Закрой глаза, когда начнут стрелять

Настроение нормальное. В этом нет его собственной заслуги, абсолютно нет. Это просто его синдром защитника — закрой пасть, сожми зубы, защищай ближнего. С самим собой потом разберешься. Или не разберешься, в целом — насрать. Он просто должен быть сильным ради Цзяня, потому что того колотит, и выкручивает, и его ноги переминаются с места на место, и он горбатится всем своим шпальным ростом. — Суслик, — хрипит Рыжий. — Уймись. — Не могу, — моментально отвечает тот и обнимает сам себя руками. — Суслик. Я сказал: уймись. Иначе въебу. На Цзяня его угрозы теперь не работают, хотя они с Тянем больше не спорили на орехи. В привычной ситуации Рыжий бы въебал — несильно, так, подзатыльник школьный. Но сейчас ему даже хочется этому придурку сочувствовать. Да, он признает. Он долго-долго учился этой сраной высшей математике — признанию. Его диплом заслуженный и красный. — Ну а вдруг что-то пойдет не так и не получ… — начинает ныть Цзянь, и, ну, Рыжий пытался. Подзатыльник выходит немного косым, но все равно звонким и приятным, и Цзянь сутулится еще больше, шипя что-то беззубое себе под нос и потирая затылок. Его волосы сегодня не в этом сраном хвостике — они красиво зализаны назад, и Рыжего немного передергивает от мысли, что придурок похож на эльфа. Эльфийскую принцессу. Вот почему Тянь его так называет. Справедливо. — Уймись, — говорит Рыжий и откидывает голову, смотрит в небо. — Все будет норм. Апрельское прохладное солнце приятно гуляет в отросших волосах, которые Рыжий теперь — абсолютно, сам себе признается, по-пидорски — зализывает назад. Мудак говорит ему, что в такие слипшиеся локоны неприятно запускать пальцы, и в этот же день Рыжий выливает чуть ли не весь тюбик себе на голову, пользуясь любой возможностью. Это не помогает. Рыжий не то чтобы сильно злится. Здесь, возле здания суда, почему-то много народу, и практически все соседние лавки в небольшой аллее заняты. В ушах стоит неприятный городской шум, который Рыжий впитал вместе с пылью, и хочется закрыть глаза. Но он упорно держит их открытыми, щурясь от солнца, потому что рискует отрубиться прямо здесь, на лавке. На лавке перед судом. Ага. Сразу в вытрезвитель. Одиннадцать часов смены, а потом примерно пять сна — фиговое сочетание. Но заседание раннее, на восемь утра, и вот они здесь. Уже два гребаных часа, и Рыжий сходит с ума по двум причинам. Вторая из них говорит: — Я хочу ссать. Рыжий задерживает дыхание, выпускает теплый нагретый выдох. Он его убьет. Еще хоть минута. Секунда. Одно неосторожное движение — и он возьмет его за затылок и приложит башкой об асфальт, потому что Рыжий все еще всего лишь человек, а никакой человек не может это выносить. Спустя непозволительно долгое время к Цзяню все еще невозможно привыкнуть. Рыжий уже не пытается, просто кровь из носу себя контролирует. Цзянь все ближе и ближе жмется к нему на этой неудобной белой лавке. Рыжий его убьет, если это заседание не закончится в самое ближайшее время. — Так сходи и поссы, — устало выдыхает он. — Куда? — В кусты, блять. — Ага, чтоб потом сразу судиться за хулиганство? Не, спасибо. — Там, — кивает Рыжий вдаль, — есть кафе. — Я, Шань, не хочу есть, я хочу ссать. Рыжий не понимает, стебется тот или нет. Наверное, да. Не дай бог, что нет. Спустя непозволительно долгое время Рыжий все еще завидует Чжаню. Возможно, в чуть большем, чем просто способности выносить Цзяня и встречать его бредятину с абсолютно спокойным хладнокровным лицом. Это сверхспособность. Чжань — сверхчеловек. В нем Рыжий никогда не ошибался. — Сука, я клянусь, еще, блять, одно слово, и я тебя… — Эй, придурки! Рыжий давно не чувствует себя собакой. Иногда, в особо тяжкие, напоминает себе мысленно и иногда шепотом: я не собака, я не собака, я не собака. А особо тяжких у него много, потому что это непростительно долгое время — все еще лишь полгода в его двадцатиоднолетней жизни. В нем их теперь двое: старый и новый. Рыжий и, наверное, Шань. Никогда его никто не пиздил так сильно, как этой старый-Рыжий. Ебаный мудак. Он не собака, но сейчас голову поворачивает по-собачьи моментально, были бы уши — поднял бы и их, был бы хвост — завилял. И голос Тяня, в котором сейчас безразмерно много улыбки, был бы голосом его хозяина. Но Рыжий не собака. И у него нет хозяев. И это все равно не мешает оставаться преданным и моментально реагировать на его голос. Но Рыжий на Тяня не смотрит, не сейчас. Он остается сидеть на месте, смотря на нее. Его даже немного отталкивает назад потоком энергии, когда Цзянь срывается с места, бежит к ней, смущенной. Накидывается на нее без разрешения, потому что она разрешает одним взглядом, и Рыжий готов поклясться, что придурок сейчас заплачет — скупая мужская, потом еще одна, и еще, и еще — и вымажет ей всю ее свежую и чистую серую футболку. Рыжий готов поклясться, что комок в собственном горле тоже к слезам. Он четыре(ста) раз смаргивает это ощущение и подбито смотрит Тяню в глаза. Тот улыбается, честно и искренне. Ослепительно и мягко, и его, этого мудилу, все еще любит абсолютно весь мир, а Рыжий все еще просто человек, чтобы не быть частью этого мира. Тянь щурится от солнца, смотрит ему в глаза. Кивает. Один короткий раз. Рыжий медленно, на едва разгибаемых коленях, встает и делает неуверенный, словно первый у младенца, шаг вперед. А потом еще, и еще, и еще. Она смотрит на него из-за плеча Цзяня, который все еще крепко сжимает ее хрупкое маленькое тело и что-то бормочет куда-то ей в волосы. Они ломкие, но чистые и рассыпчатые. И она улыбается. И в ее глазах стоят слезы. — Привет, — кивает Рыжий, когда Цзянь отпускает ее. — Привет, Шань, — смущенно улыбается Джия. Цзянь теперь впечатывается куда-то Чжаню в торс, обнимая его неловко и крепко, и тот коротко закатывает глаза. Они оба — Чжань и Тянь — выглядят уставшими. И она. Она уставшая, как будто побывала в аду, и Рыжий понимает, что нет никакого как будто. Полгода в подвешенном состоянии ожидания — действительно ебаный ад. А в следующую секунду она вжимается в него всем телом. Рыжий обнимает ее в ответ, закрывая глаза, потому что моргать уже не может. — Прости, — зачем-то сдавленно шепчет он. Надеется, что она поймет. Она всегда понимала. И сейчас, конечно же, тоже. — Не надо, — улыбается она ему в плечо. — Спасибо, Шань. Спасибо. Она немного отстраняется, все еще держа руки по бокам его торса, и лицо у нее красное от слез, живое и румяное, красивое до невозможности — даже со все еще сильно высохшими губами, с ломкими волосами, сухой кожей. Она выглядит восхитительно свободной, смотрит широко раскрытыми глазами. Рыжего разрывает на части, и он улыбается в ответ. — Тебе идет, знаешь, — кивает она на его зализанные волосы. — Ай. Все никак не запишусь в парикмахерскую. — О, мне бы тоже стоило, — смеется она и берет локон своих волос. — А то это уже похоже на солому настолько, что хоть коров корми. — Ну, — жмет плечами Рыжий. — Теперь-то ты можешь. — Да, — кивает Джия несколько раз. — Да, теперь я… теперь я, кажется, могу. Цзянь подлетает к ним снова, зареванный, как хаос, и обнимает сразу двоих своими непомерно длинными руками-палками, сталкивая Рыжего и Джию снова плотно и безвозвратно, и та смеется ему в плечо, смеется громко и ярко. Рыжему мысленно дописывает пункт «въебать придурку за это» в список дел на потом, выдыхает и прикрывает глаза. — Бусинка моя, прости, прости, пожалуйста, что это заняло так долго, — бормочет Цзянь, сжимая их всех вместе. — Мы, честно, пытались ускорить процесс, но, ты знаешь, они там начали в порядке очереди этой их, блин, списка по давности… — Суслик, — рыкает Рыжий, но это не работает. — Так что они отложили твое дело так далеко, ну, знаешь, и мы пытались подключить Чэна, ну, то есть, брата Тяня, и он даже пытался, но… — И, — мягко говорит Джия, выдыхая Рыжему в плечо. Цзянь затыкается. Весь мир затыкается. А Рыжий инстинктивно обнимает Джию крепче. — Спасибо, — говорит она мягко и спокойно. Цзянь опять ударяется в слезы, и на этот раз Рыжий все-таки снова дает ему подзатыльник.

*

— Я не знала, что ты готовишь. Рыжий слегка дергается от ее голоса, оборачиваясь через плечо. Джия выглядит невообразимо уместной в квартире Тяня, вписывается в нее своими черными волосами, яркими глазами, белой бесформенной футболкой. Она немного нервно заламывает руки и смущенно улыбается, глядя на него из дверного проема. — Я… — начинает Рыжий. — Да. Готовлю. Я сейчас работаю поваром. — Правда? — вздергивает брови. — Ага. В ресторане Чэна. — Цзянь мне говорил, что он похож на, эм, блядушник, — смешно морщится Джия. — Цзянь ебл… придурок. Он преувеличивает. Нормальное место. Место действительно нормальное. Рыжий до сих пор не может угомонить Юи, которая три раза в неделю в рандомные моменты стабильно напоминает ему, как она гордится, как она рада, как она счастлива. У Рыжего всегда вспыхивают щеки, краснеют уши, громко-громко стучит сердце, и он впитывает ее счастье, как иссохшая земля впитывает влагу, и хранит его глубоко под ребрами. Он до сих пор не может привыкнуть — ни к этому, ни к работе. Спустя три месяца стажировки его — мальчишку на побегушках, помощника по заготовкам, по мелочи — повышают до настоящего повара, берут штат. Договор, подпись, все дела. Зарплата, конечно, меньше, чем у матерых коллег, но Рыжий все равно сглатывает, глядя на эти цифры. Чистыми. Указанная в договоре сумма — минимум, а не максимум. Чэн, как оказалось, не наебывает. Они видятся после Психушки только один раз, в «Пантере» через три месяца, когда тот приходит посмотреть, как поживает его блядушник. Видок у дядьки замученный, и Рыжему почти его жаль. Он знает, что после публикации тому пришлось сильно повпахивать, чтобы прикрыть им всем спины перед отцом. И он прикрыл. Рыжий однажды спрашивает у Тяня, чего это Чэну стоило, но тот вбрасывает очередную философскую херню про тайну исповеди. Говорит, что у главного грешника станет поменьше денег, поменьше крутых объектов недвижимости и побольше работы — за ложь, не за ситуацию. В данной ситуации их отец рад, что сынок не пидор, а все остальные пидоры его не интересуют. Рыжий знает, как это больно, потому что видит — видит каждый раз, как едва-едва поджимаются губы Тяня, когда тот говорит об отце, как темнеют на полтона глаза, как его собственные иглы впиваются в гортань. Он видит — и находится рядом. Не пытается вытянуть, вытравить, заставить. Потому что Рыжий похож на папу. Рыжий дает выбор, молчит и — рано или поздно — получает. Для Тяня пока еще рано, но, он уверен, их поздно никогда не настанет. Тянь молча его за это благодарит. И говорит Чэну заветное: спасибо. Чэн в тот единственный раз, оглядывая его на рабочем месте с ног до головы, совсем как в психушечном служебном туалете, говорит: хорошо справляешься, Мо. Рыжий до сих пор не понимает, про готовку он или нет. Он сообщает о повышении им двоим, Юи и Тяню, сразу, и жалеет об этом ровно через три гребаных секунды, когда эти двое — невыносимые, ей-богу — сжимают его в реброломательных объятьях. Он шипит, пытается не материться перед Юи и одновременно дать отпор Тяню, и миссия правда невыполнима. Рыжий сдается. Тянь украдкой, пока лицо Юи спрятано где-то в районе плеча Рыжего, целует его в ухо. И в его первый день в качестве повара кто-то заказывает лазанью. Рыжий знает, кто это. — Это чудесно, Шань, — улыбается Джия. — То, что у тебя правда все наладилось. — Да, — кивает Рыжий, чувствует иглу вины где-то под языком. — Ты… ты как? Она сглатывает и тупит глаза в пол, и Рыжему хочется на чистых природных подбежать к ней, обнять, спрятать. Извиниться. Еще и еще, превратиться на пять минут в Цзяня, который до сих пор, спустя четыре часа после суда, подвывает и сбивчиво кидает бесконечные «ты все-таки прости, бусинка». Она бесконечно благодарна, она не видит проблемы, не понимает ее. Не злится. Она улыбается, добрая и свободная, и они все знают, что нет никакой вины, но Рыжему все равно хочется извиниться. Еще и еще. Долбаных полгода. Джия провела в Колонии полтора месяца, не надеясь ни на что, а потом еще полгода, не понимая, можно ли надеяться. И они все пытались, честно и искренне, сократить этот срок. И Рыжий никогда не видел Цзяня таким злым, таким расстроенным, когда предварительную дату судебного заседания по ее делу поставили в длинную-длинную очередь — очередь длиною в пол-твою-мать-года. Рыжий помнит эти полгода в ретроспективе эмоций. В череде объятий — как Чжань обнимает Цзяня после конференции, зарываясь носом в его волосы, и повторяет: тише, эй, все хорошо, мы справились. В калейдоскопе улыбок — как Цзянь, застывая и широко раскрывая глаза, улыбается, когда с трибуны заявляют, что личные дела Колонии будут пересмотрены. В сечении дыхания — как Юи сначала задерживает вдох, а потом шумно выдыхает, читая постановление о запрете репаративной терапии для несовершеннолетних. В нем — во вкусе свободы. Как он тяжело дышит во время ночного кошмара, а когда Рыжий будит — снова сжимает запястья своими пальцами, снова утыкается лбом в плечо. Как он улыбается ему без повода — просто потому, что Рыжий рядом. Как он обнимает его — до и после конференции, до и после заявлений, до и после результатов. Как он говорит ему спасибо до, во время, после. До сих пор. Полгода — страшный срок в контексте Колонии, но Рыжий заставляет свой мозг заткнуться и смотрит на Джию. Она здесь. Она рядом. Она живая, чистая и светлая. Она здоровая. — Я в порядке, Шань, правда, — кивает она. — Теперь все будет нормально. — Что… планируешь делать? Джия с улыбкой пожимает плечами: — Так наперед не думала. Все еще немного в прострации. Но, пожалуй, вернусь в… в нашу квартиру. Там, наверное, все ее цветы превратились с гербарий, — она тихо смеется, и у Рыжего комком сжимается сердце. Джия никогда не называет ее имя, но Рыжему не нужно спрашивать — он и так знает, потому что ей они тоже пытались помочь. Ее зовут Аи. Тянь говорит, показывая ему ее досье, что это имя означает «любовь». Рыжий не перепроверяет, просто верит на слово. У него больше нет причин Тяню не верить. Никому из них. — Тянь тебе сказал, когда назначен ее суд? — спрашивает Рыжий. — Да, — кивает Джия. — Месяц я продержусь, — и улыбается. Имя Джии — так ему говорит Юи, когда Рыжий о ней рассказывает — означает «красивая». Рыжий не перепроверяет, потому что это правда. Она безумно красива — через ее морщинки в уголках глаз пробивается ослепляющий солнечный свет, и от взгляда на нее начинает резать в глазах. Рыжий кивает. Много-много раз моргает. — У меня… — откашливается. — У меня есть для тебя кое-что. — Для меня? — смущенно спрашивает Джия, и Рыжий кивает, тянется рукой в рюкзак, лежащий под кухонным столом. Рука вслепую нащупывает его смятую поварскую форму, которую нужно будет кинуть в стирку, зарядник, кошелек, ключи от его квартиры и квартиры Тяня. На последних висят абсолютно ебучие брелоки в форме лисички от Тяня и в форме дельфина от Цзяня. Рыжий каждый раз себе напоминает позже эту чушь снять, но забывает уже примерно пять месяцев. Пальцы нащупывают коробочку, небольшую и глянцевую, с шершавым тиснением. Рыжий достает коробку, встает на ноги. Смотрит на Джию. Почти паникует, когда ее глаза расширяются, а линия бровей резко ломается. — Я… — хрипло говорит он. — Это те, пробник которых Цзянь тебе приносил. — Да, я знаю, — сглатывает Джия. Делает пару шагов вперед. И обнимает. И Рыжий обнимает ее в ответ так, словно никогда, ни-ког-да больше не отпустит — и здесь, на самом деле, неуместны никакие «словно», никакие «как будто», он действительно не допустит, не отпустит, не разомкнет рук. Это — помимо всего человеческого, чему он за полгода научился — абсолютно природное чувство, он его не контролирует, даже не пытается понять его и найти начало, найти конец, причину. Рыжий просто считает, что она особенная. Ему не нужно знать ее, чтобы это понимать. Не нужно знать ее родителей, ее историю, поворотные события ее жизни. Это просто факт. Аксиома. Это нельзя оспорить, даже если очень сильно попытаться. Она — абсолютно особенная. Он всегда так считал, с первого раза, когда увидел ее, поломанную и с грустными глазами, в стенах Психушки, в седьмой палате Женского. Когда она впервые ему улыбнулась, спросила, как его зовут — и Рыжий тогда в упор не понял, зачем ей эта информация, почему она вообще интересуется. Но она это сделала. И с этого все началось. И это не закончится. Рыжий крепче сжимает в ладони коробку с духами из розы. И улыбается. — Боже, Шань, — смеется она ему в плечо. — Не стоило. — Стоило. — Ну ладно, они на самом деле очень приятные. — Да, так и есть, — улыбается Рыжий, вдыхая чистый запах ее волос.

*

— Ну и какого хера мы здесь делаем? — устало выдыхает Рыжий, глядя на Чжаня. Тот спокойно смотрит на него искоса, подставляя лицо под свет весеннего солнца, и выглядит умиротворенно несмотря на всю свою усталость. Он сутками зависает в научно-исследовательском центре, где они теперь с Цзянем работают, и Рыжий скоро не выдержит: или даст ему в морду за то, что так много работает, или упадет перед ним на колени, умоляя так много не работать, потому что не может выдерживать цзяневское нытье по этому поводу. Но не делает ни того, ни другого. Помнит, как во время одной из акций, где Чжань снова выступает спикером, кто-то из толпы кидает ему в голову розочкой разбитой бутылки. Как они проводят несколько часов в больнице, как уродливо выглядят швы по линии его русых волос. Как Чжань обнимает паникующего Цзяня после того, как выходит из кабинета с перебинтованной головой. И говорит: это пройдет. И слова эти снова больше контекста. — Это школа, где мы все учились, — кивает Чжань на огромное белое здание. — Тебя на второй год отправили? — Ха-ха, — саркастически фыркает Чжань. — Нет, это сюрприз. — Мне уже стоит обосраться? — Ну, ты сам в праве отвечать за свои физиологические реакции, но я бы не стал. Из дверей школы вдруг начинает валить целая толпа одинаково одетых школьников, и пространство улицы моментально разрывает напополам сотней ярких голосов. Рыжий щурится, вглядываясь в толпу, подсознательно стараясь отыскать там кого-то знакомого. Он знает, что сестра Чжаня все еще учится в школе, но вряд ли тот внезапно захотел их познакомить. В мешанине школьников он не сразу замечает, как один из них приближается и робко встает рядом. Рыжий, кажется, только спустя секунд пять переводит на него взгляд и только через еще пять узнает, потому что сраные подростки меняются до неузнаваемости каждый гребаный месяц в этом возрасте, а здесь прошло целых семь. — Здрав… привет, — улыбается ему Оливер. Рыжий не отвечает, не может найти ответ, и смотрит мальчишке в глаза. Его черные волосы плавно раздувает ветер, верхние зубы мягко сжимают нижнюю губу, и мальчишка за семь месяцев наел себе неплохие щечки, которые смешно и по-детски выглядят на контрасте с его все еще худым телом. Твою мать. Гребаный Чжань. Он, оказывается, может быть адским мудилой, если захочет. — Ну пиздец, — выдыхает Рыжий и притягивает Оливера за голову в объятие. Чжань лукаво смотрит на них, щуря глаза от весеннего солнца. Рыжий в мысленных заметках пишет заглавными буквами «выебать ему (или Цзяню на крайняк) за это мозги» и ставит рядом три красных и жирных восклицательных знака, потому что он это, черт возьми, слишком. Потому что они не знали, где Оливер. Знали, что, когда ввели постановление о запрете применения репаративной терапии для несовершеннолетних, он отчислился из своей старой школы и больше нигде не появлялся. Рыжий хотел, долго хотел попросить Тяня найти его, но в конечном итоге решил, что это может сделать только хуже. Оливер и так пережил слишком много, и его собственная морда наверняка безвозвратно вернет его к стенам, серым пододеяльникам и точкам у локтя. — Я тоже рад… тебя видеть, — улыбается Оливер, когда Рыжий отстраняется. — Это все ты? — шикает Рыжий в сторону Чжаня, и тот оборонительно поднимает обе руки. — Все вопросы к Цзяню. Это была его идея. Ага, выебать мозг Цзяню. Понятно. Так и запишем. — Еще бы, — фыркает Рыжий и переводит взгляд на светящиеся глаза Оливера. — Не ругайся, — смущенно говорит тот, улыбаясь. — Я… правда рад. — Я тоже, — кивает Рыжий. — Ты как? — Живой, — пожимает плечами. — Вроде. В новой школе полегче. — Да? Даже уебков никаких нет? — Есть, — смеется Олли. — Но я их игнорирую. — Значит, у тебя мозгов уже больше, чем у меня в твоем возрасте. — Тут, э-э… — тянет мальчишка. — Тут такое совпадение еще. Рыжий хмурится, косо смотрит на Чжаня. Понимает, что тот в курсе, о чем идет речь, по мягкой улыбке. Рыжий, честное слово, заколебался быть последним, кто узнает охренеть важные новости. Тем, до кого доходит с опозданием. — Ты же знаешь Ксинга, да? Ли Ксинга? — спрашивает Оливер, клоня голову. Да ну нахуй, думает Рыжий. — Э, да. Мы с ним работали в… ну ты понял, — ежится в ответ. — Он тут старшеклассник, и мы с ним друзья. Он меня защищает от… уебков. Ксинг? Защищает? Что? — Ты… вы еще в Психушке познакомились? — бросает Рыжий и сразу хочет дать себе по лицу, когда Оливер кривится от этого слова. Оно у них у всех выжжено на сетчатке, в подкорке. — Да, — кивает Оливер. — Он ко мне как-то зашел, когда ты уже уволился. Я уже не помню, как мы заговорили, но мы заговорили о тебе. Я рассказал, как ты мне помог, а он мне про сестру и как ты, ну, ему тоже помог. И мы начали общаться иногда, он порой заходил, а потом, когда все случилось, он дал мне свой номер. Собственно, эту школу мы с родителями выбрали в том числе потому, что он тут учится. Я к чему. Спасибо, Шань. Мы правда хорошие друзья теперь, и… по факту, это благодаря тебе. Благодаря тому, что ты нам обоим помог. Горло становится сухим настолько, что собственное дыхание ранит, и Рыжий изо всех сил старается сглотнуть комок, неприятно сидящий где-то у языка. Смысл слов Оливера в желудок падает быстро, и тот отменно его сминает в одну бесформенную массу, а вот перевариваться совсем не хочет. Это слишком много и слишком сразу. Оливер и Ксинг. Два мальчишки родом из Психушки. Которых он находит — обретает — в Психушке. Оливер, рыдающий на полу среди плесневелых вен плитки, и Ксинг, рыдающий ему в плечо и слюнявящий его футболку. Они оба были по две стороны баррикад, между ними, как между Тянем и Рыжим, всегда лежал барьер. Граница Олли начиналась серым пододеяльником и заканчивалась дверью палаты, граница Ксинга — грязными разговорами санитаров и ведром с хлорированной водой. По разные стороны. Им — Оливеру и Ксингу, Тяню и Рыжему — было не суждено. Но, видимо, все они в рот судьбу ебали. — Я тут ни при чем, — смущенно отмахивается Рыжий. — А еще Ксинг — придурок. — Есть такое, — вдруг смеется Оливер, и Рыжий выдыхает. — Он иногда надо мной, ну, подрунивает, шуточки тупые кидает, мол, даже не пытайся ко мне подкатывать. А потом краснеет, когда я говорю, что он не в моем вкусе. Рыжий фыркает, качая головой. Реально придурок. Но Рыжий до сих пор их всех — себя в том числе — пидорами называет, так что не ему мальчишку осуждать. Поднимает лицо к весеннему солнцу, позволяет себе три секунды взгляда в бесконечное небо, пока глаза не начинает щипать из-за света. Иногда на него, в особо тяжкие, приходит осознание, насколько все поменялось, как все масштабно и с грохотом перевернулось. На короткой дистанции это ощущается не так сильно, но теперь бьет по самому солнышку. В таких моментах, особо тяжких, Рыжий пытается вспомнить себя старого, старого-Рыжего, который все еще скребется где-то в желудке, истерически стараясь выбраться наружу. Иногда у него получается пробить артерию — и новый-Рыжий выпадает из реальности куда-то под воду, когда Тянь внезапно его целует или прижимает к стене. Иногда ему удается лопнуть парочку сосудов — и новый-Рыжий чувствует, что все еще не является частью чего-то целого и громадного, пока они вчетвером сидят в знакомой и уже не такой пустой квартире и Чжань рассказывает о новых исследованиях. Иногда, совсем редко, он дотягивается до глотки — и Рыжий думает о том, что сказал бы отец, узнай он всю полноценную правду. Он с ним не виделся с тех самых пор, когда впервые признался им обоим, что в порядке. Рыжий ждет. Знает, что дождется. И, обещает себе, скажет всю правду. Он до сих пор, спустя семь месяцев с момента, когда их мир много-немного меняется, не говорит Юи всей правды. Ему хватает того, что она и так постоянно волнуется за Тяня, когда тот со своим журналистским сраным героизмом шароебится по городам, интервьюируя пострадавших, будь то врачи или пациенты. И Рыжий в последнее время все чаще — по взглядам, улыбкам — думает, что ему не нужно ничего говорить. Кажется, она и так все понимает. Всегда его понимает. Всегда на его стороне. Они все по его сторону моста. Старый-Рыжий переоценивает свои шансы. Они все вытягивают его из воды, крепко держа за слабые плечи. Пробитая артерия — и Юи вдруг громко смеется с какой-то глупой передачи по телеку, которые теперь крутятся дома куда чаще, чем новости. Лопнувшие сосуды — и Цзянь роняет кружку кофе, которую нес Чжаню, громко обвиняя в этом Тяня, который стоит вообще в другом конце комнаты. Клацанье зубов у кадыка, подступающая тошнота, сжимающий страх — и Тянь бодает его лоб своим, невесомо целует в висок, улыбается мягким срезом губ. Существует. Джия скидывает ему фотографии очередных кустовых роз с каким-то откровенно пошлым названием из цветочного магазина, куда она устроилась работать флористом — и сердцебиение приходит в норму, кровь больше не сворачивается, а в воздухе так много кислорода, что он едва умещается в легких. И Шань возвращается. Заталкивает старого-Рыжего обратно, до следующего раза. Он не надеется от него избавиться. Он жил с ним двадцать один — уже почти двадцать два — год. Он до сих пор говорит его языком, дергается его страхом и делит с ним одно на двоих сердце. Этот Рыжий, старый-Рыжий, ему нужен. Он, на самом деле, никогда не был плохим человеком — просто его, мальчишку в подсобке ресторана, не научили жить. Ничего страшного, у него будет хороший учитель. Когда-нибудь они встретятся лицом к лицу. И никто никого не ударит. — Я хотел вам двоим предложить пойти в компьютерный клуб поиграть в Мортал Комбат, — говорит Чжань. — На самом деле, мы с Ксингом уже договорились, и он нас ждет. Так что выбора у вас нет. — Крутяк! — вспыхивает Оливер, сдувая пряди волос со лба. — Бля, ну ладно, — выдыхает Рыжий. — Только знай, малой, что этот черт только кажется таким лапочкой. Он разъебет нас обоих. — Сочту за комплимент, — кивает Чжань и ведет их в компьютерный клуб. Рыжий оказывается чуть позади, когда они сворачивают на узкий тротуар, и смотрит им в спины. Вспоминает, как он, пока Оливер рыдает на плитке в душевой, бежит бесцельно по коридорам, бежит к ней, к Джие, потому что она знает, она решит, она поможет, но сталкивается с Чжанем, который тоже знает, решает и помогает. Спустя два часа Ксинг на очередном фаталити матерится так громко, что на них оборачивается все помещение вместе со стенами, плойками и джойстиками, и Рыжий дает ему подзатыльник. И, когда на следующем раунде Чжань абсолютно палевно поддается Олли, Рыжий мягко толкает мальчишку локтем под бок. — Как твоя сестра? — спрашивает, и Ксинг смущенно отводит взгляд. — Ну... мои родители так и не извинились. Я знаю, что они волнуются, но принимать почему-то не хотят. Говорят, что это все херня — все эти новые законы. — А ты, — смотрит на него Рыжий, — извинился? Ксинг долго не отвечает, глядя куда-то в хаотичные прыжки персонажей на экране. — Да, — наконец-то отвечает он. — Да. И я от нее больше не отъебусь. В груди становится тепло, и, пусть это чувство ему уже знакомо, Рыжий все равно от него греется, как замерзающая собака у костра. Это чувство восхитительно человеческое. Он сохраняет его в клетке ребер под тысячью замками. — На этот раз прощаю, но в следующий раз за мат опять въебу. — Сэр, есть, сэр, — салютует ему Ксинг и смеется. Мне жаль тебя, чувак, говорит он старому-Рыжему. Жаль, что у тебя их всех не было. Но спасибо, что ты для меня их нашел.

*

Рыжий, честно, всегда считал себя сентиментальным. Это пробивалось в нем редко, но до одури метко, и каждый раз оседало с послевкусием стыда, слабости. Ненужности. Но нет, нет, по сравнению с Тянем Рыжий просто гребаный камень. Потому что придурок — законченный, ненормальный — уже почти девять месяцев курит одноразовые электронные сигареты со вкусом черешни, которую вроде как ненавидит. Рыжий почти девять месяцев назад же и спрашивает, что за херня, и Тянь улыбается этой самой своей улыбочкой, разбивающей и склеивающей сердца. Говорит: это и первый, и последний вкус, который ты мне принес. Рыжий отмахивается, сам с трудом вспоминая, как в самом конце Психушки он за свои же деньги покупает черешневую электронку специально для него. Сентиментальный мудак — адская смесь. — Она даст тебе пизды за это, в курсе же, да, — кивает Рыжий на электронку. — Убери нахер. Вот-вот подойти должна. — Не даст, — фыркает Тянь. — Ты не можешь себе представить успокаивающие возможности того чая, что я ей принес на прошлой неделе. — Я представляю, какая это блевотина на вкус. — Говорит человек, который всерьез ест оливки. — Оливки, блять, нормальные! Тянь смеется, слегка запрокидывая голову назад, и Рыжему инстинктивно хочется вгрызться ему в кадык, но он оставляет эту идею на завтрашний вечер. Тянь — мудило — в открытую говорит, что «бронирует» его на выходные. Моментально получает за это, конечно же, локтем под ребра. Хоть бы хны. Абсолютно плевать. Ублюдок сделан из обсидиана. Смех его постепенно затихает в улыбку — краешками рта, растянутыми в обе стороны. Рыжий все еще, спустя девять месяцев после Психушки, восемь с момента свободы и почти год с самого первого дня, не может открыто поцеловать его в этот краешек улыбки. Потому что мир так быстро не меняется, потому что это всегда много-много шагов, потому что перед взрывом бомбы нужно ее сделать. Сраная философия. И они все должны это принять — эти правила их мира. Они и так изменили его достаточно сильно. Поэтому Джия освобождена из Колонии, пусть и спустя шесть месяцев после выхода материала, конференции и акции. Акций, акций, акций — огромного их количества. Поэтому их всех, всех пострадавших внутри Колонии, ждет амнистия. Поэтому сами Колонии с каждым днем все ближе к полному закрытию. Поэтому Оливер и все остальные дети освобождены из Психушки, и никто из них больше туда не попадет. Поэтому Психушка все еще пересматривает медицинские карты, поэтому туда больше не могут запихнуть насильно, а добровольцев все реже обдалбывают лошадиными дозами. Поэтому судебные иски, нехватка персонала, испорченные репутации врачей. Рыжий надеется, что кто-нибудь ее под покровом ночи подожжет. Что стены эти — громкие и зубастые — задохнутся от дыма, что серые пододеяльники станут черными от копоти, что огонь наконец-то выведет всю плесень. Психушка все еще стоит, полупустая, но нетронутая, и поэтому Чжань сутками пропадает в центре, чтобы однажды — когда-нибудь и обязательно — превратить ее в кладбище. Поэтому Тянь постоянно ездит туда-сюда, общаясь с потерпевшими, и поэтому Цзянь по вечерам беспощадно ноет, пытаясь структурировать эти все новые и новые материалы. Поэтому Рыжий находится рядом со всеми. Инвестирует во вменяемость. Больше не пытается остаться в стороне, прикинувшись тупым. Не выбирает молчать, не выбирает непонимание. Он читает транскрибации интервью Тяня. Он вслушивается в споры Цзяня и Чжаня. У него спрашивают: что думаешь? И он отвечает, что думает, потому что думает. Цзянь однажды говорит, что когда-нибудь — когда уголовная ответственность полностью будет снята, когда на улицах перестанут смотреть со сжатыми челюстями, когда они сами смогут смотреть на мир с широко открытыми глазами — они с Тянем откроют свой гей-клуб, и Рыжий моментально отвечает, что лучше бы в таком случае все вернулось обратно. Они все понимают, что это не всерьез. Все с этого смеются. Абсолютно и без рамок. Рыжий привык к своему новому миру. Он истерически хочет, чтобы он продолжал меняться. — Мальчики! — доносится из-за спины голос Юи, и Рыжий делает шаг вперед, чтобы ее обнять, но Тянь опережает. Класс. Супер. Моя собственная мама любит его больше, думает Рыжий. — Как ты, Юи? — спрашивает Тянь, когда та все-таки коротко обнимает Рыжего. Она терпела месяц. Честно терпела, практически не психуя. Пока однажды, за ужином у них дома, не пригрозила Тяню абсолютно жестокой расправой, если тот продолжит обращаться к ней на «вы». Это был, кажется, единственный раз, когда Рыжий видел этого мудилу настолько растерянным. Эта пробоина в броне была залатана примерно секунды за три, но Рыжий теперь эти три секунды прокручивает в голове каждый раз, когда Тянь вдруг кажется ему слишком крутым и невероятным. То есть — очень часто. Рыжий, в конце концов, всего лишь человек, а Тянь — это Тянь. — Задолбалась! — выдыхает Юи и отмахивается от пустоты. — Помнишь Лань, про которую я говорила? Она все продолжает умничать каждую минуту своей жизни, уже просто весь офис повеситься хочет, честное слово. Невыносимо. И еще меня зацепить пытается! Я ей говорю, мол, я сегодня пораньше уйду, потому что иду в ресторан к своему сыну, у меня переработок на год отпуска хватит, а она такая, мол, ой, а работать кто будет. Работать кто будет, спрашивает, представляешь? Ты будешь, дорогуша, ты! Она тоже поменялась. Они оба. Теперь в ней намного больше жизни, энергии и разрывающего света. Она много-много говорит, активно размахивая руками, особенно когда рассказывает что-то возмутительное. Больше не стесняется и не боится выражать недовольство, обиду и грусть, и образ этот резко резонирует с воспоминаниями старого-Рыжего. Старый-Рыжий помнит ее сломанной. Старый-Рыжий полжизни собирал ее осколки, раскиданные по всему полу, и безрезультатно пытался склеить их в одно целое. Наверное, у него все-таки получилось. Наверное, это его заслуга. — Я бы послал ее в жопу, — жмет плечами Рыжий, и Юи несильно хлопает его по плечу. — Ты-то да, в тебе я не сомневаюсь. Поэтому с тобой такие разговоры и не веду, между прочим. Вот скажи мне, Тянь, что бы ты сделал, если бы… Рыжий трясет головой, всматриваясь в лицо Тяня, пока тот внимательно слушает Юи. Через минуту ее разгромной речи он даст ей абсолютно четкий, стратегически верный, проникновенный и — ну, господи — просто ебанистический совет, а она снова начнет говорить, как раньше сама не пришла к такому выводу. Тянь будет улыбаться — едва-едва смущенно и все еще охренеть как самодовольно, а Рыжий — искреннее охуевать, как этому мудаку удается совмещать это все в себе. Как его земля носит. Как его, этого мудака, угораздило вляпаться в Рыжего. Какого черта он его все-таки выбрал. Когда-нибудь он спросит, хотя ответ и так знает. Когда они занимают небольшой столик в «Пантере», Юи смотрит на них обоих с чистой материнской любовью. На ее шее в приглушенном теплом свете приятно поблескивает цепочка из белого золота, и кулон с янтарным камнем отбрасывает небольшую тень на белую блузку. Рыжего трогает больше, чем он хотел бы признать, что она надевает его сразу и без промедлений — сегодня утром, в День Матери. Он помогает ей застегнуть крошечный замочек, а она все говорит и говорит, что не надо было, мальчики, вы что, дорогущий же, наверное, спасибо вам, мои дорогие, напомни мне чмокнуть Тяня в щечку, он же наверняка выбирал, да, ну наверняка он, не отпирайся, спасибо тебе, мой дорогой, я люблю тебя. Он говорит ей: и я тебя люблю, мам, с праздником. Она лишь наполовину права. Цепочку Рыжий выбирает сам — звенья средней толщины и глянцевое покрытие, на котором бесконечно красиво отражается любой свет. Он видит ее и сразу решает, что берет, хотя до этого думал, что они проведут в ювелирном полдня, оба нихрена во всех этих штуках не разбираясь. Но Рыжий управляется за две минуты, и, когда оборачивается, Тянь уже ждет его рядом со стеклянной поверхностью прилавка. Молча указывает пальцем на кулон. Основа с неровными краями, как будто специально отлитая под такой же удивительно изогнутый камень янтаря. Рыжий смотрит на него и сглатывает. Потому что знает — это цвет ее глаз. И его тоже. У нее чуть тусклее, у него — ярче, но ядро одно на двоих. У отца глаза были темно-карие, и мама всегда в шутку говорила, что его гены, по-хорошему, должны были победить. Рыжий молча кивает, и Тянь идет искать продавца в этом огромном ювелирном салоне, где пахнет дорогущими духами. Глазами бегает по витринам, щурясь от бликов бесконечного золота и серебра. Пока взгляд не останавливается на браслете, среди плотных серебряных звеньев которого вставлены какие-то камни глубокого темного цвета, пожирающего свет. Рыжий понятия не имеет, что это, но знает, кому это подойдет. Сразу прикидывает, какой ближайший праздник, и сам на себя за это шикает. Наверное... боже. Наверное, годовщина. — Так, дорогой, а теперь рассказывай, что тут самое вкусное, — улыбается Юи, листая меню. — Он сегодня не на кухне, так что, увы, ничего, — фыркает Тянь. Юи смеется, хлопает Тяня по плечу. Рыжий больше не пытается сдержать улыбку — эта привычка умирает до сих пор, с болью и мясом, ломая все кости в его пальцах, но он сжимает зубы, сглатывает и загоняет ее в темноту где-то под желудком, рядом со всем остальным хламьем, от которого пытается избавиться. Все еще пытается. В особо тяжкие все еще не получается. Но Рыжий старается ради них. И ради себя. Они заказывают всего понемногу, и каждый официант находит минутку, чтобы подойти и поздороваться с Рыжим. Один из них, Чжо, говорит, что без него на кухне сегодня восхитительно никто не орет, а другой, Ливей, что слишком скучно. Они все поздравляют Юи с Днем Матери, и ее улыбка не спадает с лица, и Рыжий все два часа смотрит на морщинки в уголках ее глаз — самые-самые прекрасные. — Эй, — говорит Тянь, когда Юи уходит в уборную. — М? — Рыжий вздергивает брови, ковыряя вилкой брауни. — Юи говорила, что ей нужно будет на пару часов встретиться с подругой после ресторана. Не хочешь со мной кое-куда съездить? — Куда? — Это будет сюрпризом, — усмехается он, но усмешка эта тоскливая. Рыжий сглатывает, хмурится. Тянь, может, и считает, что отлично умеет скрывать эмоции, и ему почти жаль его расстраивать. Хотя, может, тот вообще не пытается, но в любом из случаев Рыжий может — теперь может — рассмотреть каждый оттенок. В том, насколько сильно прикрыты его глаза. В том, как наклонена его голова. В каждом изгибе срезов его мягких губ. В нем. Он видит мельчайшие детали. Наизусть и навылет. — Окей, — кивает Рыжий, и Тянь улыбается на полтона светлее. И они куда-то едут, далеко и уныло. Тянь вызывает такси им и Юи, примерно сотню раз обещает, что вечером они придут на еще один ужин, потому что эта сотня блюд в «Пантере» была просто обедом, и они едут, едут и едут. Городская черта сменяется лесом, дорога скрывается в зелени высоких деревьев, и Рыжий щурится от солнца, бесцельно пялясь в окно. Он не спрашивает, куда они едут. Сам все увидит. Не чувствует ни тревоги, ни опасности. Где-то под самый конец поездки его телефон жужжит в кармане. Сердце замирает. Мама: Сынок, папа хочет увидеться Мама: Я подумала, что ты захочешь узнать сразу Мама: Чтобы все обдумать Мама: Вечером мы, конечно, все обсудим вместе Мама: Просто хотела, чтобы ты узнал Мама: Я вас жду к ужину, люблю <3 А потом изо всех сил качает кровь по его венам. Вы: спасибо, что написала Вы: да, поговорим вечером Вы: я тебя тоже люблю Пальцы замирают над кнопками. Всего на пару секунд. Вы: мы тебя тоже любим Мама: <33333 Ему никогда не было так тепло. Водитель высаживает их недалеко от какой-то тропинки, постоянно тыкаясь пальцами в карту навигатора на телефоне, и они выходят. И идут, идут, идут. Долго и молча, сквозь тропинку, сквозь плотный и знакомый запах хвойного леса, и Рыжий чувствует, как спустя минут пятнадцать начинает болеть в икрах, но молчит и следует за Тянем. Ни тревоги, ни опасности — только преданность. Рыжий идет за Тянем просто так. Потому что хочет быть рядом, что бы там ни было. И, когда они доходят, выдыхает. И смотрит. Могильная плита идеально ухоженная, белым мрамором сладко впитывает солнце. Трава вокруг тихо шумит вместе с ветром, и Тянь присаживается рядом на корточки, спиной к Рыжему. Рука его медленно тянется, пальцы молча и тихо пробегаются по камню, оглаживая округлый, почти мягкий край. Рыжий сглатывает. И молчит. Находится рядом. Сегодня День Матери, и он сам не понимает, как не догадался. Рыжий поднимает взгляд к бесконечно голубому небу. В тишине между ними пахнет хвоей. И в ней восхитительно легко дышать. Этот момент ощущается как свобода. Как то, что Тянь его впускает в свою жизнь окончательно — так, что ни дальше, ни назад, никуда. Они оба застывают в этом моменте, и Тянь не говорит ни слова, но Рыжий слышит его голос в своей голове. Мам, у меня все хорошо. Я справляюсь. Мне тебя не хватает, но я справляюсь, потому что у меня есть они. Он. Они оба хранят друг друга внутри. Закрывают друг друга под ребрами, в полостях костей, в стенах черепной коробки, за ровной линией зубов. Они чувствуют друг друга на грани вкуса и во вкусе крови из прокушенной губы, на точке пульса, у основания тройничного нерва. Видят друг друга с широко открытыми глазами и под закрытыми веками. Они друг у друга поперек горла, по острой линии кадыка. Они там, где рождается вдох, и там, где кончается выдох. Они между вдохом и выдохом. В ту секунду, когда Тянь встает на ноги, и до той, когда он оборачивается, Рыжий вспоминает его грязные волосы, обдолбанные глаза и бесцветные губы. Какими холодными были его руки. Как его ровная сильная спина сутулилась, как ноги его не держали. Как ему, Рыжему, приходилось укладывать его на кровать, просто чтобы тот не упал и не разбил голову об острый угол кровати. И — как он всегда из этого выбирался, неизбежно и абсолютно. Хренов супергерой, Рыжий хмыкает сам себе, и Тянь оборачивается. Улыбается. Правым краешком рта. Они здесь — на самом краю. Рыжий закатывает глаза и делает шаг вперед, мол, от тебя не дождешься, придурок. Пусть там, за чертой леса, в бесконечно шумной и пыльной полосе города, он все еще не может поцеловать его в этот мягкий уголок. Пусть мир меняется медленно, главное, что меняется. Пусть они неизбежно будут падать, а потом вставать, а потом по кругу. Пусть. Рыжий принимает. Рыжий понимает и выбирает. И здесь он может. И целует его в самый краешек улыбки.