Закрой глаза, когда начнут стрелять

Мудень: Доброе утро, солнце Вы: иди в жопу Мудень: Ого, впервые не нахуй? Меня что, повысили? Вы: тебя опустили Мудень: Жестко Мудень: Ты придешь сегодня? Вы: нет Мудень: А если подумать? Вы: нет Мудень: А если я позвоню твоей маме? Вы: да отъебись ты, а Вы: я занят сегодня Вы: мне нужно с другом встретиться Мудень: Мне стоит ревновать? Вы: да Мудень: Эй Вы: аривидерчи Мудень: Эй Мудень: ЭЙ Мудень: Шань Мудень: Я сейчас позвоню Цзяню Мудень: Я набираю Вы: сука, блять, да уймись ты. мне реально нужно встретиться с другом Мудень: Тогда, может, зайдешь вечером? Вы: нет Мудень: Пожалуйста Вы: боже, блять. это невыносимо Вы: ты ж не отъебешься, да? Мудень: Нет. Тебя к скольки ждать? Вы: к девяти Мудень: Жду, солнце

*

— Рыж, ты… ты как ваще? Рыжий косо смотрит на Лысого, подставляя лицо под непривычный в последнее время ветер. Они сидят на пирсе рядом с небольшой местной речкой, и словом «пирс» он отдает этой полуразрушенной бетонной плите на берегу слишком много чести. Но это их место. Привычное и приятное, как возвращение домой, и небо над их головами постепенно становится цвета мокрого асфальта. Они сидят лениво и расслабленно, ловят пограничье между летом и осенью. Лысый — в кривой позе лотоса, Рыжий — подтянув в груди одну ногу и уперев подбородок в колено. Здесь, на бетонной плите, под угрюмым небом, ему практически ненормально спокойно. Из-за этого чувства он упрямо не закрывает слипающиеся от спокойствия глаза, потому что боится провалиться. — Норм, — отвечает коротко. — А че? — Ты странный, — неопределенно ведет плечами Лысый. — В последнее время. — Не, — фыркает в ответ. — Да! Ты прям… ну я не знаю. Влюбился, что ли? Рыжий слегка поворачивает голову в сторону, чтобы Лысый не заметил, как он кривит лицо. Ему кажется, что это — охренеть как палевно. Наверное, так и есть. Наверное, у него на роже абсолютно все написано. Палевно, что три дня назад он спал не у себя дома и не дома у Лысого, а такое случается примерно никогда. Что три дня он прокручивает в голове каждый звук, как какая-то течная, господи, сучка. Что примерно раз в два часа ему кажется, что он сломал себе жизнь и проебался больше, чем вообще возможно в реальности. Что сразу после посылает сам себя нахер. Что этот бесконечный круг никогда не затыкается. Да, пожалуй, это и есть влюбленность. И, пожалуй, пошла она нахуй. — Ага, — искусственно фыркает он в ответ. — По уши, бля. На самом деле, примерно по горло. — Братан, я ж волнуюсь. И я серьезно. Что случилось? Ты, может, и не замечаешь, но ты прям пизда какой другой. — Какой? — раздраженно. — Ты, э… спокойнее? Ты, еба, морду свою не контролируешь. В один момент хмуришься, как сычара, в другой — чет там себе лыбишься как будто, в третий, ебать, не знаю. Как будто у тебя, э… — Как будто, блять, что? — Как будто у тебя щеки краснеют! — сам краснея, отвечает Лысый. Рыжий моментально вспыхивает. В итоге они оба сидят красные. Потрясающе. — Ты ебанулся? — рычит он в ответ. — Нихрена у меня не краснеет. — Да краснеет! Я поэтому и предположил, что у тебя там, может, тыры-пыры какие-то, но, ебать, хмуришься ты больше, чем краснеешь, и я начал предполагать, что тыры-пыры твои не очень, и… — Я тебя сейчас, отвечаю, кину в эту говноречку. — Рыж, бля, ну я серьезно. Я ж твой друг. Я просто волнуюсь. Рыжий сжимает челюсти, пару секунд злится на грани красного — и, сдаваясь, выдыхает. Ему бы хотелось иметь возможность рассказать Лысому. Но в его привычной картине мира он бы нихрена не стал рассказывать ему, даже будь сраный Хэ Тянь девчонкой. А Хэ Тянь еще и не девчонка. У него вполне себе есть хер. Рыжий в курсе больше, чем стоило бы. Щеки краснеют еще больше. Да ну еб твою. — Все у меня норм, — отмахивается Рыжий. — Просто… я ж уволился. — Уволился? — хмурится Лысый. — Ага. Это приятно признавать. Это простое «ага» греет его изнутри больше, чем сейчас скрытое за свинцом солнце. Потому что все время нахождения в Психушке Рыжий думал, что иного выхода нет. Сейчас он понимает, что — в общем и целом, с парой оговорок — может делать со своей жизнью все, что ему нахрен угодно. На него не давят стены. Над головой у него прохладное небо. — Бля. А хуль сразу не сказал? — Сейчас говорю. — Это из-за всех этих протестов? — Вроде того, — это всего лишь наполовину ложь — простительно. — Бля. Ну вообще. Оно и к лучшему. Рыжий вопросительно вздергивает бровь, поворачивая лицо, чтобы посмотреть Лысому в глаза. У них у всех поразительно одинаковая реакция, но по разным причинам. Тянь говорит спасибо ему, Юи — вроде как господу, Лысый внезапно вспоминает, что существует какое-то «лучшее». Рыжий согласен со всеми и понемногу. — Ну, знаешь, — пожимает плечами Лысый. — Это откровенно ебаное место. Низкочастотное. — Да, — кивает Рыжий, глядя в воду. — Пидорская обитель. — Да не в пидорах даже дело, — морщится Лысый, и Рыжий застывает. — Просто ебаное. Само по себе. Больницы — это залупа, а Психушка… бр-р-р. А со всеми этими акциями еще и опасно до пизды. Так что я рад, что ты дал по съебам. Нахуй надо. Может, когда-нибудь он сможет. Может, мир изменится, и он изменится, и они — взрослые, осознанные, издевательски целые — однажды придут сюда, на их общий бетонный островок на самом краю реки. И поговорят. И Рыжий скажет ему. Признается и ему, и себе. Может, Лысый даже скажет что-то в ответ — что-то, кроме остервенелого удара по лицу, первого в жизни. Прекрасное далеко. Когда-нибудь. Может. — Да, — кивает Рыжий, смотря в воду. — Хреновые были два месяца. — А теперь ты че? Новую работу будешь искать? — Да. Может, в кафешку вернусь. — О-о-о, было бы заебись! Помнишь, как мы лишнее постоянно в конце смены забирали? — Помню, конечно, — фыркает Рыжий, упирая подбородок в колено. Ему действительно нужна новая работа, потому что деньги имеют свойство кончаться быстрее, чем скорость моргания человека. Рыжий перебирает в голове потенциальные варианты, и все они примерно одинаковые: знакомая кафешка, из которой он ушел, потому что денег было мало; знакомый магазин, из которого он ушел, потому что денег было мало; знакомый кинотеатр, и сортировочный центр, и пункт выдачи. Всегда и везде было мало. Теперь Рыжий только надеется, что на новой работе не будет нового уебка. Второго такого он уже не выдержит.

*

— Кто-нибудь может меня добить? — ноет придурок. Рыжего дважды просить не приходится. Подзатыльник выходит крепким и сладким. — Ай, блять, Рыжик! Какого хера? — смешно щетинится Цзянь. — Ты же сам попросил, — говорит ему Чжань. — А ты какого хера выгораживаешь его, а не меня? О нет, Сиси, я думал, мы с тобой всегда будем на одной стороне, а ты, а ты, эх ты… Рыжий закатывает глаза и мягко фыркает себе под нос. Здесь, опять среди тонны бумажек и жужжащих вентиляторами ноутбуков, он чувствует себя предметом мебели, и это его устраивает абсолютно-нахрен-полностью. Психушка его высосала. Это несправедливо по отношению ко всем остальным, потому что не он лежал под колесами и не ему приходилось эти колеса назначать через все свои принципы, но это факт. Спустя неделю после своего увольнения он чувствует, что выжат. Ты размяк, говорит одна часть его мозга. Да и похуй, отвечает какая-то другая. Психушка его выпотрошила полностью, и эта неделя — заслуженная передышка. Он обещает себе, что с понедельника начнет искать новую работу. Юи угрожает, что отречется от него, если Рыжий не отдохнет минимум две недели, и он почти соглашается. Дело одного дня — его возьмут на любую херню, где зарплата меньше прожиточного минимума. Сейчас, спустя восемь хаотичных лет на десятке хаотичных работ в его резюме, Рыжий уже может позволить себе выбирать. Он умеет все из этого невеселого списка. Готовить по техническим картам, убирать дочиста, даже немного продавать. Просто это подождет до понедельника. Или до понедельника через один понедельник, потому что очень не хочется, чтобы собственная мать от него отреклась. Пока что он хорошо чувствует себя мебелью. — Ну, это пиздэйшн, — качает головой Цзянь. — У меня буквы перед глазами плывут. — Ого, ты умеешь читать? — вскидывает брови Тянь. — Я думал, ты изучаешь, что такое бумага. — Мне так искренне нравится, Тянь, что ты искренне считаешь, что ты смешной. — Потому что это правда, — скалится. — Скажи, малыш Мо? Рыжий лениво поворачивает на него голову. Вскидывает руку. Показывает средний палец. Тянь фыркает — о-ча-ро-ва-тель-но. Его нос — Рыжий замечает — коротко морщится, когда он так делает. И в уголках глаз появляются морщинки — самая красивая часть человека, красивее глаз, черт лица, срезов. Затылок сильнее вдавливается в диван. Чжань вдруг смешно фыркает и кивает на Рыжего: — Вы ставите его в безвыходную ситуацию. Тут или признать, что ты, — кивает на Тяня, — хорошо шутишь, или согласиться с тобой, — кивает на Цзяня. — Отвратительно. Выбор из двух зол. Два придурка говорят одновременно: — Я меньшее! — Я — меньшее. Рыжий прикрывает глаза, закатывает их уже за веками. Усмехается. Усмешка на его губах опасно кривится во что-то, похожее на улыбку, и он коротко трясет головой, чтобы стряхнуть это чувство. Рыжему нравится его молчаливое, но участие. Он смотрит, как эти трое закапываются в бумажках. Вслушивается в мерное клацанье клавиш ноутбука и половиной уха ухватывает непрерывные разговоры. Ему уже поздно вкатываться в эту тему. Он не совсем даже имеет право. И не хочет. Его вклад для самого же себя ощущается непомерно огромным. Он считает свое присутствие здесь инвестицией во вменяемость Чжаня. Рыжий уверен, что тот бы ебнулся, останься без второй адекватной извилины в тяньцзяневском абсурде. Мысль о том, что Чжань справляется с этим полжизни, он отметает — лимиты, черт возьми, есть у всех. Поэтому Рыжий активно шлет Тяня нахуй, когда тот начинает творить херню, и буллит Цзяня, потому что это весело. По полезности он что-то вроде умной колонки в тупом доме. Лучшая работа в его жизни. Жаль, что нихрена не платят. Сначала он чувствует, будто его наебали. Потому что он ожидал бесконечного напряжения, тяжести, беспонтовой серьезности — возможно, даже с пафосной тревожной музыкой, играющей в фильмах на моментах, когда герои спасают мир. Но они — эти трое придурков — оптимистичны до безобразия. Их, кажется, совсем ничего не тревожит, не считая неразборчивого почерка в каких-то бумагах, путаницы в файлах и моментов, когда Цзянь теряет нужные листы среди тысячи остальных. Они как будто абсолютно уверены, хотя Рыжий в курсе, что это не так. Рыжий осознает, что ответ: не знаю. Это просто они — они такие. Вот такие, не больше и не меньше. И ему спокойно. Нормально. Он чувствует себя вовлеченным, пусть и криво. — Да ну ебаный в рот, тут нихрена не понятно! — рычит Цзянь слишком громко. Рыжий морщится от его громкого голоса и уже дергает рукой, чтобы вдолбить ему мозг обратно в черепную коробку, но останавливается. Ему лень. Это тоже новое чувство — за последнюю неделю он уже устал эту новизну регистрировать. Тянь тоже морщится, но не от громкости, и говорит: — Тебе пора переставать общаться с Шанем, принцесса. Слишком много материшься. — Перестать общаться с Шанем? Ни в коем сраном случае! Через мой труп. — Это можно, — хмуро кивает Рыжий. — Это тебе, придурок, — шипит Цзянь Тяню, — пора перестать с Шанем общаться. — Это нужно, — снова кивает Рыжий. — О боже, — обреченно выдыхает Чжань. — Кто-нибудь может меня добить? Оба Цзянь и Тянь снова синхронно говорят: — Это можно! Рыжий накрывает голову подушкой, как будто бы от раздражения, на самом деле пряча в мягкой ткани улыбку.

*

— Ты знал, что у тебя зависимость от гаджетов? — говорит ему Тянь откуда-то из-за спины. — Тебе че, шестьдесят? Кто до сих пор говорит слово «гаджеты»? — Первая стадия — отрицание. Рыжий закатывает глаза, крепче сжимая рукоять ножа в руке, чтобы немножко заземлиться и не всадить его Тяню куда-нибудь в яремную. Он поразительно быстро привыкает в тяневской кухне, и сейчас, спустя еще одну лазанью, фунчозу, яблочный пирог и фаршированные перцы, он чувствует себя комфортно и… нет, уюта все еще нет. Кухня все еще бездушная, как еб твою мать. Рыжий чисто из моральных соображений заполняет ее собой, чтоб не мучилась. В одной руке у него нож, в другой — телефон. На доске и тарелках россыпью лежат овощи, потому что Цзянь посмотрел ебучий мультфильм про крысу-повара и захотел рататуй. Ладно, они все вчетвером вчера вечером посмотрели ебучий мультфильм про крысу-повара. Они с Чжанем должны приехать примерно через час, и Рыжий перережет придурку глотку, если услышит хоть одну шутку про то, что он — крыса. На самом деле, он даже на это надеется. — И что ты там такого важного делаешь? — говорит Тянь, и Рыжий раздраженно выдыхает. — Работу ищу. В курсе, что это такое? — щерится он, и Тянь закатывает глаза. — И как поиски? — Что то хуйня, что это хуйня. Это правда. Объявления такие же шаблонные, как и всегда. Идентичные тем, что он уже видел почти две недели назад. Рыжий знает каждое из них наизусть. Паттерны, фразы, приемы. Знает, что заявляемая зарплата — это максимум из того, что можно будет выжать без выходных, с переработками и лизанием жопы. Рыжий максимум выжимает всегда, но этой цифры все еще мало. Через двадцатку одинаковых объявлений он даже начинает скучать по Психушке. От этой мысли хочется вспороть себе пузо кухонным ножом. — Почему ты не хочешь работать в «Пантере»? — буднично спрашивает Тянь. — Где? — В «Пантере». В ресторане Чэна. Рыжий оборачивается и смотрит в его невозмутимое лицо. Непробиваемое. Как будто Тянь только что не сказал какую-то маловменяемую хрень. Во-первых, его выбивает с формулировки вопроса: почему ты не хочешь. Потому что Тянь никогда не предлагал. Даже не заикался. Во-вторых так и не наступает, хватает первого. — Чего, бля? — фыркает Рыжий. — Что значит «не хочешь»? Ты мне впервые говоришь. — Согласен, — кивает Тянь. — Логика сложная. Я никогда тебе не предлагал, потому что знал, что ты не захочешь, поэтому теперь заранее спрашиваю, почему ты не хочешь. Это превентивный удар. Он невыносим. Иногда Рыжий его правда не может вынести. Но потом Тянь ухмыляется — и, ну, в целом. В целом, жить можно. Хотя их — господи — отношения больше похожи на чистое выживание, где Рыжий постоянно на шухере, потому что в любой момент этот конченый может выдать любую непредсказуемую срань. Как, например, сейчас. — Говоришь так, будто я им ебать всрался, — отмахивается Рыжий. — У них есть открытая вакансия помощника повара. — Ты ж несерьезно, да? Но Тянь серьезно. Абсолютно полностью. У него придурочные огоньки на срезах губ, но лицо чересчур сложное. Спустя два с половиной месяца Рыжий читает оттенки его лица так, словно учил этот язык с рождения. Он не шутит. Придурок предлагает ему работать на Чэна. Снова работать на Чэна. — Я на твоего ебаного братца уже работал. Ощущения не из самых. — Это были объективно другие обстоятельства. — Ага, но говноед-то один. — Шань, — еще серьезнее, ну еб твою ж мать. — Я серьезно, — ну конечно, куда ж тебе. — Ты че, не вдупляешь? — рычит Рыжий, и по лицу Тяня видно, что нет. — У меня нет никакого образования. То, что я тут перед вами выебываюсь, это фигня. И просто потому, что жрать хочется, а в состоянии быть взрослым человеком тут только я из всех вас. — Шань, это ресторан Чэна. Повторю по слогам: ре-сто-ран Чэ-на. О каком образовании ты говоришь? — А, да, сорян, забыл, что это бывший блядушник. — Не слушай Цзяня, — отмахивается. — Слушай меня. Я там был недавно. Это действительно теперь приличное место. Бокалы заранее на столе, дядьки в костюмах, все дела. Еда там, конечно, не такая вкусная, как у тебя, но это можно исправить самым логичным способом. Рыжий ежится. Он не чувствует страха от идеи снова работать на Чэна, хотя самого этого чудища боится до усрачки. Он уже получал деньги от него куда более грязным и куда менее приятным образом. Ему нестрашно, потому что работа на настоящей кухне — это его перманентная и почти что, господи, влажная мечта. Идея-фикс. Конечная цель. Это просто… неправильно. Наверное. Странно. Что за бредятина вообще? — Давай по полкам, — рычит Рыжий. — Вот прям, сука, по порядку. — Я весь внимание. — Ты, мудак, лежал в Психушке, скрывая от меня причину. Твой брат-мудак прижал меня и платил мне деньги, чтобы я крысил ему на тебя. А сейчас ты, мудак, предлагаешь мне пойти работать к этому брату-мудаку в ресторан и делать вид, что это нормально? Тянь задумывается. Театрально хмыкает. Говноед. — Да, именно так, — бесстыдно кивает он. — А ты что, боишься? Это работает безотказно. Они оба это знают. Рыжий каждый раз искренне старается себя контролировать, но привычки, зазубренные до уровня ДНК, просто так из организма не вымываются, и он щетинится сразу и без промедлений, скалит зубы, смотрит на Тяня так, будто пытается вдолбить его в слабо-слабо пахнущий хвоей пол. — Я нихрена не боюсь, ебаный ты гондон. Тянь оказывается вплотную быстрее, чем Рыжий успевает понять и среагировать, и он почти — прям почти-почти — рефлекторно втыкает кухонный нож ему в бочину, но придурок перехватывает его ладонь, прижимает ее к столу, выбивая рукоять из плотно сжатых пальцев. Его тело вплотную, внахлест, и Рыжий рвано выдыхает через зубы. Тянь целует-кусает его в шею, и Рыжий почти — прям почти-почти — хочет его оттолкнуть. Привычки, зазубренные до уровня ДНК, умирают долго и громко. Его природная реакция — бей, а потом беги, и это вшито глубоко-глубоко в лимбическую систему. Привычки умирают грязно и взахлеб, и Рыжему снова на секунду кажется, что это все — больно, грязно, мерзко и неправильно. Он сглатывает. Жмурится. До белых пятен. Тянь немного отстраняется. Смотрит в глаза. И это пиздец. К этому невозможно привыкнуть. — Да? — хмыкает Тянь. — Прям вообще ничего? — Прям, блять, вообще нихуя, — упрямо выжимает Рыжий, врет внаглую. Кроме потери рассудка, хочется добавить, но слишком много чести. — А чего тогда взгляд, как у олененка Бэмби? — ухмыляется, ублюдок. — Отсоси ты со своими диснеевскими метафорами. — Это приказ? Рыжий сглатывает. Не понимает вопроса, даже если он прилетает в упор. Зачем-то говорит: — Да. И Тянь, сука, опускается перед ним на колени. Рыжий практически слышит слабое похрустывание коленных чашечек, когда те соприкасаются к полом, но руки на собственных бедрах глушат все звуки. Тянь бодается лбом ему в бедро, куда-то в тазовую кость, и Рыжий отчаянно вжимается спиной в край столешницы, больно выгибая руки и за этот же край цепляясь пальцами. Под подушечкой что-то мокрое и мягкое. Ебаный кусок баклажана. Он готовил ебаный рататуй. Потому что через ебаный час — уже меньше — должны приехать ебаные Цзянь и Чжань. Ебаный в рот. Ах, да, кстати про рот. — Ты че делаешь, — без интонации, на выдохе, спрашивает Рыжий. Смотрит вниз. И это — выстрел в собственную же голову. Тянь стоит перед ним на коленях, вжимает руки в его бедра, поднимает глаза. Они туманные, как Альбион, и этого мудака так ведет, что, Рыжий уверен, не стой он уже на коленях, обязательно бы спустился на них. Это еще хуже, чем тогда, в их — господи, нахуй — первый раз. В его глазах абсолютная черная материя. Рыжий даже не замечает, что у него стоит. В его трениках это болезненно очевидно. Какого хрена он возбуждается так быстро, словно ему четырнадцать? Это вообще нормально? Очевидно, блять, нет. — А на что, — хрипит Тянь, — похоже? Господи, заткнись, заткнись, заткнись. Сука, замолчи. Рыжего кроет беспощадно настолько, что он едва удерживает себя, чтобы пошло — как законченная блядь — не выгнуть спину, не податься бедрами вперед. Ему хуево. Плохорошо. Это отвратительное ощущение, и он понятия не имеет, откуда набирается смелости, из какого пыльного угла он вообще ее вытягивает, чтобы сказать абсолютно неубедительным тоном: — Похоже на то, будто ты собираешься мне отсосать. Он готов поклясться, что по рукам Тяня, сжимающим его бедра, проходит дрожь. — Очень наблюдательно, — говорит тот, и его тон ненормально размытый. Рыжий пытается ухватиться за эту ниточку храбрости, которая не заканчивается никаким клубком, но не успевает, потому что внезапно резинка его треников теряет напряжение, и низу живота становится чересчур свободно, и мягкая ткань ползет вниз по бедрам, и Тянь — ублюдок — прижимается лицом к его члену через ткань боксеров, и Рыжий, блять, просто не успевает захлопнуть пасть. Что-то в челюсти щелкает, когда он выдыхает стыдный полустон-полусхлип, и машинально смотрит вниз. Он готов поклясться, что может кончить только от этого вида. Тянь смотрит вверх из-под полуприкрытых век, тяжело дышит, и Рыжий чувствует его горячее дыхание краешком своего бедра. Контролировать собственное не получается, и Тянь вдруг кусает его в бедро, и Рыжего прошибает то ли током, то ли лавой, то ли волной, то ли он просто захлебывается, понятия не имеет. — Бля, а-ах, что ты, сука, делаешь… — мычит он куда-то в пустоту. — Ты сам мне приказал. Я просто слушаюсь. Рыжий готов поклясться, что чувствует его сломанную улыбку своим бедром. В тот самый момент, когда ему удается на морально-волевых восстановить кусочек своего дыхания, Тянь прекращает с ним играть в кошки-мышки. Не дает ему никакой форы. Паузы. Пощады. Резинка его боксеров оттягивается быстро и резко, и по длине члена проходится что-то мокрое и горячее, как змея, и до Рыжего не сразу доходит, что это язык, хотя что это еще, твою мать, могло быть? — Блять, — выдыхает он, бесконтрольно откидывая голову. — Господи, блять. — Сочту за комплимент, — говорит этот бесконечный мудак, и Рыжий хочет ответить. Хочет, правда. Честно. Просто чисто физически не успевает, потому что язык Тяня оказывается быстрее — абсолютная математика, чистая физика. Он делает какое-то ебаническое движение вокруг его головки, а потом становится слишком тепло и слишком невозможно, и Рыжий, ей-богу, не понимает, что происходит, но не может заставить себя опустить взгляд вниз, потому что — он признается, чистосердечное — это закончится моментально. А всему его кричащему нутру не хочется, чтобы это заканчивалось Это. Ебаный Хэ Тянь на коленях. Его рот на его члене. Это пиздец. Рыжему нужно за что-то схватиться, и стола становится недостаточно, его поверхность куда-то уплывает, ускользает из-под изгиба его спины и ладоней, и в следующую секунду он чувствует своими пальцами мягкие рассыпчатые волосы, и это в первую секунду стыдно, во вторую — слишком интимно, в третью — чересчур пошло, а на четвертую, и пятую, и дальше Рыжему уже абсолютно насрать на все. Он сжимает пальцами волосы Тяня, и его рука по двигается вместе с его головой, и это пиздецпиздецпиздецпиздец. Рыжий знает фразу: трахнуть в рот. Это логическая ошибка. Ложный смысл. Потому что сейчас — он признает, ему правда насрать — Тянь трахает его своим ртом, и у Рыжего нет ни единой точки контроля в этой ситуации, они ему не нужны, он даже не представляет, что с ними бы делал. Он не знает, сколько это длится. В какой-то момент, со сжирающим ощущением разрыва внизу живота, он даже не знает, как его зовут, и именно тогда смотрит вниз. Глаза у Тяня закрыты, и срезы его губ кажутся невероятно мягкими. Рыжий готов поклясться, что вырывает Тяню клок волос, когда кончает. Потому что пальцы трещат от силы, с которой он их стискивает в попытках за что-то ухватиться, и бедра его бьет абсолютно неконтролируемыми толчками, спазмы поднимаются вверх, к основанию шеи, затягиваются удавкой. Рыжий в курсе, что через пять минут — может, час — его уши будут красными от стыда из-за этих пидорских звуков, которые его голосовые связки толкают в горло, но сейчас ему насрать. А может, и не только сейчас. Твою мать. Он снова не знает, сколько это длилось. И почему ебаный Хэ Тянь все еще стоит перед ним на коленях, когда его отпускает. — Уебок, — шепчет Рыжий, глядя ему куда-то мимо глаз. — Ой, — фыркает. — Я ожидал похвалы за беспрекословное повиновение приказам. — Иди нахуй. — Вроде только что был. Еще хочешь? — Заткни свой рот, блять, пожалуйста. — Солнце, ты вполне можешь заткнуть его самостоят… Рыжий опустошенно пихает его коленом куда-то в грудину, натягивая обратно боксеры с трениками, и только сейчас понимает. Тянь не вставал с колен. Он до сих пор ровно в той же позе, только, ну. Без члена во рту. С дурацкой ухмылкой на влажных губах. О боже. О боже, господи Иисусе. Он что… он что, сглотнул? Рыжий сам панически сглатывает: — Ты… — указывает взглядом куда-то ему в рот. — Да, кстати, в следующий раз неплохо было бы предупредить. Я почти поперхнулся. — Блять, Тянь, пожалуйста, заткнись, господи. Тянь смеется — настолько бесстыже, что это почти нелегально. Он мягко хрустит шеей, вытирает рот тыльной стороной ладони и поднимается, снова нагло смотря на Рыжего сверху, чуть склонив голову. Будь у Рыжего реальный шанс подрезать ему ноги, чтобы сократить эту сраную разницу в росте, он бы взялся за пилу незамедлительно. — Поцелуйчик? — хмыкает Тянь и тянется вперед, но Рыжий пихает его голову рукой. — Бля, фу. — Не думал, что ты такая брезгля. — Не думал, что ты… — он палевно запинается. — Что ты такой хуесос. — Уже не очень похоже, но тоже сочту за комплимент, — и подмигивает. Рыжему хочется умереть. Но он все еще учится жить, так что, увы, не вариант. Как бы Рыжий ни ненавидел Психушку и все с ней связанное, Тянь сидел там абсолютно справедливо. Потому что он абсолютный пидор. И он делает с ним, с Рыжим, что-то абсолютно пидорское. Он действительно ВИП-клиент Психушки — бесстыдный, безрассудный, ненормальный. Абсолютный. Это за гранью возможного. За гранью понимания Рыжего. — Ты подумал? — спрашивает Тянь, клоня голову. — Что? — Подумал? Над предложением про ресторан. Он издевается? Он издевается. — Когда, блять, я должен был об этом думать? — Ну не знаю, — жмет плечами, как сученыш. — Я вот, например, в процессе ударился в размышления о неоплатонизме. Рыжий его ненавидит. Эта ненависть опасно граничит со счастьем. — Я тебя ненавижу, — говорит он, качая головой. — Не то, что я хотел услышать после минета, но ладно. Так что? Рыжий сглатывает. Отворачивается, бросая взгляд на неряшливо отброшенный нож, лезвием нависающий над раковиной, и ровные слайсы нарезанных овощей. Рататуй он никогда раньше не делал, хоть и пробовал мамин. И это — новый рецепт, новый опыт — теплым комочком греется у него под ребрами. Это, возможно, и есть его жизнь. Которую отобрала та самая отцовская пуля. Которую отобрала улица. Которую он сам у себя отобрал много лет назад. — Собес будет проводить Чэн? — хмуро спрашивает Рыжий. — Не дай бог, — улыбается Тянь и бодает его голову своей. Спустя тридцать минут, когда Рыжий вроде бы соглашается, а вроде бы все еще боится, Цзянь спрашивает, почему у Тяня в волосах мякоть баклажана. Тот совершенно серьезным тоном отвечает, что Рыжий вымазал ему волосы во время минета. Цзянь истерически смеется, Чжань устало выдыхает, качая головой, а Рыжий понятия не имеет, действительно ли они восприняли это как шутку.

*

Юи сходит с ума. Это выглядит страшно. Она прыгает по кухне, как будто только что сама вылезла из Психушки, хлопает в ладоши, а через минуту, запыхавшаяся, смешно жалуется на то, что уже не в том возрасте для прыжков и теперь у нее болят колени. Рыжий смотрит на это в полутрансе, не замечая, как улыбается, и спустя время не понимая, почему эта улыбка так правильно ощущается на его лице. — Мам, — отмахивается он. — Еще даже собес не прошел. Мы просто согласовали его. — Ты не поверишь, но мне неважно, — улыбается она в ответ. — Ты… ты просто, Шань. Ты будешь пробовать устроиться на работу в настоящий ресторан, на кухню, поваром, и… — Помощником повара, — поправляет Рыжий, и Юи отмахивается. — Да неважно. Просто… меня это так радует, лисенок. Это очень здорово. Рыжий не может сдержать маленький — совсем крохотный — слом в своих бровях. И чувствует вдруг какую-то тянущую гордость. Непривычное чувство тяжело ложится на грудь, скребется в районе солнечного. Он справляется. Он радует ее. Она выглядит почти счастливой, и даже это «почти» — только в голове Рыжего. Она счастлива. За него, за себя, за них. И Рыжий никто, чтобы не быть счастливым в ответ. Он всего лишь человек.

*

— Я не верю, что ты, мудак, действительно затащил мою бусинку-номер-два в этот блядушник. Рыжий бы дал Цзяню подзатыльник, но он боится выдать легкий тремор в своих руках. Он давно перестал волноваться на собеседованиях, потому что все его привычные собеседования — это попытки рекрутера понять, бухает ли он или все-таки колется. Рыжий не бухает и не колется. Он даже стал меньше курить. Но это собеседование — абсолютно настоящее, и Чжань даже добровольно тратит бесценное время, чтобы составить ему какое-никакое резюме. У того меняется лицо с каждым новым названным местом его бывшей работы, и половину из них он тактично решает не указывать вовсе. — Успокойся, — говорит Чжань Цзяню, когда они подходят к зданию. — Выглядит нормально. — Да выглядит-то классно, но книжку по обложке не судят. — Ты так себя оправдываешь? — хмыкает Тянь, закидывая руку Рыжему на плечо. Рыжего начинает трясти уже в натуральную величину. Он почти уверен, что эта дрожь отдается в тело Тяня, и ему почти на это наплевать. Сука. Еб твою мать. Это его первое настоящее-настоящее собеседования, и он понятия не имеет, как себя вести, что говорить, как защищаться, и Цзянь, этот придурок, ему зачем-то рассказывает про стрессовые интервью, где кандидатов специально выводят из себя, и все становится вообще плохо. — Эй, — шепчет Тянь ему в ухо. — Волнуешься? — Нет, — упрямо говорит Рыжий, думает, добавляет: — Да. — Ты же в курсе, что собес будет вести не Чэн. Да, собес будет вести шеф. Большее из двух зол. Чэн хотя бы молчаливый. — Лучше бы уж, блять, он, — выдыхает Рыжий, глядя на здание ресторана. «Пантера» находится не в самом дорогом, но все равно понтовом районе города. Смотрит на него своими затемненными широкими и идеально чистыми окнами, матово-черными стенами, вывеской с названием каким-то строгим монолитным шрифтом. Там, за искусственным затемнением, видны ряды небольших столиков и уютных черных диванов. Кажется, Рыжий даже может рассмотреть заранее расставленные на столах бокалы. — Шань, — снова шепот, снова в ухо. — У тебя получится. Я в этом уверен. Рыжий выдыхает. Он чувствует себя некомфортно в своем же собственном теле и своей же собственной одежде. Цзянь истерически настаивал, что ему необходимо надеть костюм, но Тянь переубедил его, сказав, что костюм на собеседования надевают только те, кто никогда не носит их в реальной жизни, и что в «Пантере» так не принято. Цзянь продолжил истерить, но поменьше. И они коллективно — пиздец — остановились на черных брюках, черной водолазке и черных кедах, которые немного ему давят. — Выглядишь, кстати, потрясающе, — снова говорит Тянь, не дождавшись ответа. — Секси. — Ты не помогаешь, — рычит Рыжий и несерьезно пихает его плечом. — Посмотри на меня. Рыжий повинуется — снова как, блин, собака. Они практически сталкиваются лицами. — Ты справишься. Ты мой герой. У тебя все получится. Понял? Краешек его губы мягко тянется в правую сторону, и Рыжему хочется этот краешек поцеловать. На одну секунду, между его бесконтрольной тревогой и кусачим волнением, не существует Психушки, Колонии, законов. На секунду они живут в мире, где Рыжий действительно может это сделать — поцеловать его в краешек губ, находясь на улице, перед рестораном. И в этот момент Рыжий, кажется, впервые понимает, зачем это все делается для него. И как больно быть не в состоянии сделать такую простую вещь. Это вправду кажется очень простым. Это был бы не поцелуй, а просто прикосновение губ к губам — короткое и нежное, вмещающее в себя все, что он никогда не сможет сказать словами. И это снова больно, и боль эта яркая и полыхающая, как костер. Боль эта пахнет хвоей, прорастает в полости костей. Приятно придавливает его к земле. Этот момент похож на разрыв сверхновой аневризмы, и кровоизлияние в мозгу ощущается почему-то в глазах. Рыжий впервые понимает, насколько его это касается. Напрямую, навылет, насквозь. Через органы, молекулы, атомы. На уровне абсолютной природы, метафизики. Рыжий — часть. Деталь. Кусочек мозаики. — Понял, — выдохом отвечает Рыжий, и Тянь улыбается. У него получится. У них должно получиться. Через полчаса Рыжий выходит из ресторана, не понимая, какого черта эти придурки не подождали внутри, а все время сидели на лавочке под коротко моросящим дождем. Он говорит, что в понедельник у него первый день стажировки, и Цзянь прыгает на него, а он не успевает словить, и его черные брюки после столкновения с мокрым асфальтом можно, в целом, выкинуть. Рыжий уверен, что Тянь замолвил словечко. Или сказал Чэну замолвить словечко. Рыжий ему за это благодарен.

*

Ему некого винить в происходящем, кроме себя самого. Он просто заколебался. Устал. Вымотался. Ошибся. Первая неделя его стажировки похожа на ад — пока три придурка закапывались по шею в своей революции, он на том же диване учил технологические карты и смотрел видео с вариантами приготовления разного рода понтовой херни, которую ему пока не доверяют готовить, но позволяют переводить продукты для практики. Он выложился на полную — так, чтобы под конец недели шеф похлопал его по плечу, попробовав один из этих экспериментов. Молодец, мол. И Рыжий просто устал. Он просто запутался, кому какое сообщение отправить. Сейчас он пытается вспомнить. Примерно в шесть Юи спрашивает, может ли она встретить его после работы, чтобы они прошвырнулись в чайную лавку недалеко от «Пантеры». Раньше Рыжий даже не представлял, что она ездила сюда за этой болотной жижей. Он отвечает ей: да, конечно, подходи к девяти. Примерно за два часа до этого Тянь пишет, что встретит его после работы, потому что ему нужно срочно съебаться из дома, пока он кого-нибудь — Цзяня — не убил, и Рыжий отвечает ему: отъебись, я работаю. А потом добавляет: я в девять уматываю. И вот они здесь. Юи смотрит на Тяня. Тянь смотрит на Юи. Рыжий смотрит в глаза дьяволу. Он набирает полную грудь воздуха. Прикидывает, насколько будет адекватно сейчас дать деру. Решает, что идея хреновая. Юи теперь вопросительно смотрит на него, мягко улыбаясь и вскидывая брови, и делать остается нечего. — Мам, это Хэ Тянь. Мой, — его нервный глоток слышит весь мир, — друг. Тянь, это Юи, моя мама. — Приятно познакомиться, госпожа Мо, — очаровательно улыбается тот, мягко пожимая протянутую руку Юи. — Шань очень много а вас рассказывал. Рыжему в голову приходит сцена из примерно позавчера, где Тянь изо всех сил, яростно и больно, сжимает его запястье, заводя руку за голову, и шепчет ему в ухо что-то похожее на «блять», и ему хочется выть. Возможно, убежать — не самая хреновая идея. Возможно, это единственно правильный вариант в этой ебаной незапланированной ситуации. Ситуевине. — Ой, Тянь! — улыбается Юи. — Так вот ты какой. Он будет отрицать, но тоже много о тебе мне рассказывал. Рыжий не собирался отрицать. Это бессмысленно. Ты, придурок, размяк. — Теперь мне очень интересно, что именно он рассказывал, — заговорщицки говорит Тянь, и Юи так ослепительно ему улыбается, что Рыжий впервые искренне готов терпеть его сраные подколы, лишь бы эта улыбка как можно дольше оставалась на ее лице. — Шань, — вдруг говорит она. — Дай угадаю. Ты опять запутался, с кем что запланировал, да? — Опять? — вскидывает брови Тянь. — Да, — выдыхает Рыжий. — Я заработался. Мы, э… — Я, пожалуй, тогда вас оставлю, — невозмутимо улыбается Тянь и уже собирается протянуть Юи руку на прощание, но та его останавливает: — Мы с ним собирались пойти за моим любимым чаем в «Лавочку Тетушки Мэй». Это здесь, в минутах десяти. Там такой большой выбор успокаивающих чаев, ты не представляешь! Я была бы рада, если бы ты пошел с нами. Рыжий, мать его, не признается. Или признается. Уже не знает. Но он тоже был бы рад. Блять. — Конечно, госпожа Мо, — его улыбкой можно закончить все войны в мире. — Сочту за честь. — Ты славный мальчик, Тянь, но еще раз назовешь меня «госпожой» — я разозлюсь. Просто Юи. — Хорошо, Юи, ведите нас. Рыжий почему-то пропускает момент, когда на их пути в «Лавочку Тетушки Мэй» он начинает идти чуть позади, бестолково глядя, как Юи берет Тяня под руку, и как это смотрится почему-то совершенно естественно. Это ее личный прикол — хорошо относиться к людям. Она хорошо относится к Лысому и всегда рада, когда тот заходит к гости, но это… это ощущается по-другому. На мгновенье Рыжему кажется, что она бы его приняла. При иных обстоятельствах. В другом мире. Приняла бы обязательно. Это бьет куда-то чуть ниже солнечного. Тупым ударом рукояти вместо лезвия. Он помнит, как в день, когда нашел Оливера рыдающим в туалете, приходит к Тяню в ВИП-ку. Как Тянь остается Тянем — вкидывает какую-то тупую шутку, издевается. А Рыжий вдруг думает: она бы меня сюда не отдала. Ни при каких обстоятельствах. Ни если бы ему было тринадцать, ни если бы тридцать. Она бы там с ним не поступила. Внезапно это кажется абсолютной правдой. Рыжий усмехается, когда все-таки вслушивается в их разговор. Юи нашла свободные уши — жужжит теперь про свой чай, и его волшебные свойства, и как Рыжий, негодник, отрицает эти волшебные свойства, хотя они вполне реальны, и Тянь… господи. Активно поддерживает сраный разговор про чай. Говорит что-то о сортах пуэра и способах его заваривания. Говорит, что он не успокаивает, а тонизирует, но ей, Юи, стоит попробовать. Он непозволительно естественен. До скрученных внутренностей искренний. В нем столько красоты, что почти тошнит. Рыжий прикрывает глаза. Пытается понять, искренне и упорно. Его весь мир обожает. Он притягивает к себе людей, как гравитация. Он притянул к себе Рыжего, потому что Рыжий — все еще просто человек, и он не в состоянии сопротивляться, он поддался, как и все остальные. Его обожает Вселенная. Он — в лобик, блять, поцелованный Солнцем. И он выбирает Рыжего. Они шатаются по «Лавочке Тетушки Мэй», и Тянь выбирает его. Из всего гребаного мира. Из всей Вселенной. Из всего, что приносит его гравитация. Из этого мира, где они — чем бы они ни были — запрещены законом. Где нельзя поцеловать в краешек улыбки, даже если ты на самом деле этого хочешь и полностью к этому готов, где эта мысль не оставляет тебя разрушенным. Где приходится скрываться и бояться, выживать в попытках жить, даже если вы оба — кем бы вы ни были — смелые и храбрые. При всех условиях он все равно выбирает Рыжего — дикого и бесконтрольного, зашуганного и оскаленного, который сам не понимает, чего хочет, и мало к чему на самом деле готов. Храброго и смелого только после разлома и разрыва. Он все равно выбирает Рыжего. Юи минут десять пытается переубедить Тяня, когда тот собирается купить ей набор пуэра разных сортов и видов, уверяя, что расскажет ей подробно про каждый и что это того стоит. У нее не получается. Она сдается, и молодая продавщица — вряд ли тетушка Мэй — красиво упаковывает плотную деревянную коробку. Юи, краснея и улыбаясь, трогает его за щеку. И Тянь улыбается. И выбирает Рыжего. Рыжего, который чувствует, что этого не заслуживает. Тянь в ответ на это чувство смотрит тем самым взглядом, который кричит ему в лицо: ты заслуживаешь всего, всего, всего. Рыжий вспоминает его слова: скажи это, и я сделаю, я сделаю все, все, что угодно. Эти слова больше контекста, внутри которого были сказаны. Эти слова больше, чем сам Рыжий. Они гуляют по прохладной вечерней улице, расписанной разноцветием вывесок и фар. Рыжий устало виляет между разговорами, пока Юи упорно пытается объяснить Тяню, как правильно мешать тесто, чтобы блинчики выходили тонкими и сливочными. Тянь — джентльмен, епта — носит пакет с чаем Юи. И выбирает его. И спустя полтора часа, когда они прощаются, Тянь смотрит ему точно в глаза. Выбирает его. Только его. И Рыжий запойно смотрит в ответ. Смотрит только на него. Рыжий пытается понять. Пока что у него не получается. Но он надеется, надеется, надеется. И он будет стараться.

*

Мудень: Ты придешь сегодня? Вы: бля, я отсюда выползу часов в десять Вы: ты внатуре спрашиваешь, попрусь ли я к тебе ночью? Мудень: Не вижу логики в этом вопросе Мудень: Твой дом, я напомню, дальше, чем моя квартира Вы: ага, сорян, что я живу не в ебать богатеньком манямирке Мудень: Я могу зайти за тобой Вы: какая честь Вы: вы разве не сегодня должны прогнать все в последний раз? Мудень: Сегодня Мудень: Мы этим и занимаемся Мудень: Поэтому я и хочу, чтобы ты пришел Мудень: Иначе я убью Цзяня Мудень: И на суде скажу, что это было подстрекательством в твоей стороны Вы: лол Мудень: Я зайду за тобой в десять Мудень: Если ты опять по ошибке пригласил и меня, и Юи, то я буду только рад Мудень: На самом деле, я вчера долго гуглил про успокаивающие чаи Мудень: Нашел какой-то, цитата Цзяня, неебически прикольный Мудень: Он приедет в пятницу Вы: господи Вы: ты придурок Мудень: Мы с Юи сошлись на болотной жиже Мудень: Она и вправду успокаивает Мудень: Ты зря не пробуешь Вы: иди в жопу Вы: зайди лучше в десять тридцать

*

Сегодня полы в квартире Тяня пахнут хвоей так сильно, что кружится голова. Цзянь жалуется на это весь вечер. Говорит, что Тянь — чудище лесное, поэтому неудивительно. Говорит, что Тяню нужно вернуться жить в лес, к родне, чтобы не кошмарить человеческий род. Говорит, что не удивится, когда узнает, что Тянь — тот самый стремный мужик, шатающийся по лесу в сумерках и следящий за грибниками. Примерно на пятой недошутке про Тяня и лес Рыжий перестает улавливать смысл слов, как, в общем, и все остальные. Включая Цзяня. — Эй, — говорит Рыжий, и Чжань поднимает уставший взгляд. — Тебе нужно поспать. — Да, — кивает тот, зевая в кулак. — Но я не знаю, как сегодня заснуть. — Во сколько все будет? — В двенадцать — публикация, в час — конференция. Потом — акция. — Он, — Цзянь сонно кивает на Чжаня, — там будет спикером. — Да, бля, я в курсе, — выдыхает Рыжий. — Мы это весь вечер обсуждаем. И весь месяц. — Ага, и мне все еще этот факт не нравится. Рыжий думал, что Цзянь и контроль находятся на разных концах планеты. Потому что не может придурок, который умудряется говорить, даже когда пьет, быть в состоянии что-то от кого-то скрывать. Это было самой большой ошибкой, которую Рыжий допускал в его сторону. Первой из них было то, что к Цзяню можно привыкнуть. Нет, нельзя. Он старался. Цзянь хорошо скрывает эмоции. Рыжий не уверен, осознанно или нет. Чжань весь месяц вычитывал свою речь для конференции, которую они организовали при поддержке сразу нескольких научных центров и примерно тонны СМИ, и Цзянь бесконечно в пустоту жаловался на то, что говорить будет не он. Мол, я тоже хочу быть спикером, потому что это круто и вообще. Только вот Цзянь не хочет. Это субъективно, но Рыжий в этом уверен. Цзянь понимает. И боится. Боится, что, если вдруг все пойдет по пизде, Чжань окажется одним из первых, кто примет удар. Потому что неважно, сколько людей стоит за говорящей головой. Люди запомнят только голос, который пытается их куда-то вести. Рыжий его понимает. Рыжему тоже страшно. Ну — твою мать. Весь месяц он умудрялся этого избегать, и под конец сошел с дистанции. Рыжий понимает. И поэтому, когда Тянь и Чжань уходят делать чай — сраный тонизирующий пуэр — на кухню, он наклоняется чуть ближе, понижает тон голоса. Говорит: — Эй, суслик. — М? — устало ведет головой Цзянь. — Что случилось, бусинка-номер-два? Когда-нибудь Рыжий его убьет. Но сейчас он говорит: — Все будет нормально. С ним. Все будет окей. Цзянь застывает. Сглатывает. Как-то сопливо шмыгает носом, и Рыжему на секунду кажется, что он вот-вот заплачет (а потом придет Чжань и разобьет Рыжему за это ебало), но Цзянь лишь косо смотрит и слабо-слабо улыбается. Его волосы снова в хаотичном пучке, он сидит на полу в каком-то безразмерном худи и вдруг кажется слишком маленьким, чтобы вмещать такое огромное сердце. — Точно? — спрашивает он, переводя взгляд на четко сложенные листы бумаги на столе. — Точно. — Ты обещаешь? — Я… — хмурится Рыжий. — Ну, допустим. — Поклянись на мизинчиках. — Бля, суслик, все, иди нахуй. Забудь, что я сказал. Цзянь смеется, но взгляд его серьезный и мажет по лицу Рыжего, избегая глаз. Рыжий понимает. Спустя месяц с его первого появления в Психушке, спустя еще два месяца с появления Тяня, спустя месяц с появления их всех в этой пустой бездушной тяневской квартире — Рыжий наконец-то умеет понимать. Эта сверхспособность больше не кажется карой за каждый его смертный грех. Он пользуется ею во благо, уже не притворяясь хорошим человеком, а им являясь. Спустя полтора часа, в два ночи, Цзянь засыпает сидя. Тянь раскладывает кожаный диван, притаскивает какие-то простыни и подушки и переносит это бесформенное тело в бесформенном худи на руках так легко, как будто Цзянь ничего не весит. Ну, справедливости ради, Цзянь реально почти нихрена не весит. Придурка спасает только рост, как у шпалы. Они выключают свет спустя полминуты сонных споров, когда Цзянь, только что спавший сидя, внезапно жалуется, что не может заснуть при свете. Тянь говорит, что выгонит его из квартиры. И через секунду щелкает выключателем. Чжань валится на диван с ноутбуком, и свет от экрана подсвечивает лопнувшие в его глазах капилляры. Они с Тянем сидят напротив окна — беспонтового, в пол. В городском свете лицо Тяня выглядит еще красивее, чем можно вообразить. — Юи знает? — спрашивает тот, и Рыжий ежится. — Про что? — Про все это, — неопределенно кивает на бумаги на полу. — Не, — качает головой Рыжий. — Я… собирался сказать. Но как-то не срослось. Тянь протяжно на него смотрит, едва клоня голову. Он уставший, как полный пиздец. И все равно красивый, как ебаный пиздец. Волосы его чистые, рассыпчатые и беспорядочные. Глаза его больше не похожи на иглы. Губы у него — все еще срезы, но мягкие, и лунный свет красиво целует его скулы. Рыжий смотрит на него искоса. Он видит его, даже когда закрывает глаза — ослепительная вспышка под веками, на границе сетчатки. — Она заслуживает знать, — говорит Тянь, и Рыжий кивает. — Да я знаю. Я скажу ей. Завтра. Я просто… хз, как она отреагирует. — Ну, когда мы с ней вскользь подняли тему Психушки, лицо ее показательно скривилось. — Потому что Психушка — блядство. — Скажи ей, — серьезно говорит Тянь. — И пусть перед этим разговором выпьет чая. — Пуэра? — фыркает Рыжий, поглядывая искоса. — Не-а, болота. Придурок прав. Она должна знать — заслуживает, как никто другой. Рыжий, конечно, не может сказать всей правды. Не сейчас, даже не в скором времени. Когда-нибудь ему придется, но это проблемы Рыжего из будущего, а Рыжий из настоящего пытается прикинуть, как ей сообщить, чем занимается Тянь. Это кажется ему не таким ужасным, как он рассчитывал. Почему-то он уверен, что она примет. Сначала это. Потом, может быть, все оставшееся. Она все-таки всю жизнь выбирала его — разве это должно меняться? — Спасибо тебе, солнце, — говорит вдруг Тянь, и Рыжий вздергивает брови. — За что? — За все, — жмет плечами. — За Олли и за Джию. За меня самого. Дыхание Рыжего задерживается само по себе. — Знаешь, — продолжает Тянь, глядя в окно. — Мне только казалось, что будет легко. Наивно казалось, что глотать таблетки, разговаривать с врачами и находиться в этой палате, зная, что это все ради благого дела, будет легко. Но это страшно, — его голос опасно балансирует на грани слома. — Это правда было страшно. Рыжий чувствует, как непроизвольно поджимаются собственные губы. Чувствует, как сам опасно балансирует где-то на грани, над гранью, где-то между. Глоток в сухое горло отдается неприятным щелчком в ушах, но он не двигается, не говорит, не дышит. Потому что Тянь прямо сейчас открывает ему эту истину — правду, причину. Тянь прикрывает глаза, как будто ему больно. Говорит: — Они хорошо умеют убеждать тебя в том, что ты ненормален. Это работает в комбинации: разговоры и таблетки. На разговорах происходит надрыв, таблетки его расширяют, а потом разговоры дорывают до конца. Это страшно, солнце. Пусть даже на время поверить, что ты действительно болен. Моргать, моргать, моргать. Дышать. Дышать. Пожалуйста. — И в какой-то день между приходами я действительно начал где-то внутри им верить. Там, в ВИП-ке, глядя в потолок, мне вдруг начало казаться, что я... а потом пришел ты. Злющий, как собака, — усмехается. — И сказал, что Джия в Колонии. Я это знал уже от Цзяня, но ты заставил меня вспомнить, кто я и что я делаю. И я вспомнил, вынырнул. Благодаря тебе. Рыжий помнит. Помнит, как он молчал, а потом спросил, что случилось. А Рыжий — рассказал. — Ты помог мне помнить и верить. Не бояться. Потому что ты сам не боялся, хоть и было страшно. Глаза прикрываются. Рыжий вдыхает теплый воздух квартиры во все легкие. Слушает, как сзади, на диване, мерно дышит Цзянь, а Чжань едва слышно что-то печатает. Он наверняка их слышит, потому что Тянь не старается говорить тихо. Он признается — Рыжему, Чжаню, всей квартире, миру. — И сейчас, когда мне снова страшно, ты здесь. Ты помогаешь, — и улыбается, глядя в глаза. — Спасибо. Рыжий думает о константах и аксиомах. Оказывается, они могут рождаться прямо под его пальцами, в линиях отпечатков. В линии жизни на ладони Тяня — восхитительно и возмутительно длинной, и Рыжему хочется провести по ней пальцем. Тянь чувствует, абсолютно точно — потому что протягивает руку, берет ладонь Рыжего в свою. И Рыжий проводит. Одним медленным мазком большого пальца. — Эй, — говорит он тихо. — Что завтра будет? Тянь коротко смотрит ему на лицо, а потом — на город за стеклом панорамного окна. — Завтра мир немного изменится. В том или ином смысле. — Пф, — фыркает Рыжий. — Стоит закрыть глаза? — Нет, — Тянь улыбается, переводит взгляд. — Хочу, чтобы ты смотрел на меня. Рыжий смотрит. Понимает. И выбирает.