Убеждение насилием

Argumenta ponderantur, non numerantur ([сила] доказательств [определяется] по их вескости, а не по количеству) Argumentum ad ignorantiam (Довод, рассчитанный на неосведомлённость собеседника)

Металлические скобы разъезжаются с тихим шипением, он не смотрит, но чувствует, как холод уходит, как начинает стягиваться разорванная кожа на правом запястье. Чешется. Он не скребет, он не вздрагивает, он не ежится — приказа не было. Он сидит неподвижно, как статуя, больше, чем статуя. Он ждет.  — Встать, солдат. Он поднимается. Куратор — Рамлоу, командир, Брок, еб твою мать (вычеркни это, вычеркни, ошибка!) — смотрит спокойно и уверенно, стучит пальцами по бедру в раздумьях. Он не смотрит ему в глаза — приказа не было. Он смотрит в стену над левым плечом куратора.  — Миссия, солдат, — говорит куратор. Он молчит.  — Подготовьте его, — бросает куратор техникам, разворачиваясь, и чужие руки беззастенчиво трогают его, одевают, вооружают и застегивают. Перед загрузкой в транспорт он проверяет оружие, поправляет ножи и требует привычный Зиг вместо Беретты. Техники выдают, техники никогда с ним не спорят. Он меняет кобуру, проверяет крепления, делает несколько быстрых и резких выпадов — размяться и убедиться, что нет лишнего шума. Ожидаемо, ничего не гремит. Он проходит мимо куратора, не глядя ни на него, ни на оперативников, занимает свое место, закрепляет маску и надевает очки. Когда машина трогается с места, он позволяет себе поскрести запястье сквозь куртку. Миг стыдного удовольствия и блаженный белый шум в голове.  — Поехали, — говорит куратор и смотрит прямо ему в глаза, как будто видит их сквозь непрозрачный пластик линз, как будто точно знает, что он смотрит в ответ. — Порядок приходит через боль, детки. Оперативники смеются. Солдат улыбается под маской. Баки Барнс открывает глаза. Он долго смотрит в потолок, по которому носятся свет и тени. Жетоны обжигают грудь холодом — ложь, ложь, он даже не чувствует их, это вообще не холод после крио, — кажутся невозможно тяжелыми. Он думает, что в одну ночь он ляжет, а они пробьют его грудь насквозь, притянутые к земле, в землю, что они упокоятся там, как должен был он так много лет назад, а он останется лежать на холодном полу, в холодном поту, под холодным одеялом на влажной подушке и с дырой на месте сердца. Над сердцем. Вместо сердца. Он думает, что это будет больно. Он думает, что боль принесет порядок. Это почти утешает.  — Я не Зимний Солдат, — говорит он зеркалу, стирая с лица капли воды слишком мягким и слишком белым полотенцем. — Я — Баки Барнс. Джеймс Барнс, — исправляется он и улыбается. И улыбается. И улыбается. Улыбка — это важно. Без улыбки все это рассыплется в пыль, и он рассыплется в пыль, и все будет напрасно. Совсем все. Баки Барнс улыбается, разглаживает пальцами морщинку на лбу, в последний раз прижимает к лицу полотенце и идет одеваться. У Баки Барнса сегодня очень много дел. Нет.