Прощаюсь, (не) простив

= 2 =

      Детский плач и преувеличенно-весёлый голос, уверяющий, что всё в порядке, были первым, что услышал медленно приходящий в себя заклинатель. Детское хныканье, раздающееся совсем близко, казалось странно-знакомым. Точно, он не раз слышал его, когда менял нагревшиеся полосы ткани с пылающего в лихорадке лба или обрабатывал разбитые колени.              А-Лин.              — Шушу! Почему шушу не открывает глаза?! Шушу умер… как мама и папа? — Детский лепет выжигает глаза, и наконец, будто склеенные рыбным клеем веки кое-как поднимаются. Цзян Чэн шипит — яркое солнце больно бьёт по расфокусированному взгляду, примешивая чёрные мушки и радужные круги.              — Шиди всего лишь упал с дерева, баобэй, — и взрослый голос ему знаком, полный странной грусти напополам со сдерживаемой злостью, направленной не на испуганного ребёнка, а на кого-то другого. — Дубоголовые шишу не умирают от падения с дерева!              А-Лин взвизгнул, а затем тоненько захихикал. Шорох затканной золотом ткани подсказал, что малыш вертится на руках взрослого, пытаясь избежать щекотки.              — Шишу! — Заходился в хохоте ребёнок. — Ще… щеко-отно-о!              — Вэй Усянь, заткнись! Лучше помоги подняться! — Кое-как выдавил глава Цзян, сам же удивляюсь своеволию своего языка.              Он не произносил это имя более полувека, предпочитая эпитеты вроде этот и предатель. Но чёрный силуэт, закрывающий собой солнце, был до боли знаком. Как и красные нижние одежды, бесстыдно выглядывающие из-за чёрных не до конца запахнутых рубашки и накидки, как и алая лента, реющая не ветру, и флейта, болтающаяся на поясе, рядом с колокольчиком адепта. Только лицо, в ореоле солнечных лучей, остаётся тёмным пятном.              — Придётся тебе возвращаться в резиденцию своими ножками, племяш, ничего не поделаешь! — Притворно грустно вздохнул тот, о ком глава Цзян предпочитал не вспоминать никогда, но о ком ему регулярно напоминал Ханьгуан-цзюнь — своим безупречны видом, многослойными одеждами, под коими скрывались алые пятна…              — Шишу понесёт шушу? — Изумился ребёнок, упав в траву рядом с родным дядей. — Шушу, тебя шишу на руках понесёт как маленького! — Светло-карие глаза выглядели неправдоподобно-огромными на круглом детского личике. Радость тысячей золотых искр выстрелила из расширенных зрачков, плеснув к краям радужки. — Шушу открыл глаза!              Мужчина поморщился — он забыл, каким А-Лин был шумным в детстве. Но сейчас ему об этом подло напомнили. Словно слыша его мысли, шисюн опустился на колкую траву, и лба Цзян Чэна коснулась тёплая сухая ладонь. Из светло-серых глаз уходила тревога, уступая облегчению. Губы, всегда кажущиеся улыбающимися из-за от природы приподнятых уголков, улыбались по-настоящему — мягко и ободряюще. Стучащая боль в затылке понемногу унималась.              — Давай, маленький, залезай ко мне на спину! — Гортанно хохотнул он, и небо и земля поменялись для Цзян Чэна. Вновь заныл затылок.              — Шушу позеленел! Как лягушка! — Округлил глаза Цзинь Лин, обегая взрослых. — Мы с Юань-гэ нашли такую же в камышах! Она прыгнула на нас, и Юань-гэ упал в грязь!              — Так вот где вы испачкались, поросята! — Воскликнул Старейшина Илина, медленно поднимаясь на ноги и чуть подпрыгнув, чтобы съезжающий вниз глава Цзян был подбородком на его плече, а не между лопаток. — Это был ил, а не грязь, А-Лин, — приёмный брат главы пустился в объяснения. — Очень полезно для растений, благодаря ему они вырастают большими, и дают очень хороший урожай. Ты же любишь маринованную редиску, баобэй!              — Да!              — А редиска любит ил! — Рассмеялся бывший Первый адепт Юньмэна, неспешным шагом идя к выросшему из-за холма городу.              — И всё равно, грязь! Пахнет буэ-э-э! — Скривился ребёнок.              — А нам на Луаньцзань, хоть бы горсточку ила… — грустно улыбнулся Вэй Усянь, минуя ворота. Стражи в пурпурных одеждах, поклонились. И никто, никто не удивился его присутствию, подумал глава Пристани Лотоса.              Отстраиваемой после уничтожения Вэнями.              Стук молотков и визгливые голоса пил рождали странную мелодию — надежды на лучшее, новой жизни — без войны и горя. Запах свежей древесины, щекотал нос, заставляя утыкаться в укрытое волосами плечо. На внутренней стороне век алела лента, кое-как сдерживающая непокорные гребню пряди. Как мучилась цзэцзэ, вычёсывая мусор из этой гривы, и ведь это только половина труда! Ещё следовало эту тяжеленную, стремящуюся спутаться, копну, превратить в причёску, достойную юного господина, Первого адепта одного из Великих орденов… Всё одно — самое большее, через час, Вэй Ин щеголял со съехавшим на бок пучком и торчащей в разные стороны чёлкой. Цзян Чэн сам не раз наблюдал, как гуань, украшенная фиолетовой эмалью, просто слетала с головы, выстреливая наподобие снаряда. Шпилька, скрепляющая это всё, и вовсе была подобна бронебойной стреле, выпущенной с чудовищной силой…              Встречающиеся им люди смотрели приветливо, кланялись. Им тоже нет дела до того, что ВэйУсянь расхаживает по Пристани Лотоса, они словно не знают о приказе, изданном давным-давно…              «Я его ещё не издал — вспоминает Цзян Чэн, борясь с тошнотой и дремотой. — Это случится на одиннадцатилетие А-Лина, когда шисюн попытается прийти в Пристань Лотоса и увидеться с ним…».              Год, когда правда о преступлениях Цзинь Гуанъяо вышла наружу и все обвинения были сняты со Старейшины Илина. Посчитавшего, что теперь может если не воссоединиться, то хотя бы примириться с роднёй. Некрасивая была сцена: брызжущий слюной Саньду Шэншоу, нещадно стегающий Цзыдянем фигуру в чёрном, даже не думающую закрываться от пурпурных молний, опасных даже для заклинателя. Что уж говорить об утратившем Золотое Ядро…              День рождения Цзинь Лина был безвозвратно испорчен, не помогли ни любимые племянником кушанья, ни роскошные подарки. Ни дядя, ни племянник по прошествии многих лет никогда не обсуждали произошедшее, и Жулань разлюбил дни рождения, относясь к ним как к досадной и необходимой обязанности.              — Сянь-гэгэ!              Несущий главу Цзяна на закорках, тёмный заклинатель вдруг сделал шаг назад и Цзян Чэн едва не свалился на дощатый настил, в последний момент успев вцепиться в густые жёсткие пряди. Вэй Усянь зашипел, и вновь подпрыгнул, возвращая шиди на прежнее место.              — А-Юань, ты уже не настолько маленький, чтобы кататься на моих бедных стоптанных ногах! — Рассмеялся тёмный заклинатель, глядя на воспитанника. — И твоё место, увы, занято главой Цзяном.              — Ой… Прости, гэгэ. — Тихий детский голос раздался откуда-то снизу. Скосив глаза, сверзившийся с дерева увидел мальчишку, одетого в юньмэнский пурпур. Серо-голубые глаза смотрят вопросительно, и немного испуганно. Это дитя, принадлежащее Вэням, обряжено как адепт Пристани Лотоса?!              — Что, гуй побери, происходит?! — Пересохшее горло саднило, сгустившаяся во рту слюна отдавала желчью и едкой кислотой.              Кое-как поднявшись на ноги (опочивальня закружилась перед глазами), заклинатель толкнул ладонью дверь и рухнул на А-Юэ. Служанка испуганно вскрикнула, но рассмотрев «нападавшего», замолчала. Тело Саньду Шеншоу закололо — была активирована целителькая печать, позволяющая определить состояние пациента — очаги боли будут светиться, но полутёмная комната так и не озарилась зеленовато-золотым свечением.              Скатившись с девушки, глава Пристани Лотоса, отполз в сторону и оперешись спиной о стену, вцепился в волосы. Голова болела так, словно он действительно рухнул с дерева, доставая племяннику запутавшегося в ветвях воздушного змея.              А-Юэ зажгла огненный талисман, и выпростав из рукава меч, зашла в опочивальню, но никого не увидела и не почувствовала. Растерянной она вернулась обратно, и ничего не придумав лучше, взвалила на себя странно тихого господина, решив оттащить его к целителям.              Сквозь погружённые во мрак коридоры, подмигивающий фонарями внутренний двор резиденции, шла пара людей. Сонный целитель, бесстыдно вытащенный из тёплой постели, то и дело, тёр слипающиеся глаза, но, как и А-Юэ, ничего не обнаружил.              Уложенный на одну из коек для пациентов, Ваньинь думал о том, кто мог создать сей хитрый артефакт — Вэй… этот — не мог. Кто под его руководством изменил юньмэнский колокольчик? Он остался без Золотого Ядра, отдав его своему побратиму — ему.              Огромная жертва, которая была Саньду Шеншоу не нужна.              Это Золотое Ядро было чужим, оно жгло, и до выяснения правды, никто из целителей не мог сказать, почему главу Пристани Лотоса швыряет из крайности в крайность, как заплывшую в центр штормящего Юньмэна бамбуковую лодчонку. Сил то было много, аж цицяо начинали кровоточить, то так мало, что использовать простейшую печать было невозможно. Найти баланс было ужасно трудно, старые техники медитации больше не работали.              — Проклятый Вэй Усянь! — Шёпотом ругнулся на покойника мужчина, даже не думая бороться с сонливостью — бурчание целителя и служанки убаюкивали.              Темнота навалилась вновь.              

***

             Мокрая тряпка прилетела в улыбающееся лицо Вэй Усяня, и, скомкав её, отправил в полёт до таза, где плавали ещё несколько отрезов. Звонко плеснула вода, заливая стол, заставленный лекарствами. От тихой ругани глава Цзян проснулся, вспоминая, что в целительское крыло его притащила А-Юэ. Летнее солнце выкрасило в золотой бумажные экраны, коими были забраны мелкоячеистые оконные рамы, и женский силуэт на их фоне был расплывчатым, но даже так заклинатель видел, что это не его личная служанка.              Невысокая молодая женщина медленно обернулась, и Цзян Чэн вздрогнул, узнавая полузабытое лицо, украшенное ярко-зелёными глазами. Чуть округлое, обрамлённое тёмно-каштановыми прядями, тогда как остальные волосы собраны в причёску замужней госпожи.              — Пошёл. Вон! — Крикнула Вэнь Цин, взмахнув левой рукой — в Старейшину Илина полетели тонкие длинные иглы, от которых он едва смог спрятаться за дверью. — Дурачьё! Всё тебе неймётся, да, Вэй Усянь?! Столько снадобий испоганил, паршивец!              — Тётушка Цин? — Заглянувший в целительский покой юноша в жёлто-пурпурных одеждах перекатом ушёл от новой порции игл.              — А-Лин! — Испуганно вскрикнула женщина. — Ты цел?              — Всё в порядке, тётушка! — Отчитался юный заклинатель, отряхивая с колен невидимую пыль — вотчина госпожи Цин всегда отличалась чистотой, которая, как она уверяла, не только мерило́ воспитанности, но половина успеха в излечении. — Как дядя?              — А что ему, дубоголовому, будет? — Фыркнула она, и, повернувшись к главе Цзян, улыбнулась, как кому-то родному. — Ты очень напугал нас, А-Чэн, — целительница присела у его постели и вынула три игры, воткнутые в место между бровями, а затем ласково погладила, задержав ладонь на щеке. — Ты понимаешь, что сколько бы могущественным заклинателем ты ни был, но сверзиться с меча с большой высоты — почти всегда смерть? Порой ты ещё хуже Усяня… Хоть бы о сестре подумал…              Мужчина молча смотрел на неё, не понимая, что происходит. Вновь происки Вэй Усяня, который даже будучи мёртвым, умудряется всё портить! Спасибо, что его спровадили, не то, он бы ему показал. Иллюзия или нет, а кулаки чесались…              — Яньли? — Прохрипел Ваньинь и жадно приник к чаше с водой, поданной пятнадцатилетним Цзинь Лином.              Причём его несчастная сестра, ставшая случайной жертвой в подковёрной игре Цзинь Гуанъяо? Цзэцзэ, которая никогда не увидит первые успехи А-Лина в самосовершенствовании, его первый полёт на духовном клинке, не встретит после первой ночной охоты небольшим собственноручно приготовленным пиром? Его сестра, выбравшая Вэй Усяня и вставшая между ним и вражеским клинком…              Эта комната похожа на ту, что находится в крыле, отведённом для целителей в восстановленной резиденции, всё на месте: вмонтированные в стену стеллажи и шкафчики, полные трав и малопонятной обычному человеку и заклинателю мелочёвки; койки, отгороженные друг от друга плетёнными ширмами; длинный стол, на котором готовятся снадобья разной степени гадости на вкус… Он дома, но здесь никогда не было Вэнь Цин. Особенно, разодетой, как его супруга…              Он был в неё влюблён. Потом — ненавидел. Иногда, в особо тёмные зимние ночи, когда компанию в опочивальне составляла почти догоревшая лампа и опустошённый кувшин вина — жалел. Но никогда не представлял, как эта женщина могла бы выглядеть, будучи в платье госпожи Пристани Лотоса. Ей очень шло — аметистовое колье оттеняло изумруды в глазницах, и чуть вьющиеся тёмно-каштановые пряди, рассыпавшиеся по спине, на пурпуре смотрелись куда лучше, чем на бело-алом.              — Побудь-ка ты ещё под присмотром целителей, А-Чэн, — Вэнь Цин, видя его расфокусированный взгляд, покачала головой.              — Цин-Цин, всё в порядке? К А-Чэну можно? — Раздавшийся с порога голос так часто снился главе Цзян все эти годы. Им овладело отчаянное желание вскочить на ноги и вместе с этим страх увидеть вместо родного лица посмертную маску, разукрашенную гробовщиками в попытке придать неподвижным чертам живости. Нехотя, но новая семья его сестры согласилась стереть краску, оставив всё как есть — восковую неживую бледность, подкрашенные чёрной запёкшейся кровью губы…              — Вот он, лежит, витает где-то… — Хмыкнула госпожа Вэнь, напоследок погладив его по голове.              — А-Чэн… — мягкий голос позвал, и заклинатель не удержался от соблазна — обернулся, глаза запекло.              Милая Яньли, живая. Уже не девушка, но взрослая женщина, чьё простоватое в юности лицо приобрело вместе со статусом супруги главы богатейшего клана, утончённую завершённость. В даме, одетой в расшитое золотом платье, ныне слабо угадывалась девушка в бледно-пурпурном, которая всегда встречала возвращающихся с ночной охоты братьев ароматным супом из лотосовых корней и свиных рёбрышек. Но это определённо была Яньли! Несказанно похорошевшая, ставшая копией отца...              — Ты… беременна? — Изумился Ваньинь, недоумённо переводя взгляд с А-Лина-юноши, на сестру, находящуюся в тягости, и обратно.              — Естественно моя драгоценная супруга ждёт ребёнка, она ведь в браке со мной! — Голос, весёлый, с нотками наигранной снисходительности, раздался сверху.              Глава Цзян почувствовал, что сходит с ума.              Обняв Яньли со спины, на него смотрел Цзинь Цзысюань, живой, и такой же повзрослевший, как и сестра. Как и с ней, годы убрали с лица господина Цзиня излишнюю мягкость черт, над которой так потешались в Облачных Глубинах Цзян Чэн и Вэй Ин, сделав те мужественными — сразу видно, что перед тобой стоит некто очень важный и облечённый большой властью.              — Ты жив?! — Вскинулся Ваньинь, и сразу же зашипел от боли в ушибленном теле. Как обычно, больше всего досталось голове.              Три, нет, четыре пары рук поддержали его и уложили обратно. Руки сестры (всегда узнаваемые), подоткнули покрывало.              — Дурень, с чего ты решил, что я должен умереть?! — Недоумение на благородном лице главы Цзиня смотрелось донельзя забавно.              — Напоминаю: мой супруг ударился головой, — пожала плечами Вэнь Цин, а затем, мягко оттерев Цзысюаня, сняла нагревшийся компресс со лба Ваньиня, и заменила новым. — Видимо, вспомнил о попытке покушения на тропе Цюнци, и то, как тяжело Вы были ранены.              — Это да… — согласился заклинатель в жёлто-золотом, неосознанным движением потерев плечо, куда пришёлся кулак Призрачного Генерала. — Если бы я не успел отодвинуться, то меня бы пробило насквозь в районе сердца!              — И это тоже, — мрачная тень набежала на лицо целительницы.              — А-Чэн, поспи, — мягко улыбающаяся Яньли держала в руках чашу с тёплым маковым молоком. — Выпей, пожалуйста.              — Не хочу засыпать, цзэцзэ… — упрямо, игнорируя нарастающую боль, мужчина замотал головой, но покорно принял средство забвения. Будь это яд, он бы и его покорно выпил, ведь подано сестрой…              Цзян Яньли невесомым движением отвела чёлку с взопревшего братского лба и коснулась его мягкими губами. Знакомый запах окутал мужчину, и слёзы покатились по вискам вниз.              — Я буду с тобой до самого твоего пробуждения, А-Чэн, — пообещала она.              Тьма вновь отобрала у него всех, кто ему был дорог.              Видят Небожители, он не хотел открывать глаза. Ещё меньше ему хотелось оказаться в объятиях Лань Ванцзы, который, похоже, также не испытывал восторга, прижимая к себе потерявшего сознание главу Цзян. Выглядывающий из-за его плеча Вэй Усянь кусал нижнюю губу, не замечая, как обветренная кожа рвётся и обвисает розовыми лоскутками, натягивается и исчезает во рту, среди окрашенных кровью зубов. Мерзкая привычка жрать себя поедом, что фигурально, что так.              — Прекрати кусать губы, бесишь! — Глава Юньмэна задёргался в руках Верховного Заклинателя, намекая, что неплохо было бы поставить его на ноги и отойти подальше. Невыразительные, словно выцветшие глаза Ханьгуан-цзюня, тускло блеснули, и Саньду Шеншоу, наконец, ощутил под ногами пол.              Заклинатели, собравшиеся на одиннадцатый день рождения наследника Цзиня, не смели приближаться к мужчинам. Их словно останавливала невидимая стена, воздвигаемая Верховным Заклинателем. Лишь один взгляд второго молодого господина Лань способен внушить людям чувство собственной неполноценности и ничтожности. В кои-то веки глава Цзян был благодарен ему за эту «способность» — не то их бы окружила напомаженная толпа, преувеличенно заботливо интересующаяся состоянием главы Юньмэна. Казаться слабым (и быть) таковым Саньду Шеншоу не любил.              Да, определённо, это день рождения А-Лина, который был загублен яростью главы Пристани Лотоса. И кажется, сейчас (ведь это же всё равно иллюзия!) он повторит свой некрасивый поступок. Дверная створка с бумажными экранами затрещала под двумя рухнувшими в снег телами — зима в тот год была особенно снежной, и весной Юньмэн как никогда был полноводен. Усевшись на тёмного заклинателя, рявкнул мужчина, встряхивая его. Алая лента спутанным узлом выделялась на снегу, похожая на струйку замёрзшей крови.              Непонимание в светло-серых глазах было ему ответом. Взревев, Саньду Шеншоу, под звонкий крик племянника «Шушу, не надо!», впечатал кулак в спрессованный снег, чуть слева от странно-спокойного лица Вэй Усяня. Ничего не произошло — разбитые бы в реальности костяшки заныли, закровили, но ничего.              — Гуев Вэй Усянь, верни меня обратно! — Взревел он, не видя на руке никаких повреждений. — Отмени это безумие! Я знаю, ты можешь! Только ты и можешь!              Крик получился без эха, изо рта не вылетело облачко пара. Несмотря на окружающую его белизну, покрытые наледью мостки, припорошенные снегом крыши, было не холодно.              — Отмени! — Вновь потребовал он, опять встряхивая названного брата, которого ненавидел и любил все годы. Скатившись с него, Саньду Шеншоу закричал, колошматя очищенную брусчатку. Ничего. Ни боли, ни крови. Когда в лёгких не осталось воздуха, а горло будто по-настоящему засаднило, он устало уселся на не холодный камень, и уставился безразличным взглядом вперёд.              Серое небо и тёмно-синие воды озера соединялись в чёрный горизонт. За ним тьма, готовая подкинуть заклинателю новое событие, которого никогда не было. Попытаться доплыть до границы не-реальности и соорудить какую-нибудь особо хитрую печать? Последствия… какими они будут? Его просто вышвырнет обратно, или утянет так глубоко, что никто не сможет разбудить? Он ведь по-прежнему лежит в целительском покое, и у его постели сторожит А-Юэ — бесконечно верная и родная. Почти дочь, которой у него никогда не было.              — Дочитай до конца, шиди, — Поднявшийся на ноги Старейшина Илина мягко похлопал по плечу своего названного брата и господина, и пошёл обратно в павильон. Столпившиеся в дверном проёме люди на самом деле, не имели лиц. Только Цзинь Лин, Лань Ванцзы, Вэй Усянь, да он — единственные, кто был наделён чертами в этот зимний иллюзорный день.              Звуки праздника раздались за спиной — многоголосые пожелания юному наследнику быть достойным своего имени и памяти родителей, весёлая музыка и хлопки фейерверков, раскрашивающие бумажное небо мазками сильно разбавленной цветной туши и брызгами баснословно дорогой — золотой и серебряной.              — Дядя, не мёрзни! Пошли обратно! — А-Лин, краснощёкий от написанного чужой рукой мороза, широко улыбается и тянет дядю обратно в павильон.              Заклинатель даже не удивляется, увидев, что выбитая дверь на месте. Он, наверное, впервые, смиряется. Наблюдает за шепчущимися племянником и шисюном, преподносит ему меч — другой, более тонкий и по руке мальчику, не выглядящий столь массивно, как отцовский Суйхуа.              Тёмно-синей тушью вымаранная бумага означает ночь. Безликие гости истаивают в густых каплях краски, и бумажная спальня племянника совсем не похожа на ту, в которой в действительности спал Жулань. Немудрено — откуда Вэй Усяню знать, как выглядит место, в которое ему, по приказу своего названого брата, не было ходу?              — Это лучший день рождения, который у меня был, — признался А-Лин, тря слипающиеся глаза.              Цзян Чэн накрыл мальчишку одеялом и посмотрел на чёрно-алую фигуру, притаившуюся в тенях.              — Чего встал? Поставь меч у кровати, не то свалится и разбудит его! Или ты этого сделать не в состоянии?              — Отчего же? — Бледно улыбается Старейшина Илина, молодой, но сквозь иллюзию истончившейся, изрядно измятой, местами склеенной бумаги, просматриваются седые волосы и согнутая возрастом спина.              Ваньинь слышит чуть шаркающую поступь, видит тёмные пигментные пятна на сморщенных иссушенных ладонях. Он всегда помнил его молодым, и так странно видеть перед собой сгорбленного старца.              — Ужасно выглядишь, — фыркнул глава Цзян, выпроваживая названного брата из бумажной спальни бумажного же племянника.              — На свой возраст, — откликнулся Вэй Усянь, старея на глазах Ваньиня.              Они вышли на террасу, с которой открывался вид на озеро. В летнее время здесь ставили стол, за которым собиралась семья, сейчас же, в пору малых снегов* и месяц росы* крытая площадка была пуста. Отстроив заново резиденцию, он не часто находил повод для совместных обедов, лишь с появлением внуков в террасе возникла потребность. Помимо обеденного стола здесь появились циновки и подушки, облюбованные дочерями Жуланя. Сердце главы Цзяна сжималось от нежности, глядя на склонённые над вышивкой головы, украшенные заколками-лотосами.              Деревянные перила тихонько скрипнули под весом двух мужчин. Чернильное небо разгоралось брызгами-звёздами, и не было иного света, кроме них, но всё равно, светлое пятно выхватывало двух мужчин, стоящих на помосте. Смешанные со льдинками озёрные воды шуршали, как сотни страниц правил Облачных Глубин, не очень прилежно переписанных Вэй Усянем.              — Ты дух? — Прямо спросил Ваньинь.              — Душа.              — Значит, спрятался внутри колокольчика. — Догадался заклинатель.              — Хорошо получилось, правда? — Хмыкнул Старейшина Илина, кивая на иллюзорную округу. — Было не так-то просто держать в голове образ Пристани Лотоса, в которой не был сорок три года.              Ваньинь фыркнул.              — Не смейся, глава Цзян, я считал каждый день! — Старик обратил к нему выцветшие, почти слепые глаза. — Мне было больно от невозможности прогуляться по улочкам города, где прошло моё детство, моя юность… Самая капля молодости!              — А кто в этом виноват? — Вопрос похож на пощёчину мадам Юй, которой его наградили по возвращении в Пристань Лотоса после изгнания из Облачных Глубин. Престиж ордена попран мальчишкой, носящим звание Первого ученика… Невозможно!              Сморщенные до неузнаваемости черты на старческом лице вдруг разгладилось, а серебристая радужка окрасилась кровавым. Удушающая тьма окружила двух мужчин, сминая сложенную из иероглифов Пристань Лотоса. Воды Юньмэна окрасились киноварью.              — Думаешь, я наслаждался каждым днём в Облачных Глубинах? Избежавший смерти, суда, и получивший сердце самого прекрасного и талантливого заклинателя поколения? — Загремел голос Старейшины. — Думаешь, что в момент, когда я лёг под Лань Ванцзы, то забыл всё? Дядю Цзяна, мадам Юй, Яньли, Цзысюаня, Вэнь Цин и Вэнь Нина, дядюшку Вэнь и бабулю Вэнь? Всех умерщвлённых по приказу Ван Линцзяо шиди? Тебя забыл? Племянника?              — На это было очень похоже, — внешне не впечатлённый, ответил Цзян Чэн. — Ты всегда был забывчивым…              — Замолчи! — Громкий шорох рвущейся бумаги и треск ломающихся бамбуковых планок. Пол под ногами заклинателя взволновался, словно понтон посреди бурной реки.              Ваньинь обернулся посмотреть, что стало с резиденцией. Измята и искривлена до невозможности. В изломанных колоннах вместо древесного волокна ощетинились засохшие ворсинки каллиграфических кистей. По доскам забарабанили чёрные капли, собираясь в жирные подвижные лужи.              — Я сожалею… Обо всём, Цзян Чэн, — тихо прошептал Вэй Усянь, опустившись в чернильную лужу. — Мне бы умереть в Илине, сдохнуть, как бродячий пёс, от холода и голода — сколько раз я засыпал под ледяным дождём, думая, что это мой последний день... Разбиться, упав с горы, чтобы Лань Чжань не удержал… А может, умереть в ходе операции по пересадке ядра… Или пусть меня запытают в застенках Башни Золотого Карпа… Всяко лучше, чем всё это, — кисть, вымаранная чёрным, обвела пространство вокруг. — Тогда, может, все остались бы в живых…              Прозрачные капли, сорвавшиеся вниз, пробили бумагу насквозь.              — Заткнись! Заткнись, идиот! — Прошипел сквозь слёзы глава Цзян, выдёргивая шисюна из черноты, медленно его поедавшей. Под руками была гнилая труха с костями в глубине. — Я ненавижу тебя! Ненавижу, так и знай, проклятый Вэй Усянь! Но только я имею право тебя ненавидеть! По праву главы твоего ордена и брата! Пятьдесят лет! Я ненавижу тебя пятьдесят лет! Но люблю — семьдесят три! Вали в мир мёртвых с миром, и не смей возвращаться! Ноги переломаю!              Плеск чернильного Юньмэна резко стих, равно как и шорох складывающихся бумажных домов. Даже рождённый фантазией Вэй Усяня воздух, и тот загустел. В выбеленные годами и болезнями глаза Старейшины Илина возвращалось живое серебро; морщины, избороздившие лоб и щеки, разглаживались — будто дно реки, потрескавшееся от многолетней засухи, вновь оказалось покрыто живительной влагой. В районе солнечного сплетения потеплело. Маленькое золотое солнце росло, и вскоре внутри него оказалось двое: юноша в черно-алом и мужчина с седой чёлкой в пурпурном.              Неведомая сила вырвала их из плена иллюзий. Скомканная Пристань Лотоса осталась далеко внизу, и братьев окружила Пустота. Глухая и необъятная.              — Отпусти, меня зовут, — попросил Вэй Ин, глядя куда-то за плечо шиди.              — Кто? — Их по-прежнему окружала Пустота.              — Может, судьи Дийюй? — Хмыкнул Старейшина. — А-Чэн, очень буду скучать...              — Вэй Ин… — Цзян Чэн не знал что сказать, но всё равно бы не успел — шисюн оттолкнул его, и упал куда-то вниз, пропав из виду. Лишь блеснула серебристая звезда, проглоченная Пустотой.              Невидимый крюк подхватил Саньду Шеншоу и потащил наверх против воли. Он бился, пытаясь сорваться вниз, вслед за братом, которому так и не успел сказать, что все эти годы ждал, что тот нарушит приказ и явится в Пристань Лотоса.              — Вернись! — Яркий солнечный свет ударил по глазам, и заклинатель рухнул обратно на жестковатую постель в целительском покое. На этот раз тело болело так, словно он правда упал с дерева, меча и лишился чувств на дне рождения племянника.              — Господин? — А-Юэ, стерёгшая сон заклинателя всю ночь, вскинулась, доставая из рукава клинок, готовая отразить любую атаку.              — Вернись… — не слыша её, прошептал Саньду Шеншоу, сжав ладонь в кулак, пытаясь поймать что-то неуловимое. Ускользнуло, даже не дав ухватиться за кончик.