Ползая

      Квакити проснулся первым. После легкого валяния в нежной послесонной неге, он наконец решил поприветствовать новый день, медленно открывая глаза, после крепкого зажмуривания. И ненужно было никакого солнечного света из окна, чтобы сказать, что он сиял, пока теплая и широкая улыбка расплывалась по его лицу. Он смотрел прямо на удивительно мирное, спокойное и расслабленное лицо напротив него, умиляясь и радуясь, что проснулся раньше Шлэтта. Вжавшись в широкое тело, пока его нос утыкался в твердую грудь, он наслаждался всем теплом, которое начало его снова окутывать. Это был его маленький счастливый момент, о котором он никогда никому не расскажет.       Спустя секунду пробуждения Шлэтт открыл глаза и ему хватило мгновения, чтобы все осознать, прежде чем резко оттолкнуть от себя такого теплого человека. Он часто дышал и смотрел на Квакити широко раскрытыми глазами. Его словно… охватила паника.       — Выметайся, — за этим нервным и хриплым высказыванием его взгляд опустился, а горло дернулось, когда он сглотнул, — Убирайся. Сейчас же. Иди домой и готовься к работе.       Четкими, но дергаными движениями он быстро встал и направился по лестнице наверх. Видимо подумав, что его не будет слышно отсюда Шлэтт яростно ругнулся и ударил кулаком об стену.       Квакити же вздохнул, пытаясь быстро привести мысли в порядок. Он дал себе десяток секунд на ощущения послевкусия их совместного присутствия на этом, уже чуть ли не родном диване, прежде чем скинуть с себя плед и быстро одеться. Он делал это почти также бесшумно, как и выходил из чужой квартиры.       Поездка домой была тихой, за исключением еле слышной игры радио на фоне.       После этого, за время поездки уже на работу, ему пришлось прочитать навал сообщений от Шлэтта, чуть ли не кричащих ему как можно быстрее появиться в его офисе.       Он почувствовал, как комок тревоги и нервозного волнения поднялся по его горлу, а его брови дернулись из-за этого, пока он пытался сосредоточиться на заученной словно уже столетие назад дороге.       Он никого не поприветствовал и сам не отвечал на «доброе утро» в свою сторону, пока несся в чужой кабинет. Что-то внутри него говорило, что он не просто помощник Шлэтта. Он — тот человек, который должен быть со Шлэттом постоянно, выполняя функции и секретаря, и правой руки, и поддерживая его во всех возможных смыслах.       Успокаиваясь, он вошел в кабинет, широко раскрыв дверь. И то, что он увидел… было странным.       Шлэтт просто сидел, положив ладони на лицо и сгорбившись. Квакити как можно спокойнее поставил сумку с вещами у входа, прежде чем подойти и кинуть взгляд на стол. Ничего. Ни бумаг, ни ручки и даже ноутбук Шлэтта был закрыт и выключен.       — Я не… — внезапно его владелец глубоко вздохнул, прежде чем убрать руки с лица, не контролируя легкий всхлип и ерзание на стуле, — кому ты рассказал?       Тот полностью изменил тему, что заставило Квакити волноваться и любопытствовать еще больше.       — Рассказал?.. Что? Кому? — на секунду он склонил голову, прежде чем быстро поправиться.       — О-Об этом!.. О том, что мы делали!.. — тон повысился, но взглянув в чужие глаза, Алекс увидел только глубокую печаль и опустошенность…       — Никому! Я бы-       — Не лги мне, блять! — Шлэтт его грубо и внезапно прервал.       — Я не лгу! Не суди так опрометчиво, придурок! А ты не думал, болтун, что ты сам себя и наебал?       — Я умнее этого, Алекс! А ты, видимо, вообще думать не умеешь, раз такие «умные» мысли высрал!       С каждой новой репликой каждый из них подымал и градус, и децибелы.       — Я никому, ничего, никогда не говорил!       — Да?! Тогда какого черта Джордж и Вилбур обсуждали нас сегодня утром в вестибюле этого ебаного здания?!       Квакити опять захотел закричать в ответ, но в его голове стрельнули воспоминания, и он застыл с открытым ртом.       — Так-то. — злостно и, как показалось Алексу, обиженно прорычал Шлэтт, резко открывая ноутбук и агрессивно входя в их систему, давая Квакити шанс говорить.       — Фанди… — тихо, почти неслышно пробормотал Алекс.       — Чего? — рявкнул Шлэтт, поднимая голову и взгляд на Алекса.       — Фанди. — вздохнул он, протягивая руку к голове Шлэтта и снимая лоскуток одежды с его рогов. Он, видимо, спешил, когда одевался.       — Фанди?! Когда это ты разговаривал с Ф-       — Вспомни, что было до встречи, придурок, — прервал его Алекс, уже полностью остыв, — когда мы были одни и… я говорил о вкусе твоей спермы.       Алекс смущенно хихикнул, сдерживаясь, чтобы не отвести взгляд, пока его щеки покрывались светло-розовым румянцем. Шлэтт же усмехнулся. Его брови расслабились, а хмурый взгляд смягчился. Он даже коротко и тихо рассмеялся.       — И кто теперь болтун, ха?       Алекс игриво закатил глаза.       — Все еще ты, — он пошутил. Это было рискованным, но, видимо, Шлэтт тоже решил малясь забыться в их легкой и забавной атмосфере.       — Ой, заткнись, — он снова посмеялся, мягко качая головой.       — Но это правда… это был Фанди… — совершенно спокойно подтвердил он, наконец получая для себя возможность насладиться красотой чужих рогов, проводя по одному из них пальцами. За ними явно следили, поэтому он не почувствовал никаких следов трещин или царапин, пока их слегка шероховатая поверхность ласкала его фаланги. Шлэтт решил ответить на проявленную привязанность, мягко обвивая руками талию другого и гладя ладонями там, куда мог дотянуться.       — Алекс?       — Хм?       — Мы вряд ли сможем-       — Быть вместе?       Голос Алекса звучал до ужаса обыденно. У Шлэтта от этого что-то перекрутилось в животе. Он кивнул и попытался проглотить это чувство, сглотнув.       — …Я в курсе. — прошептал тот.       Шлэтт притянул Алекса ближе, утыкаясь лбом в его живот и закрывая глаза. Он не знал помогало или мешало знакомое тепло другого и ощущение от прикосновения к почти родному телу думать. Его руки на этой чуть выделяющейся талии, пальцы другого в его волосах и на щеке казались такими правильными. И в то же время медленно убивающими.       — Хей… — это была попытка Алекса поднять взгляд другого на себя, что сработало. Теперь он мог мягко обнять щеки Шлэтта двумя руками, чувствуя как подбородок того опирается на его живот, что вызвало какой-то всплеск в его груди, когда тот так смотрел на него, с его руками на лице и взглядом, полных эмоций, которые одновременно вызывали в нем и трепещущий восторг, и давно покоящуюся в нем печальную тоску, смешанную с безнадежной болью. Он должен был продолжить:       — Ты будешь в порядке. Со мной или без меня, — сказано он так мягко и почти успокаивающе. Но Шлэтт мог слышать, как другой пренебрегает воздухом, когда говорил, видя и чувствуя, как грудь того вздымалась коротко и поверхностно.       — Я не знаю, кто я… когда не нуждаюсь в тебе… — тихо и дрожаще от ощущения уязвимости. Шлэтт никогда не позволял себе быть настолько честным в своих чувствах.       — Это не правда…       — Но это так… Ты знаешь это, потому что-       — Я тоже… не знаю кто я… без тебя, — голос Алекса в конце концов сломался и парень не мог больше поддерживать зрительный контакт.       — Ты знаешь, что мы нужны друг другу, — Шлэтт встал со своего стула, убирая одну руку с талии другого и ее пальцами, схватившись за подбородок того, повернул голову в его сторону, побуждая того вернуть зрительный контакт, — но то ли это, когда я просил от тебя правды?       — Есть ощутимая разница между любовью и нуждой… — Алекс встал на носочки, чтобы положить голову на плечо Шлэтта.       — Тогда… о чем мы здесь говорим?.. — Шлэтт прижал свой лоб к чужому, аккуратно, чтобы не ранить другого своими рогами.       — Я пока не могу понять… — и тут он заплакал. Он не знал почему и не мог это остановить. И Шлэтт не пытался что-то сделать с этим. После всего, что Алекс прошел, по большей части из-за него, он верил, что тот заслужил отдохнуть и поплакать на плече человека, который заботился о нем, даже если этот самый человек был причиной всех эмоций в голове Алекса, что причинили ему так много боли.       — Я тебе нужен? Или ты испытываешь ко мне что-то больше? Это похоже на похоть или на признательность?       — Все… из этого.              — Алекс, это…       Алекс кивком перебил Шлэтта, убирая голову с плеча. Он замер на несколько секунд, что-то обдумывая, а затем полностью отстранился от Шлэтта и, избегая взгляда другого, легкой, почти еле касающейся пола, походкой направился к окну. Его взгляд безэмоционального лица оглянул мир за стеклом. Его руки, чуть дрожащие, обхватили бока, обнимая его. Мир начал размываться, пока слезы пеленой накрыли глаза. В тот момент осознание полностью, штормовой волной всех прошлых чувств и мыслей, накрыло его, чтобы он четко осознал и мог признаться в одной вещи…       Он любил Шлэтта.       Безумно. Так сильно, что казалось, что без него его существование бессмысленно. Так глубоко, что, видимо, его сознание поменяло форму для другого в своей голове. Так искренне, что всю его жизнь до Шлэтта, считай, прожил не он, а совсем другой человек.       Но мир… тот мир, что заставил Шлэтта прятаться от него в своем панцире и был вынужден был выживать для того, чтобы оказаться там, где он сейчас… Тот мир, что заставил Алекса ненавидеть себя самого и заставил думать, что он не заслужил даже крупицы того, что имел… Этот мир не был для них. Их работа, их разница в позициях в обществе выстроились между ними непробиваемыми стенами. Даже если Шлэтт был здесь главным. У босса всегда есть босс, верно?       Он слушал легкие шаги, а через две секунды чужие теплые и сильные руки обняли его со спины.       — Как бы мне хотелось, чтобы этот мир был создан для нас двоих…       — Сломанное не может выбирать, какую жизнь ему жить.       — …Но это сломанное можно починить.       Алекс нашел силы глубоко вздохнуть, прежде чем откинуться на груди другого и позволить себе расслабиться.       — Ты. Тебя не починить. — Алекс почувствовал, как давление на торсе ослабло.       Алекс был прав. Шлэтт знал это. Но он никогда не будет готов в этом признаться.       Совсем скоро хватка чужих рук снова окрепла. На этот раз, Шлэтт прижал к себе Алекса так близко как только мог. И второй вдруг почувствовал мокрый холодок на своем плече. Шлэтт… плакал?       Алекс не мог позволить себе сказать что-либо, пока Шлэтт на нем пытался успокоиться как можно быстрее. Нервные пальцы поправили свою шапочку. Ему нужно было принять правильное решение.       — Уйди от меня, — жесткий приказ. Голос почти не содержал эмоций в то время, как на лице можно было увидеть истинные горе, одиночество и боль.       — Алекс, ты-       — Отойди.       Алекса резко дернулся в чужих объятьях, поворачиваясь к другому лицом, чтобы встретиться взглядами и передать все его чувства через это. В это время его глаза были красными и слегка опухшими.       — Ох, сахарок… — голос Шлэтта был убивающе слаб и тонок. Он освободил одну из рук, чтобы большим пальцем вытереть слезу, стекающую по уже и так мокрой щеке.       — Не заставляй меня делать это самостоятельно, — грубо, безэмоционально, без единой нотки волнения. Алекс бездействовал, когда почувствовал чужое прикосновение. Он не оперся на него и даже не выглядел хоть немного польщенным. Сейчас это его нисколько не волновало.       И Шлэтт был поражен. Он никогда не слышал, чтобы Алекс так говорил с ним.       — …Почему ты так ведешь себя?       — Как «так»?       — Не как… реальный ты…       Алекс усмехнулся.       — Мне осточертело быть маленькой безвольной сучкой, когда дело касается тебя. Мы не можем работать, и мне нужно было прекратить этот цирк намного раньше.       — Прошу, Алекс-       Алекс резко оттолкнул Шлэтта, не двигаясь с места и стоя ровно, словно памятник.       — Мне нужно быть жестким, чтобы избавиться от… сильной эмоциональной привязки. Если из-за этого мы не можем работать, то я больше не могу быть заботливым и… любящим к тебе.       — Я… не смогу… вынести этого?.. — и вот Шлэтт снова становиться ужасно честным.       Алекс невозмутимо отступил в сторону, словно, чтобы было удобнее идти к двери, если он захочет.       — …Ты пил… сегодня утром?       Шлэтт быстро открыл рот, но ни слова не смогло вылететь. Воздух сперся, делая атмосферу в миг помрачневшего кабинета тяжелой и удушающей. Этот был тот момент, когда тишина была громче и яснее любого слова.       И Алекс нахмурился, а его кулаки невольно сжались, пока не задрожали от давления.       — Отлично, — едкий сарказм прожег душу Шлэтта насквозь. Его руки теперь тоже задрожали, но уже по другой причине.       — А-Алекс, я не думал, что ты будешь здесь так скоро, я… Я д-думал, что сейчас немного выпить не повредит…       — Хорошая работа, — боль от тона и содержания этих слов почти стала физически ощутимой.       — Сахаро-       — Не называй меня так, — к едкости прибавилась горесть и вместе с этими словами Алекс сделал шаг к двери.       — Нет-нет, не уходи-       — На самом деле… я думаю, что должен, — Алекс быстро опустил голову, смахивая слезы, — сейчас. Сегодня, — добавил он, чтобы убедится, что другой его правильно поймет.       Шлэтт приложил все усилия, чтобы добраться до своего кресла и сесть не шатаясь и не дрожа. И сейчас он не мог не позволить себе прослезиться.       — Я буду скучать…       Алекс сделал еще один шаг к выходу.       — Помнишь… мх, вчерашнюю ночь?.. Наш телефонный разговор? — положив голову на свои руки, словно готовясь к самому важному откровению в своей жизни, спросил Шлэтт.       — …Да.       — И то… где я остановил себя?       — Ага…       — Я хотел сказать… — Шлэтт глубоко вздохнул, поднимая взгляд на Алекса, — Тогда… Я думал о том, чтобы сказать, что я… — создавалось впечатление, что ему, чтобы подобрать слова, нужно было упасть на глубины своего сознания. Эти три слова… Ему было так тяжело сказать их. Он почти никому и никогда их не говорил. От этого его голова словно прибавила в весе. Он не понимал почему.       — Скажи это сейчас, а то ты можешь больше не получить подобного шанса уже никогда.       — Я… — длинная пауза, которая разделяла мир «до» и «после», — Я люблю тебя.       И здесь Алекс действительно обмер. Теперь он не мог найти слов. Он опустил голову, пока слезы располосовывали его щеки. Он еле заметно кивнул, быстро вытирая слезы.       — Я-Я тоже… буду скучать.       И теперь душу Шлэтта прострелили, когда он не услышал тех же заветных, возможно, изменивших бы их жизнь, слов. И Алекс выглядел также, когда не сказал их. Спустя столь долгое время, когда он просто хотел иметь возможность сказать это Шлэтту, он взял и разрушил все одним бездействием. Он знал, что никогда себя за это не простит, но сейчас… он не мог сделать этого для них самих.       Поэтому он вместо каких-либо слов направился к двери, проходя сквозь густую, тяжелую и некомфортную тишину между ними.       Но тут, ошарашив его, Шлэтт заговорил:       — Ты не хочешь… сказать тоже самое в ответ?       И здесь Алекс застыл. Он не позволил себе обернуться.       — …Я любил тебя. Месяцы и месяцы, — он положил ладонь на дверную ручку, хватая другой рукой свои вещи, — Нет, больше я не могу сказать этого в ответ.