Фу, Тасянь-цзюнь!

                    Сначала он почувствовал этот странный, тонкий и знакомый запах. Потом - руки. Тоже тонкие, но сильные. Руки подняли его тушу с земли и понесли. Тасянь-цзюнь прижался лобастой головой к чьей-то груди и жадно, из последних сил потянул носом. Пахло теплым и влажным откуда-то из складок одежды. Он незамедлительно ткнулся носом глубже, что б уж наверняка - надышаться. Сквозь тонкую дорогую ткань белого ханьфу пробивались шелковые волосинки мужской подмышки. Они щекотали ему нос, словно перышком. Было приятно и сладко. Но потом, прямо на руках у вкусно пахнущего человека его снова стошнило, и на этот раз с кровью. Сквозь марево неотступающей тошноты, боли и кровавых сгустков, что всё ещё выходили из его кишок горлом, он ощущал медленное передвижение. Сначала прямо, потом прямо и вверх, по бесконечной лестнице; и снова прямо, мимо цветущих яблоневых садов, аромат которых неясно раздражал. И наконец, они остановились, и его бережно положили на простую циновку в доме, где всё пахло этим знакомым незнакомцем. Человек склонился над ним, мазнув хвостом черных волос прямо по носу, и стало хорошо, спокойно. Вкусно. Потом длинноволосый влил в него целую пиалу горького отвара, молча сокрушаясь чему-то, и погладил по голове. Потом - тьма. Ночью было шумно. Кто-то ходил, разговаривал чужим голосом, но Тасянь-цзюнь в полубреду не мог понять - сон ли это. Наверно, он медленно умирал; горький отвар полоскал кишки, и он блевал в забытьи уже ими - склизлыми, окровавленными, насквозь пропитанными той отравой, которую накануне сожрал. А утро было прекрасно. Утром он проснулся живой - обмочившийся, в луже собственной блевотины. Прямо напротив него, лежащего и радостно скалящегося еще одному новому дню своей жизни, раздвинулись двери, и человек, появившийся из них, уставился на него с явным неудовольствием. Тасянь-цзюнь тоже не стал церемониться - посмотрел исподлобья, но эту дуэль взглядов напрочь портила лужа остро пахнущей мочи, позорно растекшаяся по всей циновке. Рвотные массы царственности его виду тоже не добавляли. А человек был хорош. Стоял в проёме дверей голым, качал прямо перед его носом большим хуем в черных роскошных волосищах и глядел оценивающе. В общем, не нравился он Тасянь-цзюню абсолютно. Он принюхался, пытаясь уловить вчерашний родной запах длинноволосого человека, и внезапно запах разлился в воздухе, когда другие двери распахнулись, и сладкий, вкусный мужчина показался из них в простом белом ханьфу. - Ты снова кого-то спас, Ваньнин, - с еле заметным укором в голосе произнес тот, другой, с хуем. - И зачем притащил в павильон? Тасянь-цзюнь умильно на длинноволосого прищурился - Ваньнин, значит. - Похоже, его отравили, - мягко произнес длинноволосый Ваньнин. - Он умирал. Лежал в какой-то яме под деревом. Я не мог... В общем, мы же все равно хотели взять... Так. Тасянь-цзюнь решил, что на этом самом месте нужно обязательно вмешаться и выяснить - кто есть кто, а то может показаться, что самый главный здесь - это тот, хуястый. Поэтому, чтобы неповадно было, он как мог грозно оскалился в сторону голого, хорошо оснащенного - подумаешь! - парня, и тут же с усилием пополз к своему вкусному, ткнулся ему в босую ступню сухим, все еще болезненно растрескавшимся носом и яростно заколотил по полу толстым, подпалым хвостом. - ...хотели взять щенка, - закончил фразу Ваньнин наконец и старательно стал таращиться голому парню в лицо, избегая опускать глаза ниже. - Мо Жань, прикройся. - А, незачем, - махнул рукой этот Мо Жань и совершенно гаденько, на взгляд Тасянь-цзюня, ухмыльнулся. Потом медленно и хищно подтек к белому, сладкому, небесному Ваньнину. - Золотце, - пропел низко и сахарно. - Этот недостойный ученик очень соскучился по Учителю. Ваньнин смущенно сдул со лба выбившуюся из хвоста прядку, а голый гад - очень, очень дурно завонявший особенной, кобелиной вонью, вдруг протянул руку и нагло вытянул из простой учительской прически шпильку - волосы тяжкой волной рассыпались по плечам и спине. Запахло масляной сладостью, да такой неприличной, что у Тасяня засвербело в горле, как бывает, когда бежишь по полю, по зеленой траве, пузо и меховую щенячью письку щекочут и колят колоски, и если со всего разбега нырнуть в полянку с отцветшими одуванчиками, то пушинки на них сразу же забьются в кожаные ноздри, и потом надо долго чихать, чтобы пушинки вышли и не свербело. Мо Жань запустил всю пятерню Ваньнину под затылок, путая пальцы в распущенных волосах. Сильно сжал. Ваньнин подозрительно интимным движением судорожно поджал на ногах пальцы, заехав лежащему на полу Тасяню по морде. Тасянь морду поднял. Посмотрел. Фу, подумал, гадость. Вверху творилось что-то нехорошее. Голый Мо Жань обнимал Ваньнина за ребра, большими пальцами доставая до выглядывающих из распахнутого ворота сосков. И прижимался к чужому бедру своим огромным, вставшим... Тасянь зарычал. Сдержался от нового рвотного позыва. - Я ему, кажется, не нравлюсь, Ваньнин, - равнодушно проговорил возбужденный поганец. - И, кстати, он уже не щенок. Вообще, урод какой-то. Сам урод. Конечно, ты мне не нравишься. Тьфу. - А мне он кажется очень красивым, - посмотрев на него невидящими, влажно-туманными глазами, проговорил Ваньнин, и благодарный Тасянь-цзюнь успел уловить его новый, еще более сладкий запах, который сочился из-под ханьфу, откуда-то между ног, как будто бы и он тоже был... хотел... собирался... позволить этому... - Нужно убраться, тут грязно, пусти, - опомнившись, строго сказал Ваньнин, отстраняясь. Красивый, вкусно пахнущий человек с отчаянно красными ушами. Мо Жань смотрел как раз на них, на эти уши. Примеривался. Потом быстро приблизился снова - "К черту уборку!" - схватил Ваньнина за тонкую талию, тычась губами куда-то за ухо. - Нет, нет, мне надо работать, - сказал беспомощно Ваньнин, отдернул от морды Тасянь-Цзюня свою обнаженную ступню, на которую уже давно капала горячая собачья слюна, и уже без сопротивления дал Мо Жаню поднять себя на руки. Тасянь-цзюнь, всё еще слишком слабый, чтобы сделать хоть что-то - спасти своего спасителя от этого голого агрессора, например, только жалобно посмотрел им вслед. Взгляду открывалась ужасающая картина - Мо Жань нёс на руках прижавшегося к нему Ваньнина в дальнюю комнату. Круглые, смачные половинки его ягодиц упруго подрагивали на каждом шаге, а между ними, изредка показываясь, качались мощные, налитые семенем яйца. Загрызу, еще подумал Тасянь-цзюнь и постарался оглохнуть. Но, как назло, все органы чувств работали прекрасно, отрава медленно выходила из его сильного собачьего тела, и эти звуки - влажные и ритмичные - сводили с ума. Да, этот достопочтенный пёс уже не был щенком. Он прекрасно знал, что они означают. И что ему придется теперь с этим справляться, потому как неожиданно найдя себе хозяина, покидать гостеприимный павильон и уступать какому-то мужлану своего человека он не собирался.

***

      - Его зовут Тасянь-цзюнь, - уверенно произнес Ваньнин и погладил льнущую к нему собачью морду. - С чего ты так уверен? И что за дурацкое имя? - обидно поинтересовался Мо Жань. Слава богу, одетый. - Имя написано на бирке ошейника, - объяснил Ваньнин и подергал за стертый кожаный ремешок, а Тасянь, чтобы показать свое расположение, незамедлительно повалился на бок, выгибаясь и подставляя ему черный живот. Там, внизу живота, тоже имелось неплохое хозяйство, между прочим. В красивом блестящем мехе, и ничуть не меньше. Ваньнин машинально протянул руку и почесал собачье пузо. Тасянь раскрыл пасть и вывалил язык. - Наверно, его предыдущий хозяин умер, - предположил Ваньнин задумчиво, глядя в собачьи глаза. На дне их плескалось обожание и нездоровая, чужая память, в которой предыдущий хозяин действительно умер, и умер страшно; что его убили - кто, кто это сделал??? - оставив Тасяню после себя лишь смертельную усталость, потерянную любовь и черную, глубокую яму под старой яблоней, в которой лежать было правильно: голову его туго стягивала сложная прическа из многочисленных кос; в лапе гнил раздавленный цветок хайтана, а в горле кипела отравленная кровь. ... - Породистый, - оценил Ваньнин и посмотрел на свою тонкую кисть, которую Тасянь признательно-ласково жевал белоснежными молярами. - Может, ошейник ему тогда поменять? Этот уже сносился, - между тем сказал Мо Жань, и это было единственно верное, что вообще вылетело за последнее время из его бесстыжего рта. Тасянь часто видел, притворяясь спящим, что вытворяет этим ртом его враг. Как этот ненасытный кобель, затащив утреннего, заспанного Ваньнина к себе на колени - это называлось у них завтрак, блядь - трогал его между ног, ворковал на ухо, снова запускал язык в ухо, а потом, усадив легонького на стол перед собой, предварительно с грохотом смахнув с него непонятные железные штуки, медленно и стыдно распахивал на нём нижний халат. Развязывал завязки штанов, пока Ваньнин как-то жалобно смотрел в сторону, и всей пятерней залезал туда, в чуть влажное сонное тепло. Где у Ваньнина наверняка были такие же волоски, как в подмышках - черные и шелковые. И Мо Жань, по-собачьи капая слюной на это совершенство, что виднелось между ног Ваньнина, склонялся над ним и брал в рот. Сначала розовую лотосовую головку, а потом и весь упругий ваньниновский стебель. Тасяня тошнило. Он бы и рад был сблевать; так, чтобы с гадкими звуками и отрыжкой, испоганив этому кобелю весь момент. Но Ваньнин тоже был там, в этом моменте. Был красивым, томным, ярко пахнущим своим возбуждением. Звучащий песней. Выгибающийся лозой под руками Мо Жаня. Толкающийся ему в рот несмело, с рукой в чужих волосах. Мо Жань руку эту сжимал своей лапищей, показывал - не стесняйся, тяни, дергай, насаживай мою голову на себя, вставляй в мой рот глубже, я твой, Ваньнин... Тасянь тяжко вздыхал - куда было деваться: Ваньнин от Мо Жаня тихо стонал, дрожал, сам разводил колени шире, и разливался в воздухе тот самый, особый мужской аромат. Мо Жань шумно сглатывал мутную жижицу учительской спермы и поднимал на Ваньнина влажные глазищи. Ваньнин уже не сидел - валялся на столе, запрокинув голову, разморенный и готовый - на, бери. И прежде чем Мо Жань начинал делать это, Тасянь, опустивши хвост, уходил. Аксиома, утверждающая, что Ваньнин принадлежит ему, а он - Ваньнину, как и заведено вроде бы всегда было между хозяином и его собакой, теперь казалась враньём. Эх. И он гадил. Не мог блевануть - ссал. Иногда в сапог Мо Жаня. Иногда - это с четко направленным на него же взглядом - на ногу Ваньнина. Когда жидкости в теле заканчивались, а настроение гадить оставалось, Тасянь делал и более ужасные вещи. Особенно после тех ночей, когда сонный Ваньнин выходил из спальни и аккуратно садился на краешек стула бочком, немного задумчиво морщась, словно находясь в своих грёзах, в вязкой темноте насквозь пропахшей любовью опочивальни, где этот оккупант брал его несколько раз за ночь. Тасянь прекрасно слышал его удовлетворенные шепотки, с которыми тот что-то с Ваньнином делал. "Золотце, сожмись. Вот так, сокровище, сильнее. Я прямо в тебя, можно? Да? Я вылижу после. Нельзя? Как нельзя? Подожди, подожди, не отворачивайся... Хочу сюда тогда... Подставь лицо... Красивый, мой, Ваньнин... Давай еще раз, я помогу. Пожалуйста, я хочу посмотреть..." В эти страшные утра, затраханный Ваньнин бывал облизан Тасянем от розовых пальцев ног вплоть до коленок, а потом рядом оказывался Мо Жань - мало ему, что ли, всегда было? - и Тасяня аккуратно подвигали ногой, толкая в меховой бок. - Иди, иди отсюда, - весело говорил натрахавшийся гад. - Чего к нему липнешь? Ваньнин счастливо улыбался, а Мо Жань снова лез к нему, вяло сопротивляющемуся, и всё равно послушно запрокидывающему лицо для поцелуя - мокрого и с языком, Тасянь снизу видел, как разгоряченный заново, Мо Жань толкался им, словно членом, в рот Ваньнина. И приходилось мстить уже серьёзно. Тасянь разворачивался задом. Тужился изо всех сил и выдавливал из розовой своей собачьей жопы толстую коричневую колбасу, которая падала на пол с мягким жирным шлепком. Начинало вонять. Ваньнин тогда тотчас же отстранялся и укоризненно смотрел на Мо Жаня: - Я же говорил - его нужно выгулять, ученик Мо! Он же собака! Разве может он терпеть! Твоя правда, мой сладкий. Терпеть не было никаких сил. - Я его убью, - беззлобно говорил Мо Жань и хватал поводок, цепляя его к ошейнику. Ошейник у Тасяня теперь был новый, сам выбирал. Уселся на задницу - не сдвинуть - у лавки с самыми дорогими кожаными изделиями, прямо у того прилавка, где лежали тонко выделанные полоски телячьей кожи, со вшитыми посередине золотыми нитями, которые сплетались в узор из маленьких золотых драконов. Гуляли они с Мо Жанем по окрестностям какой-то горы, где ходило много подрощенных человеческих щенков. Щенки смешно размахивали своими мечами, метали дротики, писали что-то на рисовой бумаге, а потом стекались все в самое прекрасное место на горе, откуда всегда божественно пахло мясом. Мо Жань заходил с ним туда, ему выдавали большой сверток, и Тасянь знал, что это всё для него - сахарные косточки молодых бычков и жирный белоснежный творог. - Нравится он тебе, да? - болтал Мо Жань по дороге домой, и Тасянь-цзюнь нервничал, потому что говорили о Ваньнине. - Ты просто жить без него не можешь, я же вижу. И я тебя понимаю. Ну... Потому что это Ваньнин. Учитель самый лучший. Я, знаешь, как сильно люблю его? Он свет и пламя. Ага. Пламя. В трусах у тебя пламя, кобелина. Тасянь делал вид, будто беспечно улыбается. Какой красивый, милый пёсик, восклицали проходящие мимо человеческие беспородные щенки, норовя почесать его за ушами. Приходилось скалиться и сдвигать брови. Руки тотчас убирались. - Он и меня спас, знаешь, - снова продолжал свои нежданные откровения Мо Жань. - Я был... пустотой. Сухой бесплодной веткой. А он... Ваньнин... Сейчас сказанёт про цветы, которые у него в груди распустились, вместо того, другого. Опять захочется сблевануть. Нет никакого цветения души, особенно если каждое утро вот так без спросу раскладывать свой свет на столе, раздвигая ему ноги и вставляя - сильно, мощно, прямо между ягодиц в тугую анальную дырку. Вот правда жизни. Есть половая потребность, и есть хуй. Это каждый кобель знает. А еще есть преданность. Преданность собачья и человечья, и тут Тасянь, вроде как, выходил молодцом, а Мо Жань - паскудой, потому как знаем мы прекрасно, какие люди бывают "преданные": бросают друг друга, не видят друг друга; из ничего, из пустяков выдумывают собственные свои трагедии, оказывающиеся важнее любви. Мо Жань его мысли как будто слышал. Смотрел в собачьи глаза внимательно и настороженно. - Я буду с ним всегда. Ваньнин мой. Это ты зря так - ссать, срать и смотреть волком. Тебя не брошу тоже. Ты только люби его. Понял, Тасянь? Странные были слова. Но этот достопочтенный пёс... понял. И приходили они, сделав пару больших кругов, уже к обеду. Ваньнин сидел в беседке у пруда, приготовившись отправиться к трапезе, одевшись по привычке во всё белое. Мо Жань издали махал ему рукой, как будто бы случайно отпуская поводок. Тасянь незамедлительно случаем пользовался и мчался к Ваньнину со всех своих собачьих ног - грязный, мокрый, в комьях красноватой глины на пузе. С разбега он вставал на задние лапы и обнимал, раз уж позволяли, своего - СВОЕГО!!! - Ваньнина, пока никто не оттащил за ошейник. Топтал толстыми лапами его белоснежные плечи, лез в лицо слюнявой мордой и лизал, лизал в нос, в рот, в красивые раскосые глаза. - Фу!!! Фу, Тасянь-Цзюнь!!! - орал издали Мо Жань и казался подозрительно довольным. А Тасянь времени не терял - стоял на мощных задних лапах, став почти одного роста со своим человеком, и тихонечко трахал его ногу, так, чтобы человек этот знал - нравится, нравится, сильно нравится; буду любить - вечно, и не дай бог подойдет кто-то близко, горло порву... Ваньнин стоял с обреченным и потерянным видом. Заляпанный по всему полотну ханьфу ржавыми следами от красной глины, слишком сильно напоминающими следы настоящей крови. И сердце, собачье сердце Тасяня отчего-то сжималось с болью, с яростью, возвращая ему обрывки памяти, словно эхо из слишком далёкого прошлого, в котором не был он этим достопочтенным псом. А был кем-то другим, возможно. - Фу, - ласково повторял за Мо Жанем Ваньнин и неловко пытался отряхнуться. Кровь пачкает намертво, особенно белое. Кровь не отряхнешь легким взмахом. И Ваньнин стоял, уже не пытаясь очиститься от грязи, в которой вымазал его пёс по имени Тасянь-цзюнь. Просто тихо улыбался, пока тот, наобнимавшись, скакал возле него радостным великовозрастным щенком хаски. - Какой плохой мальчик, - притворно ругался Мо Жань и снова тянул свои руки к Ваньнину. - Теперь Учитель совсем грязный. Учителя нужно переодеть. Снять с него всю эту испорченную одежду... Ваньнин несмело пытался отбиться, сбежать, приговаривая что-то про обед и "сколько можно, Мо Жань", а Мо Жань, оттеснив собачью тушу коленом, надвигался на него, прижимал к глухой стене беседки, в самый укромный её уголок, и единым плавным движением, перехватив над головой оба учительских запястья, задирал ему ханьфу до подбородка, оголяя впалый живот и розовые соски; снова делая движение, но уже вниз, стягивая нижние штаны до самых лодыжек. Ваньнин оказывался закутан по самую макушку в свой же халат. Остальное было всё наружу. Соски, живот, пупок, темная дорожка от него вниз, шелковые шерстинки в паху, обрамляющие подрагивающий, полувозбужденный пенис со свисающей аккуратной мошонкой под ним и сильные стройные ляжки, которые Мо Жань раздвигал коленом, подсаживая закутанного намертво Ваньнина вверх, где с него штаны падали уже окончательно. Так и держал его на весу, вслепую тыкаясь собой - твердым, горячим - куда-то мимо, в промежность... Падали, словно лепестки яблони, метры легкой ткани вниз, закрывая от взглядов голое тело Учителя - Мо Жань отпускал руки Ваньнина, позволяя себя обнять; выпускал из пальцев его халат, копался в своих штанах, вытаскивал, вставлял наконец, охал. Трахал Ваньнина, сминая в руках его запачканные красным рукава, путался в ткани, падал в итоге с ним на пол и возил черной головой по отполированным доскам старенькой беседки, куда от свежего ветерка залетали яркие лепестки отцветающего хайтана. Всё было ярким, красным в тот момент - и лепестки, и кончики ушей учителя; накусанные мерзавцем Мо Жанем соски; отверстие, в которое Мо Жань вставлял свой член, тоже красный. Красными были следы на халате. Красного было много. Как в тот вечер, когда умирающего, отравленного, окровавленного Тасянь-цзюня Ваньнин тащил на руках в свой дом. Но только сейчас это была не кровь. Как хорошо. Хайтан облетает. Ваньнин стонет. Тасянь, крутя мордой, ловил лепестки на свой мокрый нос и, стараясь слышать в симфонии интимных звуков только те, которые издавал лишь один человек, думал о многих философских вещах. О том, что жить хорошо, что любить можно по-разному; что в рукаве у Мо Жаня вообще-то осталась для него сахарная косточка, но это конечно не отменяет того, что он озабоченный дурак, и надо бы снова намекнуть, кто здесь самый породистый, и вообще - главный, и нассать ему в сапог. Но это всё после. А сейчас - хорошо.