Глаза цвета лотосов

      Он улыбался. Для него это было в порядке вещей. Ровно, как и сидеть на крыше ужасающей развалюхи где-то на окраине Сианя, болтать ногами и хлебать вишневую колу из двухлитровой бадьи. Вэнь Нин даже толком не мог объяснить: во-первых, где находит Вэй Усянь такие развалюхи, во-вторых, как в него помещается столько колы. А в-третьих — как это у него, интересно, выходит — не спать по ночам, пить лет с шестнадцати, но при этом всегда привлекать чужое внимание и выглядеть так, что слов нет. Одно завистливое слюнопускание.       — Как думаешь, — беспечно болтал Вэй Усянь, иногда переводя взгляд светлых, весёлых глаз на опускающиеся вверх-вниз ступни в тяжёлых черно-малиновых кедах на высокой подошве. — Если я сгоняю на выставку завтра, так, между запоем и сигаретой, я успею сделать статью?       — Ты успеешь все, Усянь! — уверенно выдохнул Вэнь Нин и улыбнулся, коротко и смущённо. — Это ведь ты!       — Ну-ну, да, — согласился тот и склонил голову на бок, перебросил через плечо длинную косу, приподнял подбородок и лукаво сощурился. — Я, Великий И Ужасный, Гроза Живых, Страх Малолетних Детей И Местный Сумасшедший — Вэй Ин, Великий Бессмертный, Не Спящий Подряд Девять Суток Из Десяти, Существующий На Коле С Вином И Призывающий Слабых Душой Трепетать, А Идеальных Подлиз Обращаться В Позорное Бегство!!!... И он ещё пару минут распинался как мог, нес несусветную чушь, приплетая все мыслимые и немыслимые эпитеты. Ему было весело, фантазия с боевым кличем летела куда-то вперёд, а колы поубавилось ровно на литр.       Ветер переменился. Он пришел с севера, вязкий и тяжёлый, игольчатый как призрак ежа, опалил щеки ледянистым дыханием смерти. В нем была невыразимая горечь, и тоска заблудшей души, и боль разбитого сердца; на своих крыльях он принес запах истлевшей хвои, сдержанных благовоний, крови и копоти, а ещё почему-то — лотосов и речных вод, а ещё голубоватого шелка, обхватывающего стройное, смутно знакомое тело... Вэй Усянь резко замер, став вдруг печальным и отстраненным, как на похоронах. Он отставил в сторону стаканчик и медленно-медленно, словно не вполне себя ощущая, сцепил пальцы в замок. Потянулся. Упёр подбородок в ледяные ладони и задумчиво склонился к коленям, равнодушно поглядывая, как болтаются над землей худющие ноги в объемных кроссовках.

***       В выставочном зале было жарко, душно и людно. Последний факт представлялся самым омерзительным и ужасным, особенно, если смотреть на ситуацию глазами Усяня — час-пик, солнце бьёт во все щели, а выставка — не совсем то место, на которое обычно тратятся силы и деньги. Общая масса косо смотрела на толкающегося в толпе студента журфака и даже не стремилась проявить уважение к художникам. Вэй Усяня так и тянуло бросить им вслед что-нибудь едкое или высмеять со свойственным ему беззаботным цинизмом. Но вместо этого, он печально слонялся по зале, из угла в угол, вертел в руках пустой блокнот и молился всем темным богам разом, чтобы людей стало хоть немного поменьше. И откуда они только все набежали? А главное, как в такой атмосфере статью сочинять прикажете?! В попытке хоть чуть-чуть успокоиться, Вэй Усянь в бесчетный, кажется, раз прошел мимо зеркала — из угла в угол метнулась его быстрая тень. Гладкая поверхность отразила тонкого, хорошо сформировавшегося юношу, с полудетским лицом, но при этом широкоплечего, сложенного так, словно он случайным образом сменил средневековые одежды на рваные джинсы с толстовкой. Решительно, на него невозможно было не смотреть. Хотя, конечно, мотив был у каждого свой. Кого-то привлекал весь его облик и раскрепощённость манер, кто-то невольно улыбался смазливой мордашке, большеглазой, светлой, с умильными щёчками. А кто-то, откровенно позабыв о приличиях, пялился на груду цепей и браслетов, на чёрное худи с психоделическими принтами, чертил взглядом длинную, до пояса косу, с частично выкрашенными в красный цвет прядями. А затем отворачивался, устыдившись. Вэй Усяня раздражало такое внимание. Время шло, он торчал на выставке уже два с половиной часа, как попугай ара на жердочке. Внимание, уделяемое ему, было под стать: люди шептались, переглядывались, даже тыкали пальцами. И все как один удалялись в закат, оставляя жертву своего внимания в весьма расстроенных чувствах. Однажды, заметив, что на него слишком уж странно глазеют, Усянь сделал попытку пойти на контакт. Ничего не вышло. Другой раз он поступил хитрее — сделал вид, что заинтересовался каким-то этюдом — акварельная река, лотосы, перила моста — а сам подошёл поближе, так, чтобы слышать беседу. И навострил уши.       — Вы видели?!... — донеслись до него смутные шептоки. — Вы скажите, вы тоже видите это сходство?... Интересно, кто... Вэй Усянь дёрнул плечами и досадливо перекинул косу через плечо. Ерунда выходила. Одна ерунда. И стоило только чужие беседы выслушивать! Он зевнул и чуть не уронил блокнот, хотя стоило бы вообще убрать его к чертовой матери. Скучающее сознание подкинуло дельную мысль: а давай, дорогой, прогуляемся? На том и порешили. Прогуливался Усянь недолго, до ближайшей картины, которую почему-то раньше не видел. Так смотрел, видимо. Вроде ничего необычного: картина как картина, не особо большая, но и не маленькая — так, хорошо, в меру, шестьдесят на восемьдесят где-то, не больше. Хотя, за точность Вэй Усянь поручиться не мог. Краем глаза он уловил яркое полыхание черного, красного и голубого, которое билось, катилось, текло с картины, проникало раскаленным лезвием в души. Было что-то живое в этом неистовом блеске цвета, что-то такое, что заставило Вей Усяня обернуться и поглядеть через плечо на картину, теперь уже внимательно, с интересом. И в ту же секунду будто молнией его поразило! — он отшатнулся от картины, кажется, столкнувшись с кем-то плечом, и закусил костяшку левой руки в кровь, только бы подавить закравшийся в горло крик.       С картины на него смотрел... он сам. Светло-сиреневые глаза были прищурены тем весёлым лукавством, которое могло подкупить кого угодно и которое так любила шицзе... Глаза жили, смеялись, блестели искрами детской восторженности, в них плясали чертинки. И в них, и в светлом лице, и в обворожительных ямочках на щеках, и в уголках приподнятых губ было что-то веселое, что-то до боли свое — Вей Усяню казалось, что он смотрится в зеркало. Только зеркало пронзало эпохи. Там, на картине, он был иной версией себя, позабытой. Темное ханьфу казалось неестественно тяжёлым, как каменным, выделяя его тонкую фигуру на полотне, а алые края нижних одежд придавали всему облику какой-то трагически насыщенной глубины. Он смотрел через плечо, полубоком, будто бы остановился всего на секунду... Таким и запечатлела его кисть живописца: живым, стихийно дрогнувшим, готовым лететь, но смотрящим неожиданно тихо и грустно. И именно взгляд, больной и страдающий взгляд, смеющийся через слезы — вот что заставляло душу болеть единым порывом. Вэй Усянь тупо глядел на росчерк красной ленты, свившейся у плеча, как струйка крови. Там, на картине, был не он, но печально известный старейшина Илина, властью судьбы превращенный в убийцу и сгинувший. И Усяню отчего-то стало так больно-больно, до стона и воя. Он пошатнулся и закрыл лицо руками, ощущая как глухой всхлип рвется их горла. Закусил губу, с трудом давя в себе желание обнажить острые чувства. — Вы в порядке? — прозвучал рядом участливый голос и цепкие пальцы перехватили дрожащую руку Усяня. — Вам плохо?... Жарко? Воды, может быть? Давайте я помогу вам выйти на улицу? Вэй Усянь помотал головой, отчаянно пытаясь высвободиться. Он уже позабыл, что пришел на выставку, что было жарко, что его цель — набросать небольшую статью... Блокнот и ручка со стуком вывалились из ослабевшей руки. Вей Усянь глядел в лицо своей живописной копии и тугая, острая тошнота билась ему аккурат в горло. Саднящая рана на сердце отозвалась тупой болью. Он вскинул руки к лицу и со стоном попятился, силясь вырвать локоть из чутких пальцев невидимого собеседника. Тот мягко, но настойчиво стиснул плечи потерявшегося журналиста и развернул лицом к себе. Движения рук были несколько рваными, лихорадочными. Казалось, неизвестный доброжелатель внезапно подумал о чем-то, а теперь рвался проверить догадку. Вэй Усянь качнулся в чужих руках подобно тряпичной кукле и уткнулся носом в белоснежную водолазку, частично скрытую распахнутыми полами голубого жакета. Журналист сделал шаг назад и обнаружил, что жакет довольно красив, хорошо скроен и достает своему хозяину до колен. Человек, предлагавший помощь, как выяснилось, был ярым приверженцем творческого минимализма — как пить дать, художник. Вэй Усянь весело ухмыльнулся и поднял взгляд. На него восторженно и недоверчиво глядел явно потрясенный, сам не свой от волнения, молодой человек. Он был определенно красив той красотой, которая манит взгляд людей обоих полов и гарантирует своему обладателю безоговорочную популярность. Это была изящная, возвышенная красота, которую так часто любят называть «мраморной». Глаза насыщенно-янтарного цвета, практически утонувшие в черноте расширенного зрачка, пожирали лицо журналиста с удивительной жадностью. Вэй Усяню на секунду показалось, что он задохнулся внезапным порывом. Поперек горла воткнулся тугой ком, в глазах защипало. Он глядел и не верил, однако, сомнений быть не могло. Это лицо, эти глаза, эту врождённую грацию небожителя Вэй Усянь узнал бы из тысячи. Он открыл рот, но не мог вымолвить не слова, и только пальцы нервно и лихорадочно, словно бы боясь упустить чудное видение, комкали рукав чужого жакета.       — Ла... Лань... Лань Чжань!.. Ты!... — выдохнул он наконец. И безвольно упал в чужие, но бесконечно знакомые руки, позволил себя заключить в горчащие счастьем объятия. Грудную клетку свело, на языке было кисло, из глаз вот-вот грозили политься слезы восторга и слабости. Лань Чжань, новый, но, несомненно, его Лань Чжань, бережно и сильно стиснул его плечи, погладил рукой бритый затылок, прижал со всей силы ладонью. Воспалённое сердце билось как расстроенный часовой механизм. Они стояли так какое-то время, не зная как и о чем говорить, куда деть себя и как унять дико стучащее сердце. Наконец расцепились. У обоих тряслись губы, на щеках горели пятна восторженного румянца, в глазах стояли счастливые слезы.       — Ты... — тихо прошептал журналист, утыкаясь лицом в чужое плечо.       — Я, — прозвучал над ухом знакомый, дорогой до одури голос. — И ты. И мы оба. Вместе. Опять. Лань Чжань запнулся и не смог продолжать. Ком стоял у него в горле. Вэй Усянь наморщил нос и сложил губы в лукавую полуулыбку.       — Я скучал по тебе. Очень. Их губы дрогнули и встретились в нежном, почти целомудренном поцелуе. Люди оборачивались, глазели, перешептывались, а организатор уже бежал через всю залу, чтобы выставить нарушителей вон. Но они были так бесконечно, неописуемо счастливы, что просто не могли, не хотели видеть происходящего. Мир перестал существовать для них в единую долю секунды. Весь мир сжался до цвета любимых глаз и влажного шелка губ.       А со стены, весело и печально, сверкая непобедимой красотой, живущей в сердце любящего художника, смотрел юноша — темный магистр, старейшина Илина. И улыбался, глядя прямо в душу каждому зрителю чистотой больших, восхитительных глаз. Глаз цвета лотосов.