз, что она без разрешения пыталась оказаться в сердце корабля. Разве что, старший брат, воровато оглядываясь, есть ли где поблизости отец, позволял ей встать на место капитана и немного порулить, попутно объясняя, как определить скорость ветра, чтобы поймать его в паруса, или на что обращать внимание, чтобы не сесть на мель.              — Зачем издали орёшь? Сюда подойди и скажи нормально, я с возрастом слышать стал плохо! — Криво усмехнувшись, неумело пошутил заклинатель, думая, что тон голоса или слова отпугнут девушку. Всех пугали.              Купеческая дочь его удивила, быстро оказавшись позади, словно только и ждала приглашения.              — Дочери купцов мы, господин. Я — Синь Танъю, а это моя подруга и её младшая сестра: Лян Фоань и Лян Цицинь, и вовсе Вы не старый, а очень даже солидный, как и положено повелителю всех окрестных земель, — поклонилась она, в прочем, без подобострастия.              Цзян Ваньиню это очень понравилось. Честная и открытая, совершенно нет напомаженности дочерей вассальных и просто небольших кланов, желающих по указке матерей, нянек и отцов стать ему если не супругой, то хотя бы наложницей. Наличие взрослого наследника их вовсе не пугало, напротив, все были непрошибаемо уверены, что едва на горизонте появится молодая, красивая дева, как он, потеряв голову от долгого отсутствия женщины её достоинств, забудет о своих клятвах и родственных связях, бросив под ноги её семьи возлюбленной все богатства Юньмэна. О, нет, Ваньинь был злопамятен, и никогда не забудет пренебрежительных взглядов глав мелких орденов, кому посчастливилось сохранить в военные годы благосостояние. Он не забыл, и велит своему внуку не забывать, и его внуку. До власти вассалам в ближайшие лет пятьдесят не добраться.              Руль под руками с усилием дрогнул, наклоняясь право. Нос корабля, с небольшим отклонением, взял курс на Сяосушэй — зажиточный купеческий район, расцвеченный сотнями фонариков, сияющих посреди темнеющего неба и тянущих к приближающемуся судну удлинённые отражения рыжего света.              — Простите, господин, Вы задумались, а бухту вот-вот минуем, развернуться с размерами Вашего чуана будет трудно — дальше небольшие пороги от Сян. Осадка большая, можно повредить днище. Жалко такую красоту портить… — Повинилась Танъю, отпустив руль.              — Разбираешься в судоходстве? — Хмыкнул глава Цзян, с ещё большим интересом смотря на девушку.              — Брат тайком от отца учит, — призналась она, немного покраснев. — Только вы отцу не говорите, а то заругает… Посадит играть на гуцине… Фу.              Разглядывая скривившееся личико, украшенное разве что россыпью родинок на щеках, заклинатель неожиданно расхохотался. Ну что за прелесть эта дева Синь? Всем бы быть такими честными и непосредственными.              — Так и быть, не выдам, — пообещал он, рассматривая столпившуюся на причале процессию, возглавляемую двумя толстопузыми купцами. — Почётный караул?              — Он самый, — грустно вздохнула Танъю, наверняка представив выволочку. — Спасибо… за всё?              — Это моя обязанность, помогать людям, живущим на моих землях.              — Но паромщиком-то Вы не нанимались, — нахально заявила купеческая дочка, вновь улыбаясь так, что от глаз остались лишь щелки.              — Твоя правда, дева Синь, паромщиком я ещё не был, но неплохо на старости лет сменить занятие — внук женился, первенца ждёт, как справим месяц правнука — сядет на трон. А я пойду рыбачить и продавать улов, и может иногда, если клёв будет худым, буду перевозить на другую сторону озера таких же запоздавших, как ты.              — Озолотитесь. Главное, как можно дольше держите удобную для всех цену, а то выгоднее будет купить свою лодку, нежели каждый раз платить скупому паромщику, говорю это, как дочь купца. — Серьёзно кивнула девушка, а затем зашлась в весёлом смехе.              Ваньинь смеялся вместе с ней, чувствуя, как что-то в груди рвётся, отпуская.              Много позже, когда по озеру был сделан большой круг, и погрузившееся в воды светило вновь поднималось, разгоняя темноту, глава ордена менял в родовом храме прогоревшие палочки благовоний на новые, не доверяя эту работу слугам. Проснувшееся солнце хлынуло золотым потоком в небольшой зал, затмевая своим светом огонь прогоревших за ночь свечей. Окутанный тёплом нового дня, Цзян Чэн кланялся золотым табличкам с именами предков, родителей, сестры и её мужа.              Иероглифы с именем матушки — резкие, не выписываемые, но высекаемые самым острым кинжалом, какой можно сыскать в Поднебесной, и заполненные отравленными чернилами. Почти вся семья здесь…              Почти.              Брата не хватает.              — Можешь из загробного мира хаять меня как угодно, но так будет правильно, матушка, — из висящего на поясе цянькуня была извлечена ещё одна золотая табличка, занявшая место справа от отцовской.              Тёплый ветер — вечный странник, привлечённый ярким блеском золота, лихо закрутил поднимающиеся к потолку струйки ароматного дыма. Спираль из пяти полупрозрачных нитей разбилась о деревянный свод и окутала коленопреклонённого мужчину, чьё лицо обрамляла седая чёлка.              — С возвращением домой, Вэй Ин. С возвращением.