Сорок колосьев

Месяцы шли, было тяжело. Юная Майрам могла только улыбаться в лицо мадам Чжилуань, господину Хэфэю, а ночами тихо пускать слёзы, с которыми всё-таки и вытекала печаль. С новыми силами просыпалась Майрам, обещала себе, что сегодняшний день будет лучше, да только никак эти дни не менялись, но только первый год. Та зима, когда родные земли остались уже позади, вспоминалась с болью по всему телу, жуткий мороз проходился по коже, но отпускал, и мысли отпускала Майрам. Вся рутина девушки состояла из уборки дома, работы в огороде, а когда-то ведь юная кыргызка берегла кожу и боялась повредить ножки, лишний раз на землю не ступала. Родители держали младшую дочь в закрытой юрте, одевали в дорогие ткани, молоком смазывали кожу девочки, настаивали воду из одуванчиков, чтобы сохранить молодость тела красавицы, получше выдать замуж, как весенний цветок, мак на горной поляне. Посмеялась Майрам, посмотрев на мозоли и царапины своих рук, улыбнулась, посмотрев на собранные в китайскую причёску волосы, и спустила радость с лица, увидя в колодце девушку неродную. — Ну, идёшь уже? — крикнул Гуантао. — Да! — так же отвечала Майрам. — Ещё на рынок поедем, продадим груши, а потом купим риса, а если ещё останется, я тебе подарок сделаю, — улыбаясь, говорил юноша. — Это что такое? — Тебе уже восемнадцать лет, а ты без шпилек в волосах, поэтому я куплю тебе шпильку. — Как у сестрицы Юубин? — вспомнив украшения в волосах девушки, уточнила Майрам. — Да, красивые ведь, с камнями. — Красивые, — улыбнулась она. На рынок Майрам не первый раз пришла. Её внимание притягивали интересные фрукты, необычные овощи, сладости с приятным запахом и видом, игрушки деревянные да бумажные. Глаза карие так и бегали по всем прилавкам, от трав до бумаг. Гуантао посмеялся, поставил корзину у входа в лавку и крикнул: — Май! Потеряешься сейчас в сладостях этих, ты же пробовала такое! — Ела! — кивнула головой Майрам и свою корзину на ступени поставила. — И вкус прекрасно помню, но они же такие красивые, как в стекле... Продали они груши со своего сада, Гуантао сел на ступени и стал считать монеты, улыбнулся он в конце. Майрам села рядом, пригладила китайскую юбку, от старого платья мадам Чжилуань была, и приблизилась к юноше, на деньги посмотрела. — Это, — выделил часть Гуантао. — Отдадим матушке, а вот это, — ещё часть в карман положил. — На это мы тебе подарок купим. Я не знаю, когда у тебя день рождения, но подарю сегодня же! — Я родилась золотой осенью, когда листья все покрыты дорогим цветом, а трава сушилась под солнцем красным, небом серым... — А август подойдёт? — посмеялся Гуантао. — Да хоть январь... — покраснела Майрам. — А пойдём, я тебе виноград в сахаре куплю? — А можно? — опустила взгляд девушка. — Почему нет? Давай, пойдём. Вдоль тихой дорожки шла парочка и хрустела карамельными ягодками винограда. Неуклюже Майрам ела засахаренные фрукты, пугалась, когда на зубах трескалась прозрачная и твёрдая кожура. Блестели шарики на бамбуковой палочке, как в волосах шпилька новая, с одной жемчужиной на конце. Майрам выбрала именно эту белую жемчужинку, что стоила целую корзину груш, потому что это стало каплей воспоминания о родном озере. Своё родное озеро, чьи берега не видны на горизонте, только льётся длинная полоса волн, Майрам припоминает горячим. — Почему горячее? — Солёное оно, озеро... — остановилась Майрам и взглянула на китайский фонарик, что висел на ветви дерева высокого. — Горячее и солёное оно... Как слёзы, — с грустной улыбкой сказала Майрам. — Его выплакала всего одна девушка, она была сильной, но оплакивала смерть парня, что умер у неё на руках... Там же села эта дева, долго плакала... Даже озеро бескрайнее выплакала. Ударило небо чёрное молнией тогда, закрасилось фиолетовым цветом, белой полосой разошлось, и грянул гром, покапали на землю дождевые слёзы, но не такие горячие и не такие солёные. Майрам подняла голову, отошла от тени древесной и посмотрела в небо глубокое, с тучами тёмными, в которых игралась молния ветвистая. Юноша взял девушку за руку, и побежали они под ливнем летним. Река переполнилась водой, когда миновали у берега два человека, держащихся за руки, а в другой руке парень нёс мешок риса. Вдруг остановился Гуантао, дёрнулась рука девичья, и та остановилась. Прищурив глаза, Майрам протёрла лицо мокрой ладонью, чёрные волосы прилипли на лице краснощёком. — Почему? — сквозь шум воды сказала Майрам. — Любила она его. — Любила?.. — повторила Майрам и дёрнула ногой в сторону, чтобы волна воды из бурной реки не намочила обувь на деревянной подошве. — Сильно любила эта девица юношу мёртвого, вот и горькое озеро всё ещё горячее, даже спустя тысячи лет. — Я тебе верю! — перебивая грозу, крикнула девушка и схватила парня за руку. Гуантао улыбнулся и побежал за ней. Когда Майрам делала шаги, лужи под ногами разбегались в разные стороны и бросали тёплые капли. Волосы прилипли на шее и лице, а к телу прилипла тонкая ткань, но не было холодно, даже когда ноги промокли насквозь. В доме они уже согрелись, у печи. Три пары сандалий сушились у той же печи, вода, что вытекла их них, скопилась мелкой лужицей на полу. Майрам заплела свои сорок кос, пушистая чёлка уже высохла, а каждая тоненькая косичка пускала капли воды, как слёзы. Старший брат Гуантао пришёл самым последним и тоже мокрым, в руках он нёс свиную ножку, мать обрадовалась и уже придумала ужин. Она же и подала его в скором времени. Семья из шести человек и уже не гостья весело сидели за одним столом с вкусным рисом и мясным бульоном. На коленях старшего брата сидел маленький ребёнок, сын его, который родился несколько лет назад. Маленький держал в руке рисовый шарик и размял его в крошки на полу, которые были поспешно собраны его матерью. Юубин завязала платок на шее мальчика, чтобы тот ел, не пачкая рубашку. — Ну, — начал Хэфэй. — Может, станцуешь нам, Май? Девушка улыбнулась и протёрла руки полотенцем. В тёплом свете большого зала она закружилась в национальном танце. Поднимая одну руку, отпуская другую, Майрам изгибала кисти, как языки пламени у костра своей юрты. Орнаментами она выгибала спину, опрокидывала голову назад, в деревянное окно своего родного дома, в солнце с сорока лучами. Длинной тенью её танец расползался по стене неродной, бились косы её друг о друга, а улыбка и глаза блестели для зрителей в пламени горячей крови. И наконец запела кыргызка на своём же языке, непонятном, но красивом, не могла забыть родные слова она. Говорит, что в тот вечер пела она про соловья, да и она словно соловей живой. Может быть, этим танцем она разожгла костёр, и пустил тот в небо струю алой крови. Всю ночь огонь полыхал историей кыргызской, лошади сильные бросались в скачку из красного света, горные козлы спускались в ущелья, вода побежала пеной бурой, а войлок раскатался дорожкой колючей. Рано утром встала Майрам, покружилась и собрала волосы, вставила в причёску шпильку китайскую, с жемчугом. Успела девушка погладить мальчишку по голове и отнести вёдра с дождевой водой в сарай, где пахло очень знакомо. Закатав рукава китайские, Майрам взяла в руки две палочки бамбуковые и насладилась уже привычным завтраком. Утренняя прохлада оставалась на слегка загорелой коже ещё до обеда, а выйдя солнце, нагрелась земля и зелень вокруг. — Гуантао, куда спешишь ты так? — задержала его Юубин. — Мне груши нужно отвезти. Не поверишь! Наши сладкие пользуются большим спросом на прилавках... — Возьми с собой Юншэна, — молодая мать положила на плечо сына свою руку. — Возьму, — улыбнулся тот. — Ну, давай, пойдём с тобой груши продавать, Юншэн. — И меня возьмите, я как раз на рынок иду, цветы отнесу, — присоединилась к ним Майрам и взяла за руку маленького мальчика. Уже у рынка они расстались, Гуантао взял за руку Юншэна, а в другую руку дал ему грушу, чтобы нёс с опекой, а Майрам пошла в другую сторону. У цветочного прилавка она оставила корзину с фиолетовыми орхидеями. За такие цветы она получила хорошие деньги и решила вернуться домой, держа в руках хорошее настроение. Миновала она речку, у которой вчера промокла, а та уже успокаивается, да только воды в ней много. Присела перед рекой Майрам, окунула ладонь в холодную бурную воду, да улыбнулась красоте природы этой страны. В голову пришла мысль о зелёных полянах с лошадьми, а подняв голову, она увидела рисовые поля, но и они радуют. Пошла дальше Майрам уже с холодными ладонями, на солнце жемчуг её переливался, но ненастоящий он, к сожалению. Да недолго шла она с улыбкой, вдруг в людской тишине раздался голос, не разорвал он пение птиц и шум реки, но остановил Майрам. — Майрам? — родная Аджихан позвала позади. Резко развернулась девушка с жемчужиной и уставилась на другую, совсем не похожую. Аджихан всё ещё выше, сильнее, в рубашке кыргызской, с двумя косами теперь она. Ведёт девушка за собой коня сильного, а у самой лицо испуганное, но легко она улыбается, а брови поднимаются, когда видит та свою кровь родную, не ошиблась. — Майрам, что ты стоишь? Испугалась? — подходит к ней Аджихан. От Майрам тишина... Даже испуганные глаза молчат. — Ты чего молчишь? Не узнала? Аджихан я... — утихает голос нежный. — Как ты нашла меня, Аджихан? — вновь говорит Майрам на кыргызском. — И я на юго-восток поехала, косы твои нашла, спасибо, — улыбнулась она. — Устала я в пути, улеглась под знакомое дерево ветвистое, да заметила на коре его узоры наши, поднялась, а там же, в дупле, под мёртвым телом птенца, коса твоя лежит... — Что с мамой стало?.. — Не нашла я ни мать, ни отца... Какая-нибудь кость на той дороге будет их... Белая кость у них, Майрам. — А Касиет?.. — ещё тише спросила девушка. — Тело её нашла. С обрыва бросилась девочка, беременная была. Люди говорили, что всех девушек с той скалы сначала измучили мужчины, а потом, наигравшись вдоволь, пустили вниз головой... — вспомнив боль, рассказала Аджихан. — А ребёнок её? — Я даже не пыталась, — запнулась та. — Он и не успел родиться. Других детей матери бросали на дороге, а Касиет ещё в себе держала жизнь вторую, да только обе они, жизни, и завяли под сухой скалой... — А косы твои?.. — совсем шёпотом, держа колючие слова, сказала Майрам. — А что мои? С твоими-то что... — сказала сестра, пригладив чёлку девушки. Майрам не ответила. — А я там замуж вышла, за сына старшего, небогатая семья у них, но добрая. Теперь две косы ношу, серьги вплели красивые, — улыбнулась старшая сестра. — А говорили, что вместе будем жить всегда-всегда. — Обстоятельства сломали наши желания... А судьбы в противоположные стороны повели. — Я тебя с цветами видела, красивыми... У нас во дворе магнолии белые растут, поедь со мной, я покажу прекрасные цветы... — Аджихан взяла за руку младшую. — Волосы тебе заплетём в косы длинные, рубашку новую сошью, а весной в маковые поля на коне, как ты любишь. Майрам вырвала руку свою с тёплых ладоней Аджихан и отошла на короткий шаг, покачала головой. Сестрица удивилась, даже заволновалась, хотела вновь ручку родную взять, но только Майрам вновь не далась и отошла. — Майрам, дай мне руку свою... — чуть не плача повторила Аджихан. — Уже такая взрослая, но какая хрупкая, исхудала ты, изменилась вся, а кожа твоя... С испугом в глазах Майрам бросилась бежать от сестры, даже не повернулась, не хочет она видеть слёзы на глазах сестрицы сильной. А сама с красными глазами бежала в дом, к мадам Чжилуань, которая всегда сидела на скамье у сада, плела что-нибудь красивое из нитей цветных, с цветами говорила, учила жизни китайской. Уже у порога дома чёрной тучей разрыдалась девушка, упала на колени. Из-за спешки её причёска распустилась, шпилька плавно сползла с волос и упала перед лицом девушки. — Май! — крикнул Гунтао, бросившись к земле, и поднял шпильку с земли. — Что плохое случилось? Твои глаза явно не от счастья плакали... Юноша взял за руку девицу с красными щеками и повёл в дом. Мадам Чжилуань удивилась и успела спросить про причёску девушки, а та и слова не могла из себя вытащить. Чувствовала она и страх, и стыд за тот момент, когда отвернулась от сестры. Когда только начинался путь Майрам, ещё юная девушка боялась всего, но приходилось идти на контакт с колючей судьбой. И вот, придя в устье, в конец, где совершенно спокойно, оказалось, что остальные притоки не остановили своё течение. — Больно мне, — сказала Майрам. — Присядь, легче станет, совсем упадёшь сейчас... — Гуантао, я вдруг ощутила солёный запах в воздухе, — схватившись за плечо парня, сказала она и еле как уселась на стул. — Что ты такое говоришь, река у нас пресная течёт. Если сестрица Юубин много соли положила в еду, то скажи это ей, я же готовить совсем не умею... Гуантао сел рядом, на другой стул, и стал слушать Майрам, только девушка плела из слов неясный бред, хотя можно было подумать, что иноземка совсем прижилась в китайских стенах. Юноша ещё не встречал такое выражение на лице этой девушки, ведь все годы она оставалась спокойной, подавленной, но была мила к окружающим людям, не теряла себя, держалась на спокойной воде, даже с зонтиком в одной руке и веером во второй. — Так что же произошло? Понять я не могу... — Сестра моя из неоткуда вышла и стала мне рассказывать о жизни, о смерти! — Родная старшая?! — удивился он. — Аджихан, сестра моя, вышла замуж, в покое живёт, а за мной приехала, волны бушуют! А думала я, что и она погибла в беспорядке моей страны... Я уже и забыла и перестала думать о тех косах, что я бросала под деревьями, на бесчисленных милях по пути к твоему дому, Гуантао... — Что рассказала тебе сестра? — Родители мои и сестра самая старшая погибли ещё в том году... А выжившая, отправив меня в земли далёкие, стала искать родню, да нашла кости и рваные ткани их... — Как же так?! — взяв за обе кисти девушки, огорчился парень. — А сестра моя носила под сердцем ребёнка, первого внука или любимую внучку моих родителей, — заплакала Майрам. — Как же я могла бросить их, больнее мне сейчас, чем в те моменты... — Что с твоей страной стало, рассказала ли Аджихан об этом? — ещё крепче сжав руки девичьи и приблизившись к горькому лицу краснощёкой, спросил Гуантао. — Не спросила я... Убежала я... — опустила голову девушка. — Что же будет теперь?.. Майрам подняла голову и медленно перевела взгляд на юношу, своими заплаканными глазами она не могла оторваться от печального лица любимого человека, моргнуть не посмела, да покачала головой. — Больно тебе, Майрам, — парень не отпустил руки нежные, спустился на пол со стула и встал было уже на колени перед девой. — Гуантао, больно мне, беспокойно... Не хочу я возвращаться в былую жизнь, в место старое. Обгорелые раны уже невозможно прижечь и залечить. — Ты выходи за меня, руку и сердце своё поручи, душу доверь, — сказал он и покраснел в тот же момент. — Так ты навсегда забудешь прошлое, избавишься от груза тяжёлого, а земли кыргызские не потревожат тебя. — Гуантао... — прошептала Майрам, а лицо её ярким румом покрылось под слезами. — Не согласна – не буду навязываться, приму отказ твоего сердца! — покачал головой юноша. — Гуантао! Я не посмею отказать! — Откажи, если не видишь счастье в жизни со мной, если знаешь, что не пара я тебе. — Гуантао! Я не могу и не хочу... Я по любви с тобой жить хочу... — Я по любви и одену тебя в красное платье, по любви увезу тебя ещё дальше отсюда, ты только не сомневайся... — Я не посмею! — крикнула девушка и обняла его крепко. Юноша удивился ответу девы любимой и обнял её ещё крепче. Поднявшись с пола, Гуантао подхватил невесту за талию и закружил в просторной комнате, а после девица его нежно поцеловала в губы. Гуантао постеснялся и ответил ей таким же тёплым поцелуем в щёку, не отпуская свою любимую. Впервые юноша заговорил про любовь первую, да последнюю. Свадьба была скромной, красной. Майрам получила украшение от мадам Чжилуань, это была настоящая шпилька с белыми жемчугами, а сестрица Юубин приготовила для неё алое платье. После тёплой ночи, до красного рассвета, Майрам не могла отпустить руку Гуантао. Эта большая рука стала ещё теплее. Во сне приплыли моменты жизни юной девочки, когда она смотрела на рисовые шарики сквозь траву и цветы китайской поляны. Через месяц после бракосочетания, молодожёны собрали вещи и уехали в столицу. Майрам радостно шла по столичным улицам, уже позабыв о печали родных земель. Но узнала она по слухам, что её страна уже приходит в порядок, обрадовалась тогда Майрам за сестру единственную. Уже не собирались на девушке кыргызской сорок колосьев, чёрной пшеницы запах она не припоминает. Майрам не ждёт родную кровь, ведь для неё теперь важнее её собственная. Однако хранит она всё ещё рубашку кыргызскую, жилетку синюю, орнаменты помнит все, блеск озера она и не забудет. Не танцует девица взрослая танцы национальные, язык уже забывает. Нашла Майрам счастье не в своём поле. А любовь и жизнь её, по словам её же, горячее озера, слаще.