Закрой глаза, когда начнут стрелять

Он вообще не шарит в электронных сигаретах. У них с Лысым все просто: самое дешевое, самое крепкое. Чтоб горло рвало. Когда продавец достает ему целую коробку мелких одноразовых электронок, Рыжий просто хрен знает, какую выбрать из этого пидорства. Состояние это длится ровно три секунды, прежде чем он вспоминает, что вообще не должен нихрена выбирать. Поэтому берет первую, за которую цепляется взгляд. Плюс один к ненависти к педикам — ему пришлось ехать в другую сторону, чтобы найти вейпшоп, потому что в его районе можно найти только бычки у мусорок. Даже не в них. Этому Тяню просто повезло, что сэндвич с сыром он нашел сразу же. Истинное искусство — гнать палками из головы мысли, что он сейчас помогает психбольному. Богатому психбольному. Будучи просто уборщиком. Пока его шантажируют. Шантажируют увольнением. Мысли отчаянно стараются добраться до самых глубинных частей мозга, где складированы все его принципы, совесть, честность, остатки здравого смысла. Рыжий гонит их вымышленными палками, потому что в его башке уж точно не нужны никакие бунты. Главный его принцип — чтоб было что жрать, чем платить по счетам и на что ездить до работы. Еда не бесплатная, счета не оплачивать нельзя, а чтобы ездить до работы — нужна работа. Все логично и просто. И похер, что для этого разок пришлось стянуться за сигаретами. В Психушке каждый день превращается в день сурка. Рыжий работает то в день, то в вечер с постоянными переработками — и по длительности смены, и по выходу в выходные. Приятнее, конечно, вторая смена — спокойная первая половина дня, работа по дому, не надо переться сюда в семь утра. Единственное говно — это Ксинг, что приходит на вечернюю после школы или где-он-там-учится и усиленно долбит ему мозги попытками в дружбу. По выходным Ксинг работает полный день — и это вообще пиздец, никуда не убежать. В субботу и воскресенье работы много — в эти дни часто проводятся самые грязные процедуры. Плюс надо выдраить Психушку к новой неделе, сделать этот кусок наркотического ада презентабельным для посетителей. Обмануть обеспокоенных родственничков. У нас они в надежных руках, поверьте. А теперь свалите, нужно вколоть сверхурочные. Рыжий делает. Рыжий не устает. Рыжему почти нормально. Сегодня вечерняя смена. Автобус, кочки, нащупать тяжесть в груди. Потрогать ее пальцами и проверить, не разжирела ли окончательно, не начала ли вымещать жизненно важные органы. Пожар улицы, холодильник Психушки. Шкафчик, тупой Ксинг, униформа, въедливый запах. Перчатки, перчатки, перчатки. Дерьмо собачье — его смена теперь начинается с ВИП-ки. Кто, интересно, убирается там, пока он не на смене? Нет. Нет, нет. Нихрена неинтересно. Гребаное дерьмо. Стоило работать хуже. Не впахивать сверхурочно, не вылизывать тут полы чуть ли не языком. Тогда про него думали бы проще: ну, пусть работает, дите это несчастное, хоть как-то же справляется. Но Рыжий — добропорядочный, честный, трудоспособный мальчик. Он впахивал сверхурочно, вылизывал тут полы чуть ли не языком и заслужил доверие и авторитет начальства. Получите, распишитесь. ВИП-ка ваша, господин. Рыжий настолько сильно обосрался, что пришлось подняться на второй этаж и выпросить у тамошних уборщиков ароматизатор с не лавандовым запахом. Гребаный стыд. Главная уборщица всучила ему в руки какое-то эфирное масло. Пару капель в моющее и не трать мое время. Хвойное. Если этому ублюдку и это не понравится, то… то Рыжий, конечно, будет озадачен. Обосраться как озадачен. Хотя, казалось бы, куда ж больше. Сегодня у внутреннего голоса много-много работы. В основном — крутить по рельсам его башки перманентное: работа, работа, работа. Тебе нужна работа. Ты делаешь это ради работы. Тебе нельзя обосраться. Ты должен работать. Не обосрись. Терпи. Ты, конечно, не терпила, но терпи. Вдох. Выдох. Что-то между. Ненависть, впечатанная в пальцы, держащие дверную ручку. И грязь-грязь-грязь, ползущая по полу из-под тонкой щели под дверью. Черная, нематериальная. Их грязь. Ее не задавишь подошвой, как ужа. Ее не отравишь крысиным ядом, и дихлофос совсем не поможет. Ее не смоет кипяток, бьющий из крана, и зубной пастой ее не вычистишь. Рыжий нажимает на дверную ручку, и полоска света слепит ему глаза. Надо же, мать твою, думает он. Чудище вылезло из тьмы. Ослепленный взгляд не сразу находит Тяня, а тот, стоящий у окна, успевает обернуться. Рыжий окончательно и бесповоротно задумывается, насколько он здоровый по сравнению с ним самим. Насколько у него отчетливо проступают мышцы через тонкую ткань его пидорской белой футболки, какими ползучими линиями выделяются его вены. Чудище. — Заходишь прям как к себе домой, — дергает тот башкой. — Стучаться не учили? — Не входит в мои обязанности. Рыжий не совсем понимает, как из него все это вырывается. Как дерьмо само по себе льется изо рта, словно из пробитого корыта. Гордость его убьет. Улицы его убьют. Рано или поздно язык придется отрезать под корень, а губы зашить проволокой. Просто чтобы не болтать слишком много. В Психушке, может, прокатит. Вне — уже не очень. Тянь почему-то не отвечает, и Рыжий застывает в проходе, как нашкодивший школьник, которого вызвали к директору на ковер. Разбил окно, получил двойку, дернул не ту девочку за косичку. Мнется, отчаянно не устанавливает зрительный контакт. Господи, ну и идиотство, думает он и, достав из уборочной тележки электронку и сэндвич, кидает их на кровать. В палате пахнет спиртом. У Тяня на сгибе локтя маленькая ватка. Ага, прокапали пидора. Может, потому и спокойный такой, не выпендривается. Не смотреть в глаза. Не разговаривать. Все, что нужно знать: швабру — в воду, потом — в пол. Туда-сюда, туда-сюда. Запах спирта перебивается хвойным ароматизатором, и вполне себе ничего представить, что находишься в лесу. Не в палате с больным гомиком, нет. В лесу. Где полосы деревьев, голоса птиц и сжимающее легкие спокойствие. Никакого чувства тревоги. Никакой Психушки. — Ненавижу черешню, — доносится сзади, и лес испаряется. И спокойствие, полосы деревьев и голоса птиц обращаются в иглы. Рыжий медленно выдыхает, медленно косит глаза на стоящего у кровати Тяня. Ловит взглядом его длинные — чудовищно — пальцы, крутящие электронку. Так вот что за вкус он купил. Пидору не нравится черешня. Так и запишем. — Мне наплевать, — отвечает. Ему не наплевать — ему похуй. Поебать. До пизды. Кристаллически насрать. Но для пидоров такие фразы — как красный флаг и выстрел в небо. Рыжий периферией замечает, как этот мудак начинает идти к нему, и мышцы реагируют моментально. Развернуться, напрячься, ощетиниться. Похер, что похож на загнанного рыжего дворового кота, пытающегося быкануть на добермана. Инстинкт «бежать» больше не работает. — Не смей меня трогать, блять, — рычит Рыжий, и Тянь усмехается. Тварь-тварь-тварь. И смотрит. Внимательно, сука, смотрит. — Недавно тут работаешь, да? — Тянь шумно выдыхает носом. У него хрипловатый голос, острые скулы. Острые срезы челюсти. Он весь острый, как стальной лист, который кто-то покромсал со всех углов. Смотрит прямо, ровно, с отвратительным — отвратительно пугающим — огнем в каждом глазу. Рыжий на его фоне выглядит жалко. Побито, грубо. Как дешевая банка трехпроцентного пива рядом с импортным элитным виски. Как сраный бич-пакет рядом — он хер знает, что там богачи едят — с черной икрой. Просто глупо. Низко. И чувствует себя так же — вдавленным в пол одним взглядом. Рыжий вздергивает бровь, надеясь, что до этого идиота дойдет вопрос. Потому что выдавить слова из глотки равно порезать ее тысячами своих иголок. Тянь понимает. Охренеть какой умный. Кивает и говорит: — Боишься меня. Значит, работаешь тут недавно. Рыжий и понимает, и не понимает, о чем он. Он видит, как общаются с психами Чжань и Цзянь — спокойно, размеренно, с шутками. Они не боятся их трогать, улыбаться им, дышать с ними одним воздухом. Но они — врачи, пусть и без двадцатилетнего опыта. Они бесстрашные ублюдки, которых не пугают ни смерть, ни слюни с кровью. Они эту смерть и эти слюни сначала в учебниках вдоль и поперек исполосовали, а сейчас видят почти каждый день. Рыжему кажется, что ему никогда не перестанет быть так противно. Ему ничего не поможет смириться. — Заткнись, — огрызается, зубы сжимает. Этому уроду наплевать на его отчаянные попытки защититься. Его глазам, обводящим с ног до головы, наплевать тем более. И острому металлическому срезу губ — тоже. Тянь усмехается, отворачивается. Говорит: — Домывай и иди гуляй, солнышко. — Не называй меня так, ты, бл… — Твоя помощь несомненно важна для меня, золушка. Рыжему как будто челюсть захлопывает. От злости сводит мышцы, и он больше не может ответить ни слова. Или просто понимает, что в этом нет смысла — в драке между породой и бездомностью победа остается за первой, даже если раны будут до костей. Хвойный запах перебивается с текущим шлейфом черешни, когда Тянь начинает курить в открытое окно. Наверное, ему можно. Наверное, ему здесь можно все: и жрать колеса, и промывать желудок, и издеваться над простыми уборщиками. Вой в голове перебивается осязаемым чувством тревоги, которое Рыжий опять изо всех сил сжимает в грязных руках.

*

Хочется блевать. Может, это хорошее решение, чтобы отмыться хотя бы внутреннее. Выблевать это ублюдское ощущение низменности и раздавленности вместе с бутером-ссобойкой и желудочным соком. Но все заново: швабра — в воду, потом — в пол. Уборка в Подростковом почему-то сложнее, чем во всех остальных. В коридорах пусто, потому что они просто боятся выходить. Или не поэтому, Рыжий мало в курсе, что здесь происходит. Он и убирался-то тут раза два за все время. Ничего необычного, просто ощущение неправильное. На три тона более мерзкое. В туалете пахнет железом крови, и думать об этом не хочется. Наверное, его действительно траванули, иначе не объяснишь, почему собственный — свой, свояк, единственный друг — внутренний голос постоянно говорит о нем. И о срезах, и о металлических листах, и о доберманах. Наверное, так выглядит ненависть и брезгливость. Просто что-то не так с его глазами. В них есть что-то. Другое, и... Стоп. Стоп, стоп, стоп, блять. Какого хера? Рыжий стискивает зубы, отряхивает голову, утыкает швабру в кафель и трет под звуки шумящей в трубах воды. Руки болят, спина ноет, а смена всего лишь на середине. Шум воды в трубах продолжается еще некоторое время. И Рыжий только через минуту понимает, что это не вода. Это рыдания. Из какой-то кабинки, затяжные, искусственно заглушаемые ребром ладони. Рыжий знает, какой это тип рыданий — туалетный, навзрыд, до боли в горле и плывущего зрения, текущий по линии к истерике. Мокрый, в попытке остановиться, где каждая такая попытка делает только хуже. И искусанная ладонь как бонус — следы-часики, уходить будут больше суток. Сложно скрыть от мамы. Рыжий знает наизусть. До каждого всхлипа. Он тянется на звук, быстро сжимает пальцами дверную ручку, слишком резко открывает кабинку. Почему-то смотрит прямо перед собой и ничего не находит. Опускает взгляд — ударяется им с разгону в черноволосого мальчишку, жующего ребро ладони, как будто это барбекю, и глядящего на него насквозь мокрыми глазами. Почему-то становится страшно. Страшнее, чем от всей Психушки и Тяня вместе взятых. Мальчишка впечатывается в стенку, вжимается в нее всем хребтом, дико смотрит. Рядом с ним замызганный туалет — грязный, потому что Рыжий вот-вот должен был его мыть. И мусорное ведро, заполненное использованной бумагой, потому что Рыжий вот-вот должен был его вынести. Воет: — Не надо, не надо… я сейчас успокоюсь, не надо… Рыжий не знает, что надо. И что не надо — тем более. Просто садится на одно колено, зачем-то неуверенно тянет к мальчишке руку в желтых мертвечинных перчатках. Разжимает грудную клетку и хрипит: — Да успокойся. Да успокойся ты, эй. Тихо. Я… я не врач. Тихо. Я не сделаю больно. — Не надо, не надо, не надо! Мальчишка отталкивает его — мягко, боязно, зашиваясь в истерике. Его черные волосы мокрые от пота, лицо разъедено слезами, и он мечется, как будто истерику ему вкололи внутривенно в троекратной дозе. А Рыжий не знает, что делать. Как проглотить тупое-острое-колющее чувство страха и сделать хоть что-нибудь. — Блять, — глотает он воздух. — Ты… сиди здесь, никуда не уходи. Я сейчас. Я вернусь. На сетчатке печатается, как клеймо, его рыдающее лицо. Его красные детские глаза, сжатые руки. И Рыжий срывается с места, бежит хрен знает куда, просто по коридорам. Несется, почти поскальзывается на мокром полу, который сам же драил последние полчаса, и абсолютно забывает расположение отделений в Психушке. Не знает, куда бежать, не знает, где в Подростковом служебное помещение. Просто несется. Отдаленно — на подкорке — хочется бежать в Женское, к Джие. Почему-то на секунду, жалкую секунду ему кажется, что она знает, что делать. Знает, что нужно предпринять и как кого-то спасти, пока ей самой позарез нужна помощь. Как будто, пожив в собачьей шкуре, открывается какая-то истина, как эту шкуру заживо сдирать с других. Но ему просто везет — как снег на голову. Они с Чжанем сталкиваются на повороте лбами так сильно, что сосуды лопаются мгновенно и в глазах на пару секунд темнеет. Рыжему инстинктивно хочется покрыть этого слепого идиота матом, пока он все-таки не понимает, что это Чжань. — Ты… — тот трет тыльной стороной ладони лоб и морщится. — Ты чего? — Бля, там… — захлебывается. — Там, короче… ребенок. — Ребенок? У Чжаня хмурые ломанные брови, покрасневший за пару секунд лоб. Он непонимающе смотрит на Рыжего в ответ, а тому вдруг становится невыносимо жалко, что он не может изъясняться силой мысли. Потому что слова на язык не идут. Потому что иглы превращаются в гвозди и заколачивают ему глотку. Потому что ему, мать его, страшно. — Да, — рыкает Рыжий. — В Подростковом. Ревет в туалете. Чжань вскидывает брови. Молча приоткрывает рот. Всего на пару секунд. — Идем. Проносится мимо, и Рыжий машинально начинает идти следом, потирая ушибленный лоб. И становится внезапно отвратительно — и страшно, и гадко, и стыдно. Стыдно потому, что сам, очевидно, обосрался. Что снова затопило, как щенка в мешке. Стыдно потому, что Чжань, уверенно несущийся по коридорам, совершенно не боится.

*

Ему везет, что Мэй в отпуске и что начальство сегодня куда-то свалило. Никто бы из них не оценил его, отлынивающего от работы, сидящего задницей на влажном полу у входа в палату. Спина ноет от неудобной позы, а в голове отчаянная кричащая пустота. Рыжий прислушивается к звуками из-за стены и выглядит в точности как кот, которому не нравятся закрытые в квартире двери. У них был кот. Почти такой же рыжий, как и он сам. Сбежал. Рыжему тоже очень хочется куда-нибудь сбежать. Кости ноют, словно Психушка вкачивает в их полость какие-то из своих препаратов. Он крутит в голове диалог Чжаня и этого заплаканного мальчишки. Они вбегают в туалет, а он все еще рыдает, вжавшись в стенку. Чжаню совсем нестрашно, и он спрашивает, как мальчишку зовут. Его зовут Оливер. Ему четырнадцать или тринадцать. Или пятнадцать, смысл один и тот же. Его отправили сюда родители два дня назад. И больше не приходили. Чжаню нестрашно. Он знает, что делать. А Рыжему хочется сбежать. Внезапно это оказывается невыносимо. Это перекрывает все слюни, хлорки и острые черты. Все иглы вдруг тупятся и уже совсем не причиняют боли. Вот оно — вот предел ужаса, который дарила ему Психушка. В глазах рыдающего ребенка, в крохотном уколе от капельницы на сгибе его локтя. Рыжий думает: как, блять, это возможно? Думает: как, просто... оставить ребенка, не приходить два дня. Как, блять? За что? Он едва замечает, как открывается дверь, и поднимает глаза на Чжаня, смотрящего на него сверху. У того такое же смелое — бесстрашное — лицо, просто чуть более уставшее. — Простудишься, — говорит Чжань. — Пол холодный. Рыжий почему-то молча встает. Смотрит куда-то мимо, лишь краем взгляда цепляя внимательный взгляд Чжаня. Почему-то кажется, что тот сейчас заржет, будет угорать с него, хохотать во всю глотку — какая ты неженка, Рыжик, какая ты гребаная неженка. Но Чжань спокойно спрашивает: — Покурить хочешь? — Ты куришь? — хмурится Рыжий, фокусируя на нем взгляд. — Нет, — качает головой. — Но тебе, видно, надо. Пошли. Рыжий плетется следом, как потасканный котенок, которого заманивают в теплый подъезд кормом. Сигареты. Сигареты у него в кармане. Всегда на всякий случай — иногда удается покурить в окно служебного туалета, все равно в Психушке этим промышляет каждый. Они с Чжанем выходят на улицу, и там уже отчаянно начинает темнеть. Рыжий внезапно осознает, что четыре часа уже прошли — и примерно вот сейчас он должен за каким-то хреном драить стерильную ВИП-ку. Наверное, этот Тянь куда заразнее, чем все остальные. Наверное, зараза действительно зависит от бабла. — Ты молодец, — вдруг говорит Чжань, — что пошел именно ко мне. Рыжий косит на него взгляд, подкуривает сигарету. Первая затяжка расслабляет мозг и одновременно заставляет голову болеть еще сильнее. Парадокс. Его собственное «обосрался». Говорить, что он не шел целенаправленно к нему, а просто несся по коридору куда-то, совсем не хочется. Наверное, потому, что глубже себя закапывать уже некуда. — Почему? — бросает Рыжий, сжимая сигарету клыком. Чжань молчит пару секунд, как будто не хочет говорить. Как будто Рыжему — молодому, зеленому, испуганному — что-то знать еще совсем рано. Да-да, тот в курсе. Ему всегда рано и он всегда не свидетель. — Ты тут недавно, Шань, — говорит Чжань и смотрит вверх, на сумерки. — Ты не до конца понимаешь, что это за место. Какие здесь врачи. Какими они могут быть. Рыжий не знает, что сказать. Кажется, что любое слово окажется дерьмом. Мычит: — Ну, зато лечат. — Как сказать. — Что ты имеешь в виду? Он смотрит Чжаню в профиль — в густые приподнятые брови, во внезапно тягучую тоску во взгляде. Рыжий знает это лицо — лицо человека, который со спокойствием принимает то, что находится не на своем месте. Мама всегда принимала это с улыбкой, но по глазам видно. Таким же взглядом теперь смотрит Рыжий. А Рыжему кажется, что именно такие, как Чжань, и должны быть врачами. Такие бесстрашные, смелые и сильные. Из него самого вышел бы хреновый врач — возможно, однажды от отчаяния он бы вскрыл не пузо пациента при аппендиците, а свои собственные вены. — Репаративная терапия может быть жестока, — уклончиво отвечает Чжань. Рыжий в курсе. И это — неправильно. Нельзя так думать. Никто-никто-никто не сопереживает серийным убийцам и маньякам. Их-то даже и не лечат, а этих — лечат. Силы тратят, деньги, таблетки. Пытаются им помочь, а красота — внутренняя, нормальная — требует жертв. Это простая истина: они больные. Они сами и все, кто их пытается защищать. Все врачи, которые выпускают исследования, купили свои дипломы. Все социологи, ищущие проблему не в психах, а в обществе, нихрена сами в нем не понимают. Все психиатры, пытающиеся буркать, что это не болезнь, сами на голову больны. Все эти придурки на акциях — просто сбившиеся с пути дети. Все просто. Все знают. Внутренний голос с пеной у рта пытается его в этом убедить. В этой простой, как дважды два, истине. — Хорошо, что она вообще есть, — на затяжке отвечает Рыжий. Чжань на вдохе усмехается. Не на своем месте. Не в свое время. — Слышал, — говорит, — что тебя поставили к ВИП-щику? Рыжему хочется поморщиться и сплюнуть, но он себя сдерживает — и так стыдно. Страх побольше помогает забыть страх поменьше. Где-то в районе позвоночника почему-то стыдливо начинают бегать мурашки, когда он вспоминает его острые металлические скулы. — Ага, — отвечает. — И как? — Хуйло редкостное. — Да, — усмехается Чжань. — Есть такое. — Ты че, — слишком резко хмурится Рыжий, — знаешь его? — Нет, — качает головой. — Они просто все примерно одинаковые. Отдыхай. Рыжий даже не успевает заметить, как Чжань уходит — просто растворяется за дверью черного служебного входа. Даже немного легчает. Даже немного забывается, немного отлипает от конечностей страх и гарь. Сигарету сменяет вторая. Если вторую сменит третья — дела совсем плохи. — Эй. Рыжий дергается, как зашуганное животное, и глаза Сюин в полутьме округляются от неожиданности. Он отводит в сторону сигарету, странно — не успевая подобрать реакцию — на нее смотрит. Она мнется на месте, оглушенная его идиотским поведением. Легко вскидывает брови и поджимает губы. — Я тебя напугала? — хмурится. — Нет, — резко отвечает Рыжий. — Нет, все ок. Она кивает. И еще. Стоит прям перед ним, миниатюрная, какая-то вся мятная. Красивая. Со светлыми крашеными волосами, курносым носом. Смотрит то ли щенячьими, то ли заигрывающими глазами. Рыжий не в ресурсе для того, чтобы разгадывать ребусы, поэтому спрашивает прямо: — Ты хотела что-то? — Ну вообще да, — она улыбается и поправляет висящую на подбородке маску. — Помнишь, я говорила, что отблагодарю тебя за то, что ты помогаешь в Женском убираться? Рыжий уже лет сто как забыл, хотя это было вчера. — Ну. — Так вот, — улыбается шире. — Пойдем на выходных в бар? Я посмотрела, у нас выхи совпадают. И пятница как раз. Я угощаю. Рыжий хмурится еще сильнее, потому что на эту ситуацию у него нет паттернов от слова совсем. Есть те, когда в бар зовет Лысый — заебанные, уставшие. А таких, с девушкой, нет. Еще и угощает. Богатая как будто бы. В одном болоте все-таки на еду пашут. Но отказывать нет сил, потому что отказ — это объяснения. Это пути, грустное лицо, тысяча вопросов в ответ. Иногда легче сказать «да», даже если говорить не хочется вовсе. — Ладно, — кивает Рыжий, и Сюин улыбается так широко, что ее белые зубы не скрывают никакие сумерки. — Супер. Класс. Тогда спишемся. Я побегу, мне пора. До пятницы! Она тараторит это все так быстро, что Рыжий успевает только молча кивнуть в ответ ее уходящей фигуре, одновременно пытаясь вспомнить, какой сегодня день сурка из семи дней сурка в неделю. Третий вроде. Среда. Тут же начинает жалеть о своем «да» — как жаль, что в таких ситуациях нельзя выбрать молчание. Как жаль, что третьей сигареты так и не случается, потому что начинает штормить. Как жаль этот ужас в глазах мальчишки. Жаль себя за страх и стыд. А еще Рыжий понятия не имеет, откуда у Сюин его номер.

*

После страха побольше наплевать на страх поменьше. Рыжий в прострации открывает дверь, в прострации заходит внутрь. Молча — смело и борзо — смотрит прямо на Тяня. И щурит глаза от едва уловимого черешневого дыма, летающего тонкой пленкой по всей палате. И мысленно говорит: пошел нахуй, кусок говна, нихрена я тебя не боюсь. — Моя золушка опоздала, я смотрю? Игнорировать. Раз нечего бояться — нечего и обращать внимание. Рыжий молча размешивает мопом ароматизатор в воде. Руки дрожат. Несильно, просто пальцы берет легким тремором, как будто его вчера отпиздили. Как будто просто больно сжимать-разжимать, потому что кровь на сбитых костяшках засохла и болит. А в ушах — вой ребенка. Спокойный голос Чжаня. — Ты не в духе, золушка? И внезапная мысль: мама бы не отдала его сюда. Если бы что-то такое — не отдала бы. Ни в каком возрасте. Мама ненавидит больницы, она ненавидит Психушку, она… она, кажется, ненавидит их. Считает их заразными. Считает, что они могут его заразить. Или нет, или это очередной третий — четвертый, пятый — смысл, который Рыжий додумывает ее словам. Он не знает, никогда не спрашивал. Просто по телеку постоянно болтают про Психушку, и она почему-то это слушает, и волнуется, и говорит, что ему здесь не место. И если бы… если бы что-то такое… Дрожь усиливается. — Не хочешь, чтобы я называл тебя золушкой? Она бы… она бы… Рыжий знает, каково это — вот так вот реветь в туалете, раскусывая руки, разжевывая мясо, захлебываясь солью. Как тяжело глушить, молчать, скрывать. Как тяжело быть свидетелем — и все-все-все понимать. Но не здесь. Не в туалете Психушки. Не спустя два дня. Не когда родители не приходят. Не когда на сгибе локтя точка капельницы, а полы пахнут хлоркой. Она бы… если бы… — Как насчет «солнце»? — Завали свое ебало, — рычит Рыжий на развороте. Рычит так, что на долю секунды Тяня отшатывает. Совсем немного — просто голова уходит едва-едва взад, как будто от сильного порыва ветра. Рычит и смотрит, как кот, готовый выцарапать глаза даже самому породистому доберману. Потому что заколебало. Потому что пошел нахуй. Потому что ты кусок дерьма. Потому что грязно. Тянь вдруг совершенно спокойно жмет плечами и разводит руки. — Можешь рассказать мне, что тебя так расстроило. Я выслушаю. И Рыжего отрезвляет. За секунду. За порыв ветра. Перед ним стоит не чудище — просто вот такой вот больной на голову человек. Шестеренки крутятся, принципы возвращаются. Мама не отдала бы его сюда, потому что он не такой. Этот страх больше, потому с детьми всегда тяжело. Дети не любят уколы — пусть то ангина или грязь. А грязь по-прежнему нужно лечить. И хорошо, что ее лечат. Какими бы ни были жертвы. Этот острый сукин сын — прямое тому доказательство. — Ты че мне, психиатр? — щетинится Рыжий и отворачивается. — Мы в Психушке. По-моему, самое то. — Это ты в Психушке. Рыжий лукавит. Нет — пиздит как дышит. Они тут все в одном болоте. И он, и Джия, и Сюин, и Чжань. Все-все-все остальные. И рыдающий мальчишка с расщепленными глазами в туалете Подросткового — тоже. Все они в Психушке. Просто все по-разному психи. — Как тебя зовут-то? — тянет Тянь, опираясь на стену. — Ебать не должно. — Ладно, — ухмыляется. — Надо будет спросить у врача. Сука, думает Рыжий, прикрывая глаза. Не хочешь по-хорошему — получай пизды. — Хули тебе надо-то, а? — снова на развороте рычит он. — Лежи, блять, спокойно. Капайся, смотри телек, жри колеса. Становись нормальным человеком. Еще секунда — и ведро снова полетело бы на пол. Снова — мать его — Ниагарский водопад. Но Рыжий не впечатывается в ведро. Впечатывается только и только в его лицо. В его внезапно меняющееся, темнеющее, разбивающееся лицо. В груди сжимает, а он смотрит. Острым взглядом. Срезами ресниц. Лезвиями зрачков. Пилит. Он, сука, не смотрит — он его распиливает и потрошит одними глазами. И снова в его глазах что-то. Другое. Какое-то. За гранью понимания. Рыжий стойко выдерживает взгляд. Стоит до последнего, ломает в ответ, сжимает челюсти под плотно прилегающей к лицу маске. Не чувствует ни запаха хлорки, ни хвои, ни горечи. Просто смотрит в ответ, пока Тянь не отводит взгляд и не лезет зачем-то в свой карман. — На, — говорит тот, доставая из кармана купюры. — Принеси мне завтра электронку со вкусом шоколада. Или апельсина. От черешни тошнит. Это похоже на победу. По крайней мере режущий вкус на корне языка, который ощущается при сглатывании, очень сильно похож на вкус победы. Как будто бы ему удалось поставить этого мудака на место, хотя, на самом деле, деньги сейчас, как шавке какой-то, протягивают ему. Много купюр. Большие купюры. Больше, чем надо. — Я тебе, бля, не курьер, — бросает Рыжий. — Сдачу оставь себе. Тянь не ждет — просто кладет деньги на тележку, совсем рядом с набором одноразовых перчаток, и даже не обращает внимания на то, как дергается Рыжий. Даже не смотрит. Просто молча выходит из палаты. Как будто бы сам выбирает молчать. Ворует у Рыжего тактики. Какого хуя он вообще может просто так туда-сюда разгуливать? Вкус победы обращается заново в хлорку, хвою, горечь. Деньги блестят в свете яркой белой лампы, и вдруг становится жарко. В Психушке платят больше, чем на стройках, где можно сдохнуть. В Психушке платят больше, чем в общепитах, где на тебя орут каждую секунду. В Психушке платят больше, чем на любой сраной работе, куда его не хотят брать, потому что его отец сидит, у него дерьмо вместо рекомендаций, неподходящие навыки, пока что нет образования — и потому что им не нужны такие подозрительные сотрудники. В Психушке платят больше. И деньги — их никогда не бывает много — должны компенсировать нервы.

*

Рыжий тянется по бесконечному коридору. Конец смены, можно идти домой, но ему просто хочется с ней поговорить. Она успокаивает. Ненормально успокаивает. Одним взглядом, сухой из-за таблеток улыбкой. Она смотрит мягко, как будто Рыжий не просто уборщик, которому нельзя говорить, трогать, брать или давать. Почему-то именно она видит в нем — и, наверное, во всех остальных — больше светлого, чем есть на самом деле. Дверь в ее палату открывается с тягучим скрипом. Джия сонно поднимает глаза, и рука ее, держащая дурацкую библиотечную книгу, дергается. От страха, думает Рыжий. Ей показалось, что пришел врач. Не Цзянь или Чжань. Другой врач. Который скажет ей встать, не помогая, отведет в процедурную. Что-то вколет, что-то перетянет. Настоящий психушечный экземпляр. — Шань, — сипловато говорит она и откашливается. — Привет. — Да, — кивает он в ответ и несмело проходит в палату. — Привет. — Ну… как ты? Рыжему не стоило приходить. Он не знает, зачем пришел. Рассказать про мальчишку? Джие и без того проблем хватает, еще похуже, чем этому ребенку. Рассказать про Тяня? Ей наплевать на дорого-богато, она не такая и у нее нет телека в палате. Рассказать… что-то. Увидеть ее. Почему-то казалось, что станет легче, но становится только хуже. Рыжий в ответ неопределенно жмет плечами и садится на стул рядом с ее кроватью. — Ты не убираться? — тянет она и клонит голову. — Я… не. Моя смена уже все. Я просто зашел. — Ты можешь сказать Сюин, что я ей ничего не сделаю, — Джия мягко улыбается, и Рыжий ошалело поднимает на нее взгляд. — Ну, просто ты надрываешься, делаешь больше, чем тебе заплатят. Не свою работу. И… — выдыхает. — Просто не хочу, чтобы она меня боялась. Я же не чудище какое-то. — Не думаю, — хрипит Рыжий, — что ей помогут эти слова. — Ну а вдруг, — улыбается шире. — Ты же убираешься у мужчин, да? Рыжий косым взглядом бежит по палате. По серым ее стенам, по серому пододеяльнику, по какой-то отцензуренной начисто книжке. По ее рукам, скрещенным на одеяле, и обломанным ногтям. Один ноготь — на мизинце правой руки — расслаивается и обрезан почти под корень. Это все колеса. Колеса и стены. — Да, — отвечает Рыжий и уводит взгляд в сторону. — Страшно? — Мне — нет, — он технически даже не врет. Ему нестрашно. Ему неправильно. Мерзко и липко. Грязно. Не столько от самих пациентов, хотя от них, конечно, тоже, сколько в целом от Психушки. От ее воющего, протяжного голоса, который поднимается на поверхность, когда уже дома не удается заснуть. От ее запаха — спиртового, антисептического, мертвечинного. От перчаток. От кровавых ваток в мусорках. От того, насколько бы отец не хотел видеть его здесь. — Ну вот, — улыбается Джия. — Не надо нас… бояться. Мы же не кусаемся. — Некоторые кусаются, — фыркает Рыжий. — Знаешь ли, даже среди норм… — она зависает, на две секунды утыкается взглядом в стену и словно пережевывает это слово во рту. — Нормальных есть те, кто кусается. Рыжий бестолково кивает. Перманентное чувство тревоги в груди цементируется, пусть и ненадолго. С ней спокойно. Она ему нравится. Не как девушка, потому что это абсурд. Не как человек, потому что он абсолютно ничего о ней не знает. Нравится необъяснимо. Тихо и спокойно нравится. Просто потому что вот так случилось. Потому что среди развалин Психушки она — самое тихое и спокойное. Особенная в самом ненормальном смысле слова. — Я все спросить хотел… — вдруг хрипло говорит он, но не находит сил продолжить. — Да? — она мягко клонит голову. Рыжий исподлобья бросает взгляд на ее волосы. Сегодня они расчесаны, пусть и грязные. Им здесь не так часто разрешено ходить в душ, хотя Цзянь недели полторы назад притащил ей какой-то крутой шампунь. Восстанавливающий. Рыжий тогда еще подумал, что восстанавливать ей явно нужно не волосы. Или не только их. — Кто тебя сюда? — цедит он, и она коротко сжимает зубы. — Сестра. Нас. Обеих, — сглатывает и снова смотрит в стену. — Меня сюда. А ее… ее не сюда. Она не здесь. Она была… была намного смелее, чем я. Рыжий хмурится, старается выровнять позвоночник, но гравитация как будто заставляет его горбиться и сутулиться. Или это не гравитация, а потолок Психушки. Давит и давит. Скоро начнет падать им на головы облупившейся побелкой. — И где она сейчас? — спрашивает он. Джия замолкает. Поджимает сухие потрескавшиеся губы, на пару секунд сжимает в пальцах пододеяльник. Выглядит раненой. Побитой и исполосованной. И все равно привлекательной. Дело не в лице, не в ее глазах, не в ее естественной красоте. Дело просто в ней. — В Колонии, — отвечает она и переводит взгляд на Рыжего. — За городом. Далеко. Рыжий не знает, что ей ответить. Ему нельзя ее поддерживать. Нельзя говорить, что ему жаль. Ему, наверное, и не жаль. Или жаль, но не так, как она сможет понять. По-своему. Немного щемяще, тревожно, разбито от ощущения неправильности собственных мыслей. На секунду ему кажется, что так не должно быть. Ни с детьми, как Оливер, ни со взрослыми, как Джия. Всего на секунду. Но этого хватает. — Цзянь забегал, — вдруг говорит Джия. — Рассказал, что ты помог мальчику. — Ну, — жмет плечами Рыжий, — типа. — И как он? — Я не знаю. Я не навещал его. Лицо вдруг начинает гореть, как будто ему влупили пощечину. От стыда, от страха, от собственной трусости. Ему следовало зайти в палату вместе с Чжанем. Даже если он не смог бы выдавить из себя и слова — просто побыть там, посмотреть, в порядке ли этот ребенок. Чжань же смог. Чжань смелее. Она тоже была смелее, проносится в голове. И где она сейчас? — Ты… если сможешь, сходи к нему, — говорит Джия. — Просто проверь. Спроси, как у него дела, и скажи, что все будет хорошо. Для тебя это, может, и не так важно, но ему это нужно. Поверь, я знаю. Хочется сказать ей, что для него это важно — и ему это тоже нужно. Просто не так, как она сможет понять. По-своему. Вместо этого Рыжий просто говорит: — Да, схожу. И она улыбается. Он видит это только краем глаза, нечетко и размыто, но она совершенно точно ему улыбается. Мягко. Тихо, спокойно. Так, как порой не бывает даже вне стен Психушки. Простой честной улыбкой. Именно ему. — Ты хороший человек, Шань, — говорит Джия. — И ты заслуживаешь большего, чем это место. Наверное, думает Рыжий. Может быть. И шепотом в самых закрытых уголках головы: ты тоже. — Мне пора, — тихо говорит он, вставая со стула. — На автобус опоздаю. Еще увидимся. Ему противно, что он так убегает, оставляя ее заново одну в четырех стенах седьмой палаты. В вечно ноющих во сне стенах, с сыплющимся потолком, с криком ветра за недавно поставленными новенькими окнами, чтобы понтануться перед проверкой и продемонстрировать, что не все финансирование уходит в карман. Но ему пора домой. Дома его пока что кто-то ждет. Рыжий выходит в коридор, стягивает маску и оборачивается на закрытую дверь. И грязное-грязное-грязное ощущение, что его здесь закрыли. Закрыли навсегда в этой стерильной палате.