Сорок колосьев

Белый войлок загорается алым цветом, девочка отодвигает лёгкую ткань, которую повесила мама у входа, чтобы летние насекомые не залетали в дом. Оранжевый свет попадает прямо в глаза, девочка щурится, прикрывает лоб ладонью и улыбается. Солнце июльского вечера покрыло лицо и руки кареглазой девочки, и она покружилась, ступая на мягкую траву босыми пятками. Расправляя руки и сгибая кисти, словно войлочные орнаменты на рубашке, черноволосая кыргызка заигралась в национальном танце. — Чего пляшешь, праздник что ли? — недовольно крикнула мать и помахала дочке белой тканью в руке. — Мама, вы вернулись уже? — девочка прикрыла ладонями свои плечи и откинула сороковую косичку на спину. — Заходи в дом, чай наливай, — указала мать и неосторожно стянула простыню у входа в юрту. Девочка кивнула головой и забежала внутрь, не забыв опустить шторку из войлока. Кипяток уже бурлил, осталось разлить чай в деревянные чаши. Услышав о чае, внутрь вошла девушка постарше, очень похожая на свою младшую сестру, у неё тоже длинные волосы заплетены в сорок косичек. — Аджихан! — обрадовалась младшая, когда сестра присоединилась к ужину. — Привет, Майрам, — поздоровалась та и села на палас, сложив длинные ноги под себя. — И мне чай налей. — Ну, — улыбнулась мать. — Принесла чего-нибудь? Аджихан выдохнула и переглянулась с младшей сестрицей, Майрам. — Мама, я сегодня к торговцам хотела съездить. — А они что? — Да только не было никаких караванов у озера, пустуют волны, ни души, а волны и орлы в тихом страхе шумят, — Аджихан всегда говорила красиво, своим низким и певучим голосом. — Русские... — угрюмо промычала женщина и со злобой поставила пиалку на пол. — Запугали всех своими ружьями, вот и пустует берег. — Мама, не только у озера, — уверяла Аджихан. — Остальные деревни уже сожгли... И людей там нет. Мать молча кивнула головой и приподняла брови, запила горечь таким же тёмным чаем. — Мама, — начала Майрам. — Не будьте столь горды и смелы, нам стоит тоже уйти... — Отец должен вернуться. Вот он и решит, куда бежать. Я своих детей не дам русским. Я сама, своими руками, да если и отрубят их, но своих дочерей я не отдам никому. — Мать говорила уверенно, будто всё знала. Вот такая у неё железная любовь к родной крови была. — Вот Касиет узнает о ваших словах, так махнёт двумя косами и плюнет в пол! — посмеялась Майрам. — И только серьги на её косах зазвенят вам в ответ. — Это ты так почему сказала? — улыбнулась Аджихан. — Так сестрица замуж не хотела! — А-а, и правда ведь! Касиет же плакала, когда на неё белый платок одели. — Зато ей достались серьги от бабушки жениха. Я тоже хочу серебряные серьги в волосы, чтобы они в танце звенели... — Майрам! — вдруг произнесла мать. — Рано ещё о женихах думать. — Не думаю я о мужчинах наших... — скривив лицо, девочка подумала о загорелом на открытой поляне юноше с тушой барана на руках. — Я выйду замуж только за молодого человека белой кости, — и улыбнулась, приподняла подбородок. — Аристократов метишь, а? — ухмыльнулась сестра. — И где мне тебе такого манапа в шёлке найти? Раз уж ты не хочешь за обычных парней выходит замуж... — удивилась мать. — А мне и не надо искать. Кому надо, тот сам меня найдёт. Я свою кожу берегу, волосы берегу, руки мои ещё чисты... Я лучше до седых волос буду жить с Аджихан... — И я с Майрам всю жизнь буду, — по-доброму улыбнулась старшая. — А Касиет пусть со своим мужем стареет, нам с Майрам не нужны другие люди. — А почему вы так с Касиет... У неё муж любящий, правда... Небогатый он... Но за мою дочь отдал пятьдесят баранов! — Аджихан дороже будет... — Да? — мягко посмеялась та. — Конечно... — не усомнилась Майрам. — Аджихан всё умеет делать, даже лук отцовский в руках держать, да еду лучше Касиет готовит, одежду шьёт, а на коне лучше любого воина. — Ты преувеличиваешь, сестра. — Она права, — согласилась мать. Разговор сбил отец, как только вошёл в юрту, а за ним и тьма ночная гостьей зашла под эту крышу. Мужчина с бородой и колпаком в дорогих орнаментах. Осмотр дома сопровождался суровым взглядом и тишиной. — Чего встал? — проязвила мать. — Принёс хоть чего-нибудь для дочерей? — Почему плечи открыты? — проигнорировав слова жены, отец посмотрел на младшую дочь. Майрам поспешно накинула лёгкую рубаху поверх платья и налила отцу чай. — Отец, есть новости? — Аджихан собиралась начать беседу, но знала, что папа не любитель обмена слов. — На улицу выйдите, дочери. — Разве не покрыл мрак ночной наши поляны и горы? — Боюсь, что только пепел покроет нас этой ночью. Семья вышла из юрты. В их глазах был виден красный свет, но ведь солнце уже давно спряталось... Пламя обжигало земли на горизонте и кололо глаза девушек, которым ещё и двадцати годов не стукнуло. Страхом наполненные, девушки крепко обнялись. Аджихан прижала голову сестрицы к своей груди и не давала ей смотреть в глаза костра. Мать сказала, что нужно покинуть эту деревню, пока русские не разожгли здесь пожары, отец согласился, вся деревня согласилась. Всего за несколько минут деревня будто свернулась, спрятала юрты и увела домашний скот. Майрам надела красивую рубашку сестры, которую Касиет оставила дома после замужества. Подвернув рукава белой рубахи, девочка побежала собирать свои вещи и по пути успела натянуть синюю жилетку. Посмотрела на сестрицу, а та уже собралась и накинула на плечо сумку. — Мы юрту бросим, сожжём, — сообщил отец. — Как сожжём? А если вернёмся? — огорчилась Майрам. — Даже когда вернёмся, ничего здесь не будет, кроме чёрной земли... — Мама... — Не говори ничего. Ты же не хочешь оставить свои вещи русским? Девочка покачала головой. Ком печали и страха застрял в горле, когда Майрам, держа сестру за талию, обернулась назад и видела пылающие завитки огня на месте своей родной деревни. И белая юрта почернела, только пепел после неё останется, да основа обгорелая сгниёт от осенних дождей и зимних метелей. Зерно дозреет в этом огне, почернеет, и нечего здесь собирать будет, да некому... Сглотнув горькие слёзы, Майрам не перестаёт смотреть на пламя, что покрыло пшеничные поля. Только горящие колоски машут ей на прощание, родина посылает ей горячий поцелуй в красные щёки, по которым текут солёные слёзы. Аджихан ударила коня сильнее, тот поскакал быстрее, покидая родные земли. С рассветом проснулась девочка в красной юбке и крепче сжала талию сестры. Шумно сначала, а потом привыкаешь, но навсегда запомнишь этот гул в ущелье, между горами. Майрам приподнялась и оглянулась. Вокруг, как в пчелином улье, толпа бьётся в разные стороны, да неловко движутся вперёд лошади, быки, верблюды. В панике народ: что-то кричат, кто-то плачет, кто-то уже мёртвый на земле. Маленькая девочка в необъяснимом страхе роняет слёзы на седло скакуна, теребит сестру за плечи. — Аджихан! Где мама?! — Не плачь, маленькая, — строго говорит сестрица и поворачивается к ней, а на глазах ни слёз, ни страха. — Мать и отец впереди, они должны найти Касиет, а сестрица с мужем должна быть. — А мы где? — вытирая слёзы, спросила Майрам. — Бежим мы, далеко бежим. Русские пришли к нашему озеру, гонят нас в Китай, убивают. — А жемчужину нашу? — подумав об озере огромном солёном, да любимом, прошептала та. — Горячее озеро не тронут, оно не поддастся им. Уж очень гордо оно бьёт по берегам сегодня. Поплакала девица юная, да успокоилась, но недолго длилась тишина в её глазах. Уже через две ночи русские догнали. Майрам с сестрицей на коне проходили меж высокими и низкими горами, проходили сожжённые поля, видели множество сидящих на произвол судьбы стариков и старух. Доброе сердце девочки разрывалось, когда она видела в глазах людей боль и потерю надежды. Но, как говорила мудрая сестрица, нужно было удержать свою жизнь, а потом цепляться за другие. Кивала Майрам и плакала. А позади всё чаще слышны крики людей, выстрелы иностранных оружий, стоны боли, от которых Майрам торопила сестру. Аджихан гнала скакуна так, что откинулся конь уже через три дня. Мёртвое тело любимого компаньона и верного друга пало на сухую землю, грива испачкалась в пыли, глаза закатились в слезах смерти животного, нет больше его. Поплакала и Аджихан, да бросила его, ведь и не его потеряет она на этом пути. Затоптали тело любимого скакуна, сколько копыт и ног прошлось уже по нему, а две сестры держатся за липкие от слёз и пота руки и бегут, проскальзывая меж большими рогатыми и испуганными. Свернув на другую тропу, Аджихан ещё крепче сжала руку сестрёнки и бежала быстрее от того места, где случилась ещё одна потеря. Пришлось растолкать быков и стариков, чтобы бежать впереди своих же слёз. До заката бежали девочки с голодом и болью в животе, ноги уже были в крови, но боль давно не чувствовалась там. Выдохнула Аджихан, отошла в сторону, к обочине дороги, села на камень и притянула к себе упавшую на колени сестру. Рядом пробегали люди и скот, что смог выжить в побеге этом. — Забуду родину! — выкрикнула Аджихан. — Аджихан... — больно дыша, произнесла сестрёнка. — Мы же не умрём, как те старики, что сидят у дороги и ждут голодной смерти или дула ружья... — Все молодые девушки так говорят! — вмешался мужчина, что остановился передохнуть рядом. — Девушки? — тихо переспросила Майрам. — Такие же, как ты! — утверждал он. — Тебе сколько лет, а? — Пятнадцатое лето у меня... — Вы ещё юны, нетронутые никем, как цветы весенние, — покачал головой мужчина. — А что с такими девами? — пустила слезу Майрам. — Убьют вас всех, да коснуться цветка молодого. — Не говори такие гадости! — разозлилась Аджихан. — Иди и бейся с русскими, а не пугай девочек своими грязными рассказами! — Аджихан... — дрожащей губой произнесла Майрам. Старшая взяла сестрицу за руку и увела. А впереди послышались выстрелы, от которых девушки вздрогнули и развернулись, забрались по каменистому склону холма и прошли яблоневую рощу. — Мы маму с папой не найдём? Затерялись мы? — Майрам, не говори так, только иди вперёд, мы найдём и маму, и папу, и Касиет с ними будет. — А если не найдём? Касиет будет плакать... Аджихан развернулась и схватила сестру за плечи. — Я своим ножом вырежу каждого врага, если мы не найдём Касиет, ты поняла? Майрам закивала головой. Ещё через неделю девочки уже шли спокойно, с голодом в животе, только рощи плодовых деревьев, которые спаслись от огня, спасали двух юных дев. Гул людей и животных стал уже привычным даже ночью, а серое в пепле небо уже не волновало. Девочки уже научились различать оружия по выстрелам, уже различали крики людей. Майрам упала на землю с жаром. — Майрам, ты горишь... Нам нужно спрятаться где-нибудь в кустах или забраться на холм, иначе нас растопчут люди или животные. — Может... Ты оставишь меня здесь, — пустила слезу девочка. — А я подожду, а ты вернёшься с мамой, а Касиет принесёт мне серьги серебряные... Аджихан вытерла слёзы сестре и посмотрела на её красные щёки, белые губы, уже не дрожащие руки, испачканные кровью ноги, грязную одежду и застывшие глаза. Майрам вытянула указательный палец, чтобы взять за руку сестру, и почувствовала холодный палец Аджихан, он дрожал. Старшая сестра расплакалась от вида своей маленькой девочки. Опустилась Аджихан лицом к груди лежащей, подняла девочку и понесла за кусты, подальше от дороги, и бросила, убежала. Долго ли лежала Майрам не знаем. Опустилась над маленьким телом тень мужчины высокого, светловолосого. Опустился солдат вражеский к девочке юной, полумёртвой что ли. Прошлась горячая ладонь по грязной щеке. Хорошо, что не успел грязный воин запятнать деву юную. Пролил солдат кровь на рубашку сестрицы пропавшей. — Майрам! — крикнула Аджихан и упала к сестре, толкнув мёртвое тело светловолосого мужчины в сторону. Девушка приложила холодную тряпку на лоб сестры и бросила рядом несколько кусков варёной баранины. — Ты прости, не уследила, но я всегда успею к тебе, Майрам. Аджихан не бросит тебя, я всегда-всегда найду мою маленькую, — заплакала она. Насытившись уже стухлым мясом, девушки пролежали ночь у обгорелого дерева на холме, и всю ночь на горизонте даже после опустившегося солнца осталась пламенная полоса. С новыми силами, когда жар девочки спал, сёстры пошли вновь в путь.