Закрой глаза, когда начнут стрелять

если бы мог, я б сохранил тепло наших тел. кто же знал, что этим утром нас ждет расстрел.

***

Настроение нормальное. Рыжий подозрительно трет костяшками грудную клетку, проходится по реберным линиям, подсознательно стараясь потрогать перманентное ощущение тяжести. Потыкать грязными пальцами, раздавить в руках и сделать, как обычно, еще хуже. Не нащупывает. Едва тянет в желудке, но в целом — как будто бы почти спокойно. Лишь ловящий кочки автобус немного трясет органы. Голос-тварь в голове подвывает: разберись, разберись. Самого себя лучше слушаться. Рыжий крутит в голове утро: ванная, вода температуры только что растаявшего льда, кофе. Мама постоянно шутит, что искренне не понимает, как он может любить растворимый больше молотого. Рыжий не понимает, чем молотый лучше. Если бы на этом их недопонимания заканчивались, жилось бы легче. Нет, заново. Ванная, вода, кофе. Мама треплет его по волосам, делая вид, что все хорошо и ее ничего не волнует. Включает громкий раздражающий телек. Рыжий не слушает, что за дрянь очередная там происходит, молча жует свой бутер вкуса дня сурка. Ах, да. Вот оно. Вот где зарыт гнилой труп дворняги. Она говорит: вчера передачу смотрела медицинскую по третьему каналу, ну, знаешь, вечером которую крутят. Там тот доктор — господи, как же его, не помню имя — говорил, что у медицины есть шанс на изобретение лекарства. Представляешь? Надо же. Она часто так делает. Говорит вскользь, вообще не в тему. Мимо кассы. Словно Рыжему до сих пор шесть лет — и ему все еще почему-то нельзя сказать, где папа и что с ним случилось. Как будто бы ему шесть — и он не свидетель. Она всегда так. И вчера так, и сегодня так, и завтра тоже будет так. Ее вкус дня сурка. Сегодня утром она говорит ему другими словами: помни, что ты работаешь с больными людьми. Помни. Не забывай. Береги себя. Не заразись. Рыжий инстинктивно сжимает челюсти, и девушка напротив подозрительно на него смотрит. Наверное, думает, что он маньяк. Он и сам так иногда думает. Автобус тянет их мимо остановок, полосует грязные дороги, и людей внутри становится все меньше и меньше. Ехать, конечно, реально дохрена. Гребаный час до работы — это два часа потерянного в день времени. Не то чтобы Рыжему есть что терять, кроме времени. Его много не бывает, как и денег. Оно в многочасовом формате за секунду тратится на попытки вернуться в учебу, уборку по дому, дорогу, работу с плачевным количеством выходных. Иногда на то, чтобы вспомнить о существовании реального мира и засесть с Лысым в баре, притворяясь хорошим другом. Время уходит быстрее, чем бабло при выплате счетов, и незаметнее, чем медленно загибающееся здоровье. К его остановке в автобусе практически никого не остается. Наверное, мало кому к семи утра нужно на край города в Психушку. А ему — увы или к счастью. Рыжий выходит из автобуса, вдыхает свежий — еще без привкуса антисептика, таблеток и хлорки — воздух. Щурит глаза на здоровенное белое здание с ярко-красными билбордными буквами. Первая Восточная Психиатрическая Клиника. Обитель, мать ее. Воздух вдруг перестает быть свежим — начинает заочно отдавать спиртом. Рыжий снова трет костяшками грудину, и в голове быстрее скорости света проносится мысль: может, мама была права. Может, ему действительно стоит уволиться — и лучше поискать работу ближе к дому, вернуться в продуктовый, просить гребаную милостыню, что угодно. Может, ему действительно… нет, нахрен действительность. Прикол Психушки в том, что туда и так мало кто хочет лезть. Рабочих мест полно, зарплаты выше, а если ты не безрукий кусок отсталого дерьма — могут даже повысить от простого уборщика до вполне себе повара. Стажировка в две недели в качестве экспресс-курсов, палененькое разрешение на работу. Готово. Повар для психопатов — не совсем то, что Рыжий всю жизнь мечтал видеть в своем резюме, но выбирать — удел богатых. А ему и маме нужно просто жить. По крайней мере сейчас. Пока не станет лучше. Пока он не разгребется с отцовскими долгами и не станет человеком. Он уже месяц намывает там полы и выносит мусорки с бинтами и кровавой ватой, вроде не сдох. Пока что его никто не пытался заразить, склеить или изнасиловать. Пару раз вещами в морду кидали, но Рыжий хорошо уворачивается. Некоторые кадры едва лыко вяжут из-за таблеток, куда им там. А значит, все нормально. Значит, ему ничего не угрожает, и материнское ее сердце однажды это тоже поймет. Оно обязательно поймет. Рыжий скручивает наушники в жирный комок проводов за три шага от порога. Здание Психушки высоченное, пятиэтажное. Выстроенное в дебильный квадрат, пустой внутри — там внутренний двор, где пациенты гуляют. Гребаное патио для больных. Газетенка, жасминовый чай, капельница с лошадиной дозой седативных. Роскошная жизнь роскошных окраин мегаполиса. Мама просто не знает, что ничем Психушка не отличается от всего остального. Разве что количеством охраны и чуть более суровыми мордами врачей. Она просто бестолково заостряет на ней внимание, потому что о Психушке постоянно кто-то болтает. По телеку, в газетах. После всех акций протеста, которые бесконечно и в последнее время особо ярко вспыхивают на улицах города, после каких-то беззубых публикаций, бестолковых исследований — о этой сраной клетке говорят и говорят, и никак не удается убежать от этого бреда, никак его не заткнуть. Рыжий молча плетется по мокрым полам холла. Надо же, Ксинг додумался сделать влажную перед его приходом. Они хоть и пришли на работу одновременно, чуть больше месяца назад, но этот придурок еще не полетел на улицу только потому, что Рыжий покрывает его косяки. Хер с ним. Что там у него — сестры, мама, деньги нужны? Он не особо в курсе, но от хорошей жизни уборщиками в таком возрасте в Психушку не идут. И хорошими поломойками тоже не от хорошей жизни становятся. Ксинг сидит в служебном, пялит в телефон, и его белесые волосы растрепаны настолько, что легко перепутать со шваброй. Один хер. Мозгов в этой башке ровно столько, чтобы неплохо отдраить пол. Рыжий нарочно громко закрывает дверь, и тот смешно — глупо — дергается, рефлекторно сжимая пальцами мобилу, чтобы не дай бог не расколотить экран о плиточный пол. — Господи, — выдыхает Ксинг. — Ты чего? Я чуть не обосрался. — Не обосрался же. — Ну как посмотреть, — по-идиотски улыбается. — Ну что, готов к смене? Он его бесит. Клинически. Иногда Рыжему кажется, что таким невыкупающим людям самим стоит полежать пару недель в Психушке, вот ровно на тех колесах, которыми пичкают здешних извращуг. Ксинг непробиваем. Ему сколько недовольной мордой в глаза ни тычь — все равно будет думать, что ты в хорошем настроении и готов к короткой беседе перед работой. А перед работой не то что беседовать — жить не хочется. Вот оно — снова перманентное ощущение тяжести в груди. Родимое. Бинго. — Ага, — буркает в ответ Рыжий и открывает свой шкафчик. От униформы оглушающе несет средством для мытья полов. А Рыжий почему-то уверен, что мелкий придурок схалявил — сделал уборку только холла, не пройдясь по палатам. В их — и остальной небольшой команды уборщиков-неудачников — распоряжении весь первый этаж. Ксинг этого не говорит, но по нему видно: боится. Боится пациентов, шприцов, слюней. Крови, спирта. Возможности остаться здесь надолго. Дите, сующее тупую башку в пасть к тигру. — Кстати, — бросает Ксинг, — ты в курсе, что у нас сегодня одну ВИП-ку займут? Непробиваем. Мальчишка просто непробиваем. — И? — Ну просто, — жмет плечами. — Она ж пустовала хер знает сколько. А так обидно. Там вроде как даже телек есть. И еду там нормальную приносят. Я не знаю точно, но вроде какой-то сынок какого-то важного богатого дядьки приедет. Эх, а говорят, что пидорство — это удел бедняков. Рыжий неслышно скрипит зубами. Ага, удел бедняков. Будь это так, вся гопота с его района тихо-мирно трахалась бы друг с другом, а не разбивала морды кастетами. Рыжему всегда казалось, что с ума сходят именно богатые — когда перестают вкусными быть деньги, а им хочется чего-то нового. Таким, как Рыжий, нет времени, чтобы сходить с ума. — Ну… — тянет Ксинг. — Ладно. Это я не просто так. — Говори сразу, заколебал. — Короче. Чжо заходил. Сказал, что Мэй в отпуск вышла. И вот. Рыжий чувствует, как дергается глаз и все остальные нервы. — Что «вот»? — Ну тебя поставили ВИП-ку убирать, те-бя. Ну, и еще кого-то со второго, когда тебя нет, но и тебя тоже. На весь срок, пока Мэй не вернется, хотя, ну, мы же не знаем, сколько он там пролежит. Там особые правила какие-то, мол, дезинфекция и уборка каждые четыре или сколько-то там часа, мусорки в отдельный бак выносить, чет средства какие-то специальные, чет такое. Ты зайди к Чжо и уточни, это важно. А, и быть вежливым. Прикинь? Типа дорого-богато, все такое. Но и заплатят больше. Так Чжо сказал. Мальчишка говорит без остановки, а Рыжий едва останавливает себя от желания прислониться лбом к холодному железу дверцы шкафчика. Мать его. Твою мать, Чжо. Твою мать, Мэй. Ему, конечно, не помешает лишнее бабло, потому что оно никогда не бывает лишним, но… наверное, в ВИП-палатах — ВИП-геи. Уберпидоры. Суперпедики. Кибергомосеки. Такие, как Рыжий, и так не любят сынков богатеньких папочек. Трудно представить, каково это — сынок богатенького папочки с отклонениями. Там, наверное, вообще все гайки свинчены. Вообще все провода отсоединены и двери взломаны. Хуже просто психически больных отморозков могут быть только психически больные отморозки при бабле. Вдох-выдох. Еще раз. Ровно три. Рыжий не отвечает Ксингу, молча застегивает пуговицы на униформе, молча натягивает отвратительные желтые перчатки. После восьми часов смены кожа на руках пахнет мертвечиной и выглядит так, будто он пролежал в воде добрых трое суток. Но это его кормит. Его и их с матерью счета. Таким, как Рыжий, нет времени сходить с ума. Зато есть время злиться из-за того, что в ВИП-ке нужно мыть полы водой с ароматизатором.

*

В Психушке все просто: женщины боятся женщин, мужчины боятся мужчин. Сюин подбегает к нему прямо в коридоре, смотрит жалостливыми глазами. Говорит, что обязательно потом помоет холл вместо него, или выдраит все-все туалеты их этажа, или купит ему ящик пива. Рыжему несложно, но этой девчонке явно нужно поискать себе другую работу. Она пялится в ответ глазами олененка Бэмби, мягко трогает за плечо. Она хорошая. Просто не в том месте. Запах из седьмой палаты Женского Отделения с порога бьет в голову. Это не таблетки. Точнее, не только они. Из палаты пахнет розой. Цзянь оборачивается сразу же, как Рыжий открывает дверь, и тот уже в курсе: опять правила нарушает. Господи, как его отсюда еще не поперли — загадка. Наверное, Психушке невыгодно рушить стабильные отношения с университетом, откуда эти двое выпустились. Конечно. При такой нехватке персонала молоденькие врачи — спасение. Рыжего выносит с его прозрачных хитрющих глаз, с его узких — абсолютно пидорских — черт лица, как у девчонки. С его этих волос белобрысых, завязанных в растрепанный пучок где-то на затылке. Цзянь высокий и худой, как палка, и Рыжий бы в жизни не подумал, что он здесь не с бирочкой лежит, а с бейджиком шляется. — Приветики, — бросает Цзянь, и Рыжий в ответ кивает. Смотрит на нее. Джия грустно — серое лицо, растрепанные черные волосы — ему улыбается. Держит в длинных тонких пальцах какой-то маленький пробник. Видимо, Цзянь притащил ей духи, чтобы перебить въедливый запах Клиники. Его уже однажды вызывали на ковер за такие выкрутасы, но горбатого могила исправит. Цзянь не горбатый, но его не исправит даже могила. — Че у вас тут, — отрешенно бросает Рыжий. — Представляешь, — тихо и сипло говорит она, — духи из розы. Джия протягивает ему пробник, как будто ждет, что он возьмет его в руки. Но Рыжий — просто уборщик. Ему запрещено прикасаться, брать что-то из рук, что-то давать. Да и запах роз он не очень любит — это мамин запах из тех времен, когда отец был рядом. Хочется сказать, что Джие, запертой в Психушке уже больше двух месяцев, не помогут духи, но Рыжий, конечно же, молчит в тряпочку, которой сейчас будет мыть пол палаты. Вода в ведре мутноватая, потому что придурок Ксинг хреново промыл насадку. — Подожди, — вдруг хмурится Цзянь. — А ты чего опять здесь? — Сюин, — выдавливает Рыжий сквозь зубы, — попросила. Неверно. Правильно: Сюин отказалась. Он краем глаза видит, как поджимает губы Джия. Он не хочет ее обижать. В Психушке многие ведут себя как животные: и пациенты, выбивающие из рук шприцы и сносящие капельницы, и врачи, вкалывающие чуть больше снотворного, чем нужно. Это обоюдная психопатия, идеальный баланс. Но он ни разу за месяц не видел, чтобы Джия вела себя так. Рыжему ее жаль, пусть это — нарушение закона. Никто же не сопереживает психически больным маньякам и убийцам. И он тоже. Просто Джия больна, и ему ее жалко. Рыжий не знает, что с ней делают, но в те моменты, когда между процедурами перерыв, она смотрит иначе. Она улыбается. Наверное, красота — внутренняя, правильная, выточенная — невозможна без жертв. Наверное, в Джие нет ничего такого уж плохого — есть просто что-то неправильное. Нездоровое. Какая-то зыбучая, страшная болезнь. Кто он такой, чтобы рассуждать. Он — не громкая говорящая голова посреди площади. Он — не какой-то там охренеть-я-крутой-и-опасный доктор, пытающийся впихнуть свою науку в головы массам, привыкшим к простой истине: они больные. Он — никто, никто, н-и-к-т-о, чтобы говорить про ее болезнь. Чтобы думать о ней. Пытаться что-то опровергнуть, стоя перед толпой на очередной безголосой акции, или подтвердить, речитативом болтая с экрана телека. Ей помогут. Ее вылечат, и когда-нибудь она сама скажет: господи, как я ошибалась. Рыжий надеется, что так и будет. — Как дела-то у тебя? — кивает в его сторону Цзянь и вздергивает брови. Никак. Как-то. Так себе. Потихоньку. Как обычно. — Нормально, — отвечает Рыжий. — Поставили главным уборщиком ВИП-палаты. Глаза у Цзяня загораются моментально — и не то чтобы Рыжий не видел в них абсолютного маньячества. Может, он просто вырос не в том районе, не с теми людьми, может, улица слишком сильно отколотила ему мозги, но такая вот жизнерадостность — определенно что-то ненормальное. Что-то на грани волнения и энтузиазма. Что-то от дьявола. Цзянь хмыкает: — Нифига себе. О боже. Ты только не обосрись, дружочек. За всякие недочеты с ВИП-щиками по головке стучат сильно. — Да не обосрусь я, — резко отвечает Рыжий, и Джия слегка дергается. — И не зови меня «дружочком», мерзко. Полы мыть — не настолько большое дело, чтобы обосраться. — Безусловно, — кивает Цзянь. — Но такие пациенты — очень большое дело. Джия грустно смотрит Рыжему в профиль, пока тот снова выбирает молчать.

*

Руки отвратительно воняют хлоркой, когда он подносит их к лицу, чтобы затянуться. Если бы сейчас Рыжий вернулся на год назад, когда Лысый впервые впарил ему сигареты, разбил бы рожу в отбивную. И тому-самому-себе, и Лысому. Папа курил столько, сколько он его помнит. А помнит он не то чтобы много. Знает, что отравляющий запах курева в какой-то момент уже не вымывался мылом с его пальцев. И уже давно забыл запах его парфюма. Папа всегда говорил: не смей начинать. Говорил: это только кажется, что легко слезть, на самом деле слезать тяжело со всего. Рыжий даже здесь обосрался. Солнце отчаянно пытается перейти через границу и сожрать его с кишками, но козырек крыши курилки не пускает. На улице — пожар, и возвращаться после этого огнища в холодильник Психушки даже немного приятно. Рыжий курит специально медленно, потому что хочется немного погореть. В Психушке сейчас проходной двор. Тот самый час, когда родственники могут навестить своих больных. Они всегда приходят на все готовенькое: на вымытые полы, замененное постельное, на плавающее по крови успокоительное, не позволяющее их больным броситься с кулаками. Даже если те очень хотят. Привет, доченька, ну как ты тут? Спишь нормально? Лечишься? Нравится какой-нибудь мальчик? Ну, может, врач молодой или санитар? Не волнуйся, скоро понравится, ведь именно для этого ты здесь. И даже не смей смотреть на медсестер. Даже не смей. Рыжий молча слушает, как скрипуче открывается-закрывается дверь. В какой-то момент она открывается слишком широко, и голова сама поворачивается. Глаза тоже сами сталкиваются с двумя высоченными мужиками. В охренеть дорогих костюмах. С неебаться какими серьезными мордами. С часами — у одного из них — дороже, чем вся его квартира. Рыжий мгновенно понимает: вот оно, ебаное дорого-богато. Наверняка это он — тот самый богатый папочка богатого сыночки-корзиночки. Мужики останавливаются на пару секунд, подкуривают блатные черные сигареты ценой в его дневную зарплату и сваливают к парковке. Рыжий на пару секунд думает, что не удивится, если там у них припаркован гребаный вертолет. С фамильной эмблемой. Логотип богатства. Думает: н-да, пиздец. У богатых блядей свои блядские причуды. Капризы. Мозгоебство. Он уже морально готовится к тому, что этому пидору не понравится гребаный запах ароматизатора или дезинфектора, его форма, цвет его перчаток, как он выносит мусор — что угодно, из-за чего начнется цирк. Передергивает. Гребаная Мэй. Гребаный Чжо. Гребаная Психушка. Гребаные пидорасы.

*

Вдох-выдох. Еще раз. Ровно три. Он выглядит конченым, стоя с тележкой для уборки перед закрытой дверью. Хорошо, что его никто не видит — ВИП-ки находятся в отдельном небольшом коридоре-ветке. Палаты повышенного комфорта, как говорит Чжо. Рыжий Чжо в рот ебал. ВИП-ок всего шесть, но занята только одна, и Рыжий все равно не решается в эту одну войти. Наверное, там телевизор. Наверное, там кондиционер и обогреватель. Совершенно точно — там сраный больной мудак. Палата повышенного комфорта, блять. Сраный карцер с телеком. Еще раз ровно три. На выдохе — открыть дверь. Рыжий жмурится, когда сталкивается с прорезающей темнотой. Думает: блять, забыл постучать. Думает: ай, похуй. Думает: хули тут вообще так темно? Рольшторы — как пережевывающая весь свет черная дыра — превращают светлую и просторную ВИП-ку в суженную темную комнатушку, в которой обычно хранят инвентарь для уборок. И то светлее будет. Когда глаза привыкают к темноте, Рыжий сталкивается взглядом с ним. И он ему не нравится. Человек смотрит на него из угла комнаты, как сконцентрированная темнота, сидя на кровати и прислонившись спиной к стене, и выглядит настолько маньячно, насколько ни один из тысяч ублюдских фильмов ужасов не сможет передать. Его голова слегка наклонена вбок, и Рыжий видит, как он сжимает-разжимает пальцы, закинув руку на колено согнутой ноги. И шея у него странная. Длинная. И рука сжимается-разжимается, сжимается-разжимается. Рыжий забывает всмотреться в его лицо, прежде чем бросает: — Добрый день. — Ты так в этом уверен? А теперь всматривается. В закрытое концентратом темноты его лицо. В острые брови, в острые скулы, в острые углы рта — он как будто попал в комнату страха, где все вокруг готово его порезать и снять скальп. Снимать долго, растягивая, по лоскутам. Как будто он попал в гребаную мастерскую Пилы. Парень — на вид ему не больше двадцати пяти — смотрит исподлобья, и волосы падают на глаза. Черные. И глаза тоже — черные. Или это просто черная комната. Рыжему неприятно. Неуютно. У Рыжего чувство тревоги скручивается в желудке, шуршит антеннами, иголками, импульсами. Тяжесть в груди выпирает, как опухоль, вот-вот прорвет клетку. Собственное дыхание под медицинской маской становится холодным. Чувство, что надо бежать, пока не начало резать. Но Рыжий не такой. У таких, как Рыжий, нет времени бежать. — Да, — буркает он. — Уверен. Я убираться. — Было бы странно, приди ко мне врач с тележкой для уборки, согласен. Вся резкость так же резко превращается просто в уколы. В маленькие иглы, которые саднят где-то в глотке, стараясь протолкнуться в желудок. Это не больно. Это просто раздражает. Бесит, выводит. У Рыжего в желудке и так целый иголочный склад. Каждый человек в его жизни минимум по штучке оставил. Не привыкать. Рыжий ненавидит таких ублюдков, пусть ничего другого ожидать и не стоило. Он молча бросает еще один взгляд на его лицо и отворачивается. В ВИП-ке холодно настолько, что мерзнут кончики пальцев. Рыжий только сейчас замечает, что кондиционер работает на полную мощность, и вкупе с едва прорубаемой темнотой эта комната напоминает ледяную темную пещеру. Только это все еще просто ВИП-ка в Психушке. На кровати сидит не Йети, а просто психически больной чувак. Наверное, это его комфортные условия — холодина и темнотища. Отморозок. Рыжий знает, что, если сейчас откроет рольшторы или выключит кондиционер, на него наедут. Ему выедят кусок мозга позолоченной — как же иначе у дорого-богато — ложечкой, начнут в плешь капать ядом, желчью, слюной. А он же должен быть, мать его, вежливым. Он же получает надбавку за уборку здесь. Он же все-таки не дорого-богато. Он же… Рольшторы открываются мягко, а свет в комнату врывается резче некуда. Рыжий снова щурится, ловя зрачками солнечных зайчиков, и тяжело вздыхает, прежде чем сделать шаг в сторону кондиционера. И сталкивается глазами с его лицом. С его лицом при свете. Оно почему-то остается таким же темным. Рыжий цепляется взглядом за приподнятую острую бровь, тонкие губы. За небрежно — по-пидорски — спадающие на лоб чернющие волосы. За сжимающуюся-разжимающуюся ладонь, как будто у него в руке невидимая игрушка-антистресс. Или как будто он мысленно его, Рыжего, душит. За месяц работы в Психушке привыкаешь. К больным, к их слюням, к запаху колес, к ненормальщине. Психушка — это шоковая терапия. Электрический стул и в прямом, и в переносном смысле. Спустя месяц все эти чудища перестают казаться такими страшными, становятся частью интерьера, обыденности, вписывают свою ненормальность в привычку. Рыжего больше не дергает от мысли, что эти мужики трахались с мужиками, а женщины — с женщинами. Что они на голову поехавшие. Легко привыкнуть к тому, что их всех просто нужно лечить. Его и до Психушки вообще мало трогало, кто с кем трахается. Главное, что не с ним. Это как с маньяками — ты знаешь, что они убивают, но убивают же не тебя. С тобой же не случится. Ты же по темным переулкам не ходишь, а если ходишь — носишь перочинный в заднем кармане. Ты знаешь, что их или лечат, или расстреливают, куда следствие ляжет. И нечего бояться, пока дело не касается тебя. Рыжий давным-давно знает, что Джию просто нужно лечить. Что рецидивисты никогда не возвращаются в Психушку, а сразу едут в Колонию. Что рецидивисты из Колонии уже не едут никуда. Что после массовых протестных мероприятий активистов Психушка переполнена, но ее бездонное пузо способно вместить себя такое же бездонное количество несчастных. Что никто не задерживается в ней слишком долго. Ему уже не страшно. Чтобы превратить рычащего и голодного подкроватного монстра в подкроватную пыль, до которой не достает швабра, достаточно просто повзрослеть и наглотаться трехзначного количества иголок. Монстр не захочет есть бракованное. Спустя месяц Рыжий выучил звериный язык. Но с этим чудищем он говорить не собирается. Кондиционер гудит, как будто сейчас взорвется, а потом затыкается, когда Рыжий все-таки его выключает. Теплее в комнате не становится, но колотить перестает. Теперь ВИП-ка похожа просто на ВИП-ку — на хороший номер в хреновом отеле. Телек есть все-таки. И туалет отдельный. И душ. Дорого-богато. — Именно для этого нужны профессиональные рекрутеры, верно? Рыжий не сразу понимает и смысл фразы, и что фраза была вообще произнесена в его сторону. Он — простой уборщик. Ему нельзя трогать, давать в руки, что-то из рук забирать. Он не вчитывается в статьи от психиатров-социологов-биологов-хер-пойми-кого. Не всматривается в лица, мелькающие по телеку. Ему не следует разговаривать, налаживать контакт, чем-то интересоваться. Все его беседы начинаются грязным полом и заканчиваются мусорками с кучей воняющих спиртягой и кровью ваток. Но еще Рыжий не терпила. — Что? — ведет головой в сторону парня. — И психологи. Он усмехается, но глаза его остаются такими же — расслабленно-злыми. Недобро-обдолбанными. Больными до зрительного нерва. Рука его сжимается-разжимается. Сжимается-разжимается. И пульсация в голове у Рыжего тоже начинает сжиматься-разжиматься, сжиматься-разжиматься. Внутренний голос орет на всю черепушку: вежливость, вежливость, вежливость! Рыжему некогда сходить с ума. Но ум иногда сам отходит. — Что не так? — рыкает он и в упор смотрит на парня. Тот ведет уголком рта — острым, как сука — в сторону. Рыжий в каком-то сериале слышал фразу, что о скулы можно порезать палец. Остротой губ этого психопата можно разделать тушу двухсоткилограммовой свиньи. Психопат мерно и медленно дышит, как будто экономит воздух. И взгляд его вдруг становится на десять процентов мягче и одновременно процентов на сто двадцать больнее. Впервые за целый месяц в Психушке Рыжему кажется, что сейчас на него кинутся. Не просто стаканом в голову зарядят — нет, натурально кинутся. В глотку. — Вдруг у меня светобоязнь? Или жар? — парень клонит голову. По-детски, мать его, клонит голову. Разглядывает его, как тварь какую-то. Как кусок мяса — с ног до головы, проверяет на наличие гнили и трупных мух. Он не выглядит так, будто его уже успели накачать колесами, и от этого становится стремно. А когда Рыжему стремно — Рыжий начинает злиться. — Ты мне что, — рыкает он снова, — предлагаешь в темноте убираться? — Почему бы и нет? — жмет плечами. — В темноте много чем можно заниматься. По хребту проходит холод, и отключенный кондиционер не виноват. В голове вспышками проносится то, что мама имела в виду, но никогда в открытую не говорила: они заразные, они опасные, они больные, они ненормальные. Или не имела в виду. Рыжий не в курсе. Простая природная реакция — бей или беги. Рыжему одновременно хочется сначала въебать, а потом дать деру к хренам собачьим из этой чертовой комнаты Пилы. Вежливость. Работа. Плюс к оплате. Дорого-богато. Терпи, терпи, терпи. Его тяжелый тягучий голос: — У вас здесь пациенты всегда остаются в палатах, когда приходят золушки? Вдох-выдох. Раз, два, три, сука, четыре. Вежливость. Деньги. Вежливость. Богатый папочка, богатый сынок. Игнорировать-игнорировать-игнорировать. Он просто пытается вывести из себя, он просто больной кусок говна, он просто хочет показать свое высокое положение, он просто… — Золушки? — рычит. Рыжий умеет обсираться. Делает это лучше всего. Рыжий обсирается всю свою жизнь без исключения: в отношениях со сверстниками, с девушками, с родителями, в учебе, на работе, с самим собой в одной компании. Про таких говорят: талантливый. Талант все портить. Талант портить себе жизнь всеми возможными способами. — Именно, — спокойно кивает в ответ парень. — Золушки. Внутренний голос устало говорит: у тебя последний шанс заткнуть свое ебало. Рыжий изо всех сил сжимает челюсти, стискивает зубы, проглатывает растущую и жиреющую, как тошнота, агрессию обратно, чтобы там ее хоть немного растворил ядовитый желудочный сок, чтобы ее там иглами задавило. Сдавливает ручку швабры пальцами. Тупит взгляд в чистую воду, пахнущую сраным лавандовым ароматизатором. Остывает. Зря выключил все-таки кондиционер. Если сейчас наедет на этого ублюдка — сто процентов потеряет работу. Сверху на обычных пациентов смотрят с широко закрытыми глазами. На то, как с ними обращаются все: от врачей до уборщиков. На них всем все равно. Хоть ори, хоть трави, хоть колоти шваброй по хребту — никто не пожалуется, а на жалобы никто не придет, как бы эти бестолковые с митингов ни пытались притянуть Психушку за жестокое обращение или что-там-они-еще-хотят. Но с ВИП-щиками по-другому. ВИП-щики приносят такие деньги, какие Психушка рубит с нескольких десятков пациентов вместе взятых. Элита от мира больных. Высшее ненормальное общество. В Психушке все конченые бляди. Просто этот — блядь с привилегиями. Рыжий молча макает швабру в воду, молча отжимает лишнее, молча утыкает мордой в пол. Молча ведет, ведет, ведет. Нехрен здесь мыть — ВИП-ка и так чистая настолько, что с этого гребаного пола можно жрать. Но молчание нужно компенсировать, а деньги — отрабатывать. Поэтому он моет и моет. — Ненавижу лаванду, — доносится сзади. — Другого запаха не было? Сжимает-разжимает. Зубы, пальцы, кишечник. — Нет. — Жаль. Прикупишь специально для меня? Игнорировать. — Я бы хотел, не знаю, апельсиновый запах. Любишь апельсины, а, золушка? Невыносимо. Рыжий в курсе, что это такое — чувствовать себя ниже других. В детстве, когда толпа мелких ублюдков тычет в лицо пальцами и в один голос воет: вор, вор, уголовник, вор, у него папка в тюрьме, вор, отброс. В школе, когда одноклассники смотрят, как на дворнягу, боятся мимо пройти в коридоре, когда директор тяжело вздыхает и качает головой. На работе — пока какой-то психически больной, прокаженный, гнилой мудила, неудачно потрахавшийся с таким же мудилой, втаптывает в пахнущий химозной лавандой пол больничной палаты. Пока сзади вымытый холл и десятки таких же палат, сотни вынесенных мусорок, пахнущие мертвечиной руки, воняющие хлоркой волосы, сбитое от маски дыхание, десять-двенадцать часов на ногах. Пока спереди еще столько же. Пока все каким-то чудесным образом не станет лучше — пока он не вернется в учебу, пока не отучится, пока не устроится, пока не закроет не свои долги, пока нервная система не откажет окончательно. Невыносимо. — А есть, — продолжает голос за спиной, — ароматизаторы с запахом кофе? Ты должен разбираться. Внутренний голос затыкается. Руки разжимаются. Все компенсируется. — Какого хрена ты… Лавандовая вода растекается по всему полу, брызгает на прикроватную тумбочку, ножки кровати, слегка свисающее одеяло. На его обувь, униформу, батарею. Вслед за ней с оглушающим грохотом о пол бьется краем тележка вместе со шваброй. Рыжий секундно думает: хорошо, что взял маленькую, всего лишь с одним ведром. Бахилы промокают насквозь, и дышать сквозь маску становится еще тяжелее. Поэтому Рыжий просто смотрит ему в лицо, сам не зная зачем. Наверное, потому что, неудачно дернувшись от злости и развернув целое ведро с водой в палате самого богатого пациента всей гребаной больницы, нужно проверить, насколько сильно тот охуел от происходящего. Ни насколько. Вообще. Никак. Рыжий смотрит расширенными глазами парню в лицо, а тот просто мерзко улыбается. Ведет глазами своими темными по растекающейся воде, и запах в ВИП-ке стоит настолько отравляющий, что впору просто выблевать весь желудок и легкие. — Ай-яй-яй, — тянет парень и театрально хлопает в ладоши. — Какая красота. В башке всплывает голос Цзяня: не обосрись. И его собственный: да не обосрусь я. Будь здесь Лысый, обязательно сказал бы: с подливой. — Наверное, нужно доложить твоему начальству. — Нет, — рыкает Рыжий резче, чем дозволено. — Я… я уберу. — Конечно, уберешь, — кивает. — Но этого мало, золушка. Дыхательные пути перекрывает, как будто кто-то закрыл в его глотке маленький вентиль. Рыжий машинально пятится назад, и впервые становится жаль, что маску нельзя натянуть еще и на глаза, потому что они за секунду становятся остервенело-дикими. Животно-дикими. На секунду не сжимается ничего — даже сердце перестает сокращаться. — Ты… — шипит он. — Че ты… — Да успокойся, — усмехается. — Ничего непристойного. Разговаривать с ним — уже непристойно. Находиться с ним в одном помещении с расстоянием меньше чем в десять метров — уже непристойно. Смотреть ему в глаза — непристойно. Мерзко. Рыжий чувствует себя грязным, хотя его только что по пояс облило моющим средством. Пусть спустя месяц в Психушке уже не страшно, пусть он привык, пусть полы и мусорки затмевают все остальное — каждый гребаный день в первые пять минут после работы хочется снять с себя кожу. Отмыться хлоркой, отбеливателем, кислотой. Смыть с себя их энергию, их болезнь, их грязь-грязь-грязь. Хочется надеть противогаз, чтобы не дышать с ними одним воздухом. Наверное, врачи, работающие в Психушке уже много-много лет, не чувствуют этой грязи, воспринимают ее как вторую кожу. Спокойно смотрят им в глаза, говорят с ними с таким же хладнокровием, с каким следаки осматривают кровавые бани мест преступлений и добавляют к фамилиям убийц и маньяков равнодушное «мистер». Но Рыжему всего месяц — как младенцу. У него еще не окрепли легкие, чтобы спокойно этой грязью дышать. И первый вдох сопровождается криком. — Я не стану говорить папочкам сверху о том, насколько ты дерьмовый работник, если ты принесешь мне завтра сигарет, — спокойно говорит психопат. — Что? — И сэндвич. С сыром. Рыжий не в курсе, что в нем кипит и плюется больше: злость, агрессия, брезгливость, страх. Может, такие, как Рыжий, все-таки могут сходить с ума, когда находятся рядом с такими, как этот парень — уже давно с него сошедшими. — У тебя что, — выжимает Рыжий, — совсем в башке хреново? Ебанулся? Казалось, что вода разлилась по полу так быстро, что невозможно было успеть среагировать. Но этот мудак еще быстрее. Рыжий лишь успевает рефлекторно отступить к стене, сделать жалких пару шагов назад, когда этот шизофреник срывается с кровати и подлетает к нему практически в упор. Сделать пару шагов. Рефлекторно выставить вперед руки. Тут же их одернуть, потому что касаться — страшно. Сглотнуть подступившее к глотке сердце обратно в грудину. Парень останавливается за полметра от него, заведя в угол, прижав к стене, как какую-то дичь. Упирая глаза-выстрелы прямо в лицо. Рыжий напрягается каждой мышцей, всеми клетками, молекулами, атомами — чем угодно. Он еще никогда не сталкивался с ними так близко. Никогда не соприкасался так плотно с их безумием. С их болезнью. Она никогда так прокуренно не дышала ему в лицо. Парень — псих-псих-псих — вдруг мягко смотрит ему в глаза и снова клонит голову. — Не будь таким нервным. Боишься за запах — купи одноразовую электронную. Но сэндвич все равно с сыром. И улыбается. Эта тварь, эта сука улыбается ему в лицо. — Ты больной, блять, — выдавливает Рыжий. — Думаешь, у меня денег так дохрена, чтоб я тебе электронки покупал еще? Дело не в деньгах. Даже не в том, что у Рыжего их действительно нет. Он просто говорит что-то, чтобы не показаться конченым трусом. Совсем как с собаками — они же чувствуют страх, чувствуют панику, всегда все говорили, что чувствуют. Поэтому нельзя его показывать, нельзя прокалываться. Нужно смотреть прямо в глаза, выпрямить хребет, сжать зубы. Лаять, лаять в ответ. Рыжий готов скалить зубы. С ними — как с собаками. Они и есть собаки. Не те домашние полуфабрикаты, которым нужно каждый день чистить зубки и у которых депрессия из-за неправильно подобранного корма, а уличная шваль. Твари, зажимающие случайных прохожих в кольцо. Раздирающие кошек, разворачивающие мусорки, воющие без остановки. Хотя этот — порода. Какой-нибудь доберман-чемпион с безупречной родословной, ровными рядами острых зубов, крепким хребтом. Просто бешеный. Подхватил где-то на безбашенной улице болячку — ай-яй-яй, как жалко усыплять такого, придется лечить. Парень хмыкает. Гаденько, насмешливо хмыкает, но беззлобно. На полсекунды Рыжему кажется, что он не желает ему зла. Не желает заразить, совратить, что угодно, чем они все там занимаются. А потом он снова вспоминает, с кем он находится. Где он находится. И даже не сразу успевает понять, когда этот психопат достает из кармана купюры. — Меня зовут Тянь, — протягивает деньги. — Будем знакомы. Рыжий не двигается и не берет деньги в руки. И уже не потому, что он уборщик и ему не положено. Просто сердце все еще заходится, бьется где-то в венах, пульсирует в висках, ненормально гонит кровь и повышает температуру. Он зря выключил кондиционер. Зря. В холодильнике Психушки впервые становится так жарко. Тянь — мать его — спокойно говорит: — Сдачу можешь оставить себе. Электронку и сэндвич. И тогда начальство не узнает, что ты мне тут устроил Ниагарский водопад. Пойдет? Он смотрит прямо в глаза, даже не опуская взгляд на маску, которая едва выдерживает стоградусное дыхание Рыжего. Он выше. Он сильнее. У него острые черты лица, как будто ненастоящие — или просто ненормальные. И впервые за месяц работы в Психушке Рыжему стремно, и это стремно ничем не компенсируется. Ему ничем — ни кружкой, ни целой капельницей — в голову не прилетает. На него не орут, не бросаются, не угрожают в обдолбанной пьянке. На него просто смотрят — и это внезапно оказывается раз в девятьсот хуже. Рыжий опускает взгляд на купюры. Цепляет глазами его длинные пальцы. Ногти ровно подстрижены, ухожены. Вспоминает обломанные и расслаивающиеся ногти Джии, которым уже не помогают пилочка или витамины. Его собственные руки в конце сегодняшней рабочей смены все еще будут вонять химозой и выглядеть как мертвечина. Денег намного больше, чем нужно на электронку и бутер. Деньги никогда мертвечиной не пахнут. Рыжему самому не верится, что он берет эти деньги из рук этого психопата, но в его жизни иногда все бывает предельно просто: каждое решение крутится вокруг бабла. Если он не принесет сраные сигареты и сэндвич — вылетит с работы. Продолжать не стоит. Дальше только беспросветный пиздец. Деньги не пахнут. Даже если через них передаются опасные психические заболевания. Даже если от собак нужно бежать, стирая в кровь ноги, а не пытаться выдавить из сжатого горла жалкое тявканье. Такие, как Рыжий, не убегают. Они знают, что такое бить. Тянь усмехается, когда Рыжий остервенело сует деньги в нагрудный карман униформы. — Пойду, пожалуй, прогуляюсь, пока ты будешь исправлять последствия своего непрофессионализма, — говорит он и отступает. — Говорят, тут прекрасный внутренний дворик, да? Рыжий молчит. Снова выбирает молчание. — Сегодня не нужно ко мне больше наведываться. Освобождаю, начальство твое оповещу. Жду тебя завтра утром, золушка. Рыжий молчит вплоть до того, пока этот гребаный психопат по имени Тянь не выходит из палаты и пока за ним мягко не захлопывается дверь. Только тогда он позволяет себе максимально сжать зубы и выпустить тихое: — Сука.

*

Пацан едва успевает сплевывать кровь на асфальт, пока его прикладывают ботинком в живот. Уличный фонарь падает как раз на него, поэтому Рыжему все отлично видно, пусть и смотреть не хочется. Он насильно отворачивается. Успевает лишь словить молящий взгляд пацаненка, мол, помоги-помоги-помоги мне. Сквозь ор какого-то дешевого панка в наушниках слышно, как отлично умеющие пиздить ребята рычат: пидор, пидор, пидор. Где-то за поворотом слышится полицейская сирена. Рыжий молча проходит мимо, сильнее натягивая капюшон на голову. В толстовке невыносимо жарко, хотя на улице уже прохладно. Весь оставшийся день ему невыносимо жарко. И деньги, лежащие в кармане джинсов, тоже отвратительно прожигают через ткань. Сирена усиливается. Завтра этот пацан, скорее всего, окажется в Психушке. Рыжий — тоже.