Глаза цвета лотосов

— Слушай, набери меня через десять минут — попросил Вэй Усянь, пытаясь зубами выдрать язычок жестяной банки. Язычок идти на поводу отказывался, щелкал, бился как рыба о землю, но вниз не проседал. Не сгибался. Не подчинялся системе. Всем бы так. Наконец, не без помощи черной магии и чьей-то матери, глухое, мелодичное шипение и хлынувшая во все стороны пенка ознаменовали успех. Вэй Усянь весело хмыкнул, подергал язычок в разные стороны и не без удовольствия хлебнул из банки холодную жидкость. На языке приятно защекотало. Лань Чжань, черт-дери-его-педантичную-пунктуальность, позвонил ровно через десять минут. Буквально. Вэй Усянь сперва от неожиданности покачнулся на бордюре, потом выронил телефон, а уже только после ответил. — Я у тебя под домом! — весело объявил он. — Принимай гостя! Но на душе было в общем-то неспокойно. А потому, когда Лань Чжань спустился и потащил его за собой, даже не попытался булькнуть в ответ что-нибудь эдакое. Только неотрывно, как-то болезненно-восхищенно глядел в затылок Лань Чжаня и лихорадочно сжимал предложенную ладонь. Он пропустил и подъем по лестнице, и работающий лифт, и даже резкий звук поворачивающегося в двери ключа. Только когда оказался в полутемной прихожей, заморгал от резкого перепада. — Разувайся, — сказал Лань Чжань, разжимая пальцы и выпуская чужую ладонь. — Дать тебе домашнюю обувь? Вэй Усянь отрицательно помотал головой, да так, что цепи и кресты в ушах зазвенели. — Проходи. Ты голоден? Усянь неотрывно глядел в сторону светлой фигуры хозяина дома и не мог ничего сказать. — Знаешь, — тихо ответил он наконец. — Я бы выпил чашку кофе. Если тебе не трудно. И засеменил вслед за Лань Чжанем на кухню, вертя головой по сторонам. Длинный и аскетично-прямой коридор, берущий свое начало в стерильной как палата прихожей, пронизывал всю квартиру едва ли не насквозь. Белый цвет, лишь кое-где разбавленный бледно-голубым, не иначе как по старой памяти, вызывал рези в глазах. К тому же, Лань Чжань не склонный к хранению разного хлама, не утруждал себя заполнением пустого пространства. А потому, углы резали как по живому, а глаз цеплялся разве что за ручки дверей и чистейшие зеркала, не оскверненные не единой пылинкой. Вэй Усянь шел вприпрыжку, мягко и пружинисто, по-кошачьи, припадая на пятку. Все в этой квартире вызывало в нем лукавую заинтересованность, во всем он невольно мог разглядеть след прошлой жизни, невольно сохраненный в самом углу чужого сознания. От этого было и печально, и весело. — Я всегда думал, что у художников весь дом забит их картинами, — поделился он. — А у тебя ничего нет. — Они в мастерской, — лаконично ответил Лань Чжань, не поворачивая головы. — Не здесь. Он был одет по-домашнему, выглядел не вполне выспавшимся, а недлинные волосы были собраны на затылке в куцый пучок. Вэй Усянь проследил взглядом как тот колышется из стороны в сторону, отмеряя четкие шаг сдержанного Лань Чжаня, и несдержанно захохотал, прикрыв рот руками. — Ты чего? — обернулся на звук его смеха Лань Чжань. — Нет-нет, — замотал головой Вэй Усянь, насколько ему вообще позволял плотный ошейник из черной кожи с железной набойкой по центру. — Это я так, просто. Не бери в голову… гэгэ. Последнее слово он произнес как-то особенно, склоняя голову на бок и заискивающе улыбаясь. Лань Чжань резко обернулся. В его золотистых глазах застыло какое-то странное, трепетно-недоверчивое выражение. — Да, — произнес он, понижая голос до шепота. — Ты называл меня так. Дразнил. — А ты вёлся — смущённо поддакнул Усянь. — А сейчас? — спросил Лань Чжань, помолчав. — Дразнишь? Вэй Усянь снова улыбнулся и отрицательно помотал головой. Ему вдруг стало так тепло и удивительно-сладко, и до хрипа, боли и слез невозможно. Он вдруг испугался, что опять по дурости спугнет столь невозможно-важный момент, оттолкнет от себя Лань Чжаня. Странно, но теперь подобное отразилось в нем искренним ужасом. Он не мог потерять своего Хангуан-Цзюня, своего Лань Ванцзи, Лань Чжаня, да, своего Лань… гэгэ. Он не мог остаться в проигрыше, играя с судьбой, не мог остаться один. Только не снова. Только не в этой жизни. Уголки губ Лань Чжаня тронула странная теплота. — Хорошо, — сказал он. — Я рад это слышать. Спасибо. Усянь засмеялся, лихорадочно наматывая на палец красно-черную прядь. — Знаешь, — тихо сказал Лань Чжань, отводя в сторону взгляд. — Я думал, что никогда тебя не увижу. Что от тебя не осталось ничего: ни души, ни тела, ни памяти. Я прожил жизнь, я до последнего силился призвать твой дух. А здесь…в этой жизни… Мне было страшно, Вэй Ин. Когда я повзрослел, я вдруг стал вспоминать. Не сразу, и не все. Но я вспомнил тебя, каким ты был. Вспомнил твой смех, твою неизлечимую придурь, твою неимоверную тягу к жизни. Вспомнил твои глаза. Твое имя. Кем ты был, кем я тебя считал и во что ты превратился. Вспомнил ещё одно. Как не смог уберечь тебя тогда, на горе Луаньцзан… А потом я стал рисовать. И чем больше я рисовал, тем больше вспоминал… Пойдем, я покажу тебе кое-что. И не дав Вэй Усяню опомниться, он ухватил его за запястье и потянул за собой, куда-то вглубь дома. Тот шел как в тумане, едва переставляя ноги и не видя ничего, кроме красивой бледной руки, лихорадочно сжавшейся на его собственном запястье. В душе Усяня полыхал целый пожар разнообразных мыслей и чувств, которые мешались, дробились, но собираться в цельную картинку напрочь отказывались. Он шел и чувствовал, как нечто горячее и обманчиво влажное жжет ему глаза, как щиплет в носу, как горят и безвольно кривятся губы. Он слушал, повторяя для себя раз за разом, страстный монолог Лань Чжа, чьи эмоции наконец взяли верх над железными принципами. Он слушал… И ему было больно. Он даже помыслить не мог, что где-то на свете есть человек, столь страстно любивший его, любивший сквозь годы, сквозь эпохи, сквозь смерть. Почему он был так слеп, почему не видел этого раньше? И почему невообразимо страдая, теряя и хватая пальцами лишь зыбкую пустоту, он обрек на еще большие страдания всей душой преданного ему человека? И… прощают ли за такое? Тем временем, Лань Чжань толкнул какую-то дверь, и они оказались в небольшой комнате, также заштукатуренной и безлико-холодной, белой как кабинет зубного врача. И на фоне этой поглощающей белизны яркими пятнами выделялись разложенные тут и там полотна, законченные и брошенные, выполненные наполовину. Казалось, хозяин дома сносил в эту импровизированную подсобку все то, что хотелось бы сохранить, но что ему было не так уж необходимо. Так, временное хранилище несерьезных, но и не провальных работ. — Вот, гляди — тихо сказал Лань Чжань, от чего-то отводя в сторону взгляд и осторожно снимая кусок ткани с какого-то полотна. С губ Усяня сорвался несдержанный ах. Лань Чжань — кто бы спорил! — обладал приличными способностями в живописи. Однако, тут он превзошел сам себя. На фоне пестрого неона оживленной улицы, облокотившись о спинку скамейки, сидел всклокоченный мальчишка, четко выделяясь и вместе с тем органично вписываясь в заданный колорит. Он был одет ярко и странно — яркий представитель гранжа, а может, кто-то похожий. Мало ли откуда брал этот образ Лань Чжань? В руках мальчишка держал миску с горячей лапшой, однако, есть не спешил. Тонкий дымок поднимался от неполезного угощения, но палочки сиротливо покоились в стороне, блестя от масла и соуса. Сам персонаж полотна сидел вполоборота и взгляд его глаз был устремлен куда-то вдаль, неизменно печальный и задумчивый, тянущийся вверх, в тяжелую груду небес. И в его лице Вэй Усянь с трепетом и недоверием узнавал собственные черты. Это было… волшебно. Почему-то на языке стало горько, но душа пела и билась в экстазе искреннего восхищения. Усянь не мог описать своих чувств. Он позорно всхлипнул и зажал рот рукой, продолжая неотрывно глядеть на произведение чужой кисти. — Я часто думал, — смущённо пояснил Лань Чжань, касаясь ладони Усяня. — Как бы ты выглядел здесь, в этой жизни… Признаться, я так разочаровался в прошлом, что уже и не верил, что твоя душа осталась цела… Я не мог заставить себя вновь хвататься за пустую надежду. Хотя верил, конечно. Но ты представить не можешь, что я испытал, когда увидел тебя тогда!.. Вэй Усянь до боли закусил губу. — Я испытал что-то похожее, — сказал он. — Наверное. Это очень красиво, гэгэ… Очень!!! Лицо Лань Чжаня осветилось внутренним светом. Его губы всё ещё были плотно сжаты, но глаза улыбались. — Почему ты стал таким? — вдруг спросил он. — Почему отказался от пути меча? Вэй Усянь нахмурился, лихорадочно сжав руки. — Это не важно, — поспешно ответил он, стараясь не встречаться взглядом с Лань Чжанем. — Правда… Я не мог поступить иначе. Но это было давно! Это уже не важно, правда ведь, гэгэ?... Гэгэ? Лань Чжань рванулся вперёд и схватил Вэй Усяня за плечи. — Скажи мне, — пробормотал он, выжидательно и болезненно-моляще глядя в серебристо-лиловые глаза. — Вэй Ин, пожалуйста. Почему? Тот кусал губы и глядел на Лань Чжаня как нашкодивший котенок — виноватым, испуганным взглядом. Пара минут протекла в бьющей по ушам тишине. И только гулкий стук его собственного сердца неестественно-резко резал кисельную тишину. Вэй Усянь со свистом выдохнул воздух. — ЯотдалзолотоеядроЦзянЧэну — смазанно выдохнул он, не выдерживая давления. И поспешно добавил: — Не говори ничего. Знаю. Но я бы не поступил иначе. Никогда. Лань Чжань моргнул и судорожно облизнул побелевшие губы. — Что? — тихо прошелестел он. Вэй Усянь вздохнул. — Я… — Я понял! — Лань Чжань взмахнул руками, неожиданно повышая тон. — НО ПОЧЕМУ ТЫ МОЛЧАЛ? Вэй Усянь улыбнулся. — Прости меня, — покаянно начал он, чувствуя, что сердце стучит где-то в районе горла. — Лань Чжань! Прости меня. Я не знал, что ты...что я… А, короче! Я должен был сразу увидеть… Лань Чжань заткнул ему рот ладонью, принуждая молчать. — Не надо, — просяще сказал он. — Не говори ничего. Не говори. Не надо. Не говори… И шепча эти слегка смазанные слова, он покрывал короткими, острыми поцелуями, сбиваясь и смазывая влажными губами, лицо и шею Усяня. Тот растерянно улыбался, моргая вмиг ставшими влажными ресницами, и тут же, не дожидаясь инициативы от непривычно эмоционального Лань Чжаня, обвил его шею руками. — Послушай, — тихо произнес он, сталкиваясь лбом с ним и лукаво улыбаясь. — Это осталось там. В той жизни, понимаешь? А я здесь. И ты здесь. И я, кажется, люблю тебя, вот. И всегда любил, гэгэ! Просто...просто так получилось. Лань Чжань обнял его в ответ. — Я тоже люблю тебя — сказал он. — Ты обещал мне кофе — напомнил Усянь, щекотно улыбаясь в шею Лань Чжаня. — Пошли — мягко сказал тот, потеревшись носом о его щеку. *** Вэй Усянь взял в руки чашку, задумчиво покрутил ее и поставил на стол. Сердце нервно стучало в груди, вздрагивая от сладковатого восторга. Руки не слушались. — А все-таки… Почему я? — наконец спросил он. Лань Чжань поднял взгляд золотистых глаз и его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. — Довольно забавно встретить тебя вот так, здесь, — продолжал он, давя из себя чуть натянутую улыбку. — После всего... Эй, Лань Чжань, Лань Чжань! Может, нам и правда суждено быть вместе, жить долго и счастливо, и на этот раз умереть в один день? Ну, раз мы в новой жизни так удачно столкнулись... Ты же понимаешь о чем я, Лань Чжань? — Мгм — лаконично ответил тот, поднося к губам идеально белую чашку и делая осторожный глоток. Вэй Усянь улыбнулся. — Вообще, я очень-очень рад тебя видеть! — задорно подмигнул он, подаваясь вперед и встряхивая растрепанной, черно-красной гривой. — Ты же не злишься на меня, правда? Лань Чжань? Эй? — Не злюсь — ответил Лань Чжань, осторожно опуская чашку на стол. Вэй Усянь игриво сощурился. — Точно-точно? Лань Чжань вздохнул. — Да. Вэй Усянь улыбнулся и весело захохотал. — Лань Чжааань, — игриво протянул он. — А я люблю тебя. Люблю тебя, гэгэ! Лань Чжань поднял на него взгляд и ласково, хотя и сдержанно, улыбнулся.