Убеждение насилием

Argumentum ad populum (лог. Довод к народу)

Он не видит людей. Он видит цели. Он идет, идет самым коротким путем, и, если этот путь ведет через стену: у стены проблемы. У него есть миссия. Он хорош в выполнении миссий. Его пальцы сжимают чужое горло — он не чувствует удовлетворения, он не чувствует облегчения, он и отвращения не чувствует. Его пальцы не затекают и не болят: металл не может болеть и уставать — это металл. Это просто металл, а он просто солдат, и люди боятся его, он видит страх в их глазах, он привык видеть страх. Он привык видеть боль. Боль ведет к порядку. Старик падает на колени. Хайль Гидра. Миссия почти завершена. Он солдат, и он призрак, и свидетелей не должно быть, не может быть, и он слышит этого мальчика, как слышит крыс в канализации, как отмечает пути отхода. Привычно, легко, не задумываясь. Он не беспокоится о свидетелях — его методы достаточно просты.  — Пожалуйста, я ничего не видел, я ничего не видел, — шепчет мальчик. Солдат поднимает пистолет. Солдат спускает курок. Баки Барнс открывает глаза. Он не может двигаться несколько мучительно долгих секунд. Сонный паралич — он знает, он читал об этом, так много читал еще в Ваканде, но это все равно больно, и паника сжимает горло, растекается холодом по спине. В ушах эхом — звуки выстрелов, а плечо вибрирует от отдачи. Он садится сразу, как снова может управлять своим телом, управлять собой. Иногда кажется, что весь ужас сонного паралича для него именно в этом: не быть хозяином самому себе. Иногда — что страшнее всего отсутствие куратора. Он тяжело дышит и до боли сжимает в руке жетоны. Еще работающий телевизор окрашивает кожу и одеяло в разные полутона, его свет тусклый, мерцающий, но его хватает, чтобы помнить — это не Гидра. Это безопасно. Это… Это не дом. Это не дом, но это место, где он живет, город, где он вырос, это может стать домом. Может? Он криво, болезненно улыбается. ***  — Итак, мистер Барнс, вам все еще снятся кошмары? Баки не отвечает. Он хмурится, глядя в стену поверх плеча доктора Рейнор. Он избегает ее взгляда, как когда-то избегал взгляда куратора, он молчит — как никогда не смел молчать в ответ на прямой вопрос. Он думает, что, если бы она заменила «мистер Барнс» на «Солдат», он бы ответил. Он думает, что не ответил бы — ведь он больше не солдат. Не так ли?  — Я задала тебе вопрос, Джеймс, — повторяет Рейнор. — Тебе все еще снятся кошмары?  — Нет.  — Мы делаем это достаточно долго, чтобы я могла сказать, когда ты лжешь, — откликается доктор холодно, и Баки не менее холодно смотрит на нее в ответ. — Кажется, сегодня ты немного расстроен. Что-то случилось?  — Нет, — повторяет он снова. Нет, нет, нет.  — Теперь ты гражданский, — Рейнор смотрит на него. — С учетом твоей истории, правительство должно знать, что ты не собираешься… — она замолкает и ведет рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова, пытаясь жестом выразить то, что не может описать. Сойти с ума. Вернуться к программированию. Стать массовым убийцей. Возродить Гидру. Причинить людям боль. Баки просто смотрит на нее. Молчит.  — Это условие твоего помилования, — напоминает Рейнор, как будто он может об этом забыть. Как будто ему позволят об этом забыть. — Итак, расскажи мне о своем последнем кошмаре.  — Мне не снятся кошмары. Он качает головой. Он улыбается. Улыбаться — это важно. Он — Джеймс Барнс. Он не Солдат. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Рейнор окидывает его равнодушным взглядом, готовясь писать в своем блокноте. Это. Это угроза. Он бы угрожал не так — но он знает. Она провоцирует и ждет реакции, и отсутствие реакции — это реакция тоже.  — Да ладно, серьезно? Ты собираешься записывать это? Зачем? — он почти стонет, в меру наигранно. — Это пассивно-агрессивно, ты знаешь? — добавляет он тише.  — Ты не говоришь — я пишу. Баки вздыхает.  — Ладно, ладно. Вчера я вычеркнул имя из своего списка, — Рейнор поднимает глаза, он улыбается. — Не волнуйся, с учетом трех правил. Она смотрит на него скептически. Это ее очередь молчать.  — Сенатор Этвуд, — он сглатывает, облизывает губы. Белая машина. Желтый номерной знак. — Она была пешкой Гидры, годами. Я помог ей стать сенатором, когда был Зимним Солдатом, — шины, почти новые, над которыми так легко было установить… — И после распада Гидры, она продолжала злоупотреблять властью, которую я ей дал. «Ты сформируешь этот век». «Ты — кулак Гидры». Он улыбается. Джеймс Барнс. Не солдат. Этвуд не улыбалась. Этвуд приказывала очередной пешке, когда он…  — Итак, правило номер один, — говорит Рейнор, выдергивая его из плена воспоминаний, — не делать ничего противозаконного. Устройства в машине, мягкий отклик экрана планшета, когда он…  — Все, что я сделал, это предоставил информацию, чтобы ее осудить, — откликается Баки мягко. — Я больше ни в чем не участвовал. Визг шин, страх, частящее дыхание запертых внутри машины людей.  — Правило номер два? — спрашивает Рейнор. Он наклоняет голову, отвечает вопросом на вопрос:  — Что за правило номер два?  — Никто не должен пострадать, — говорит Рейнор. — Это важно.  — Тогда почему это не правило номер один? — она смотрит прямо на него, и он отводит взгляд. — Я никому не причинил вреда, — ужас на лице. «Помнишь меня?» — Обещаю. Этвуд кричит, а он ломает мужчине запястье, давит кости металлическими пальцами. Он бьет локтем в лицо, и скула ломается с влажным треском.  — Как насчет правила номер три? — Баки молчит в ответ, и она закатывает глаза. — Весь смысл твоих действий заключается в выполнении третьего правила.  — Ты цинична, ты знаешь, док? — тянет он, и Баки-из-Бруклина, Баки-с-войны так много в этих словах. — Конечно, я выполнил правило номер три. «Я больше не Зимний Солдат, я Джеймс Баки Барнс, и вы часть моих попыток искупить свою вину». Он улыбается. Улыбался тогда — сенатору, и сейчас — Рейнор. Эти улыбки одинаково фальшивы. Это не искупление. Это месть.  — Значит, ты сделал все правильно, но это не спасло от кошмаров.  — Ну, как я уже сказал, у меня их нет, — парирует он. Рейнор чуть заметно вздыхает и опускает глаза.  — Смотри, — говорит она медленно и почти размеренно. Совершенно неубедительно. — Однажды тебе придется открыться и понять, что некоторые люди действительно хотят тебе помочь, и им можно доверять.  — Я доверяю людям. Он кривится. Он не может не кривиться, как не может никому доверять. Никому.  — Да? Дай мне свой телефон, — просит Рейнор. Легко просить, когда второй — не вправе отказать. Он не хочет быть здесь. Он не может — не быть. Он достает телефон из кармана и передает ей. Она листает, хмурясь:  — У тебя здесь нет и десяти номеров, — констатирует она. — О, и ты игнорировал сообщения от Сэма. Послушай, тебе надо больше общаться. Я единственный человек, с которым ты говорил за неделю. Это так грустно. О, он бы мог рассказать ей, что такое «грустно». Он бы мог так много ей рассказать. Он молчит.  — Ты один, — подытоживает Рейнор. — Тебе сто лет, у тебя нет ни истории, ни семьи… Стив.  — Вы сорвались на мне, док? — перебивает он, не желая думать, не желая вспоминать. — Потому что это действительно непрофессионально, знаешь? Когда ты начала? Кричать на клиентов… — она снова берет блокнот и ручку, он сдерживает улыбку. — О, блокнот. Круто, — слишком? Нет? Он отворачивается, выдыхает. Не передавить. Нельзя. — Слушай, дай мне перерыв. Я пытаюсь, ладно? Это не… — не миссия. Непривычно. Не знакомо. Нет куратора, нет Шури, и Стива тоже нет, нет ничего. — Это в новинку для меня, — говорит Баки, надеясь, что звучит проникновенно, а не отчаянно. — У меня не было времени разобраться с этим, понимаешь? У меня было немного… — боли. Страха. Надежды. Безысходности. Счастья. — Спокойствия в Ваканде. Но, помимо этого, я просто переходил от одного боя к другому девяносто лет. «Миссия, солдат». Он замолкает. Он молчит.  — Итак, теперь, когда ты перестал воевать, чего ты хочешь? — спрашивает она проникновенно ему в тон. Чтобы Стив был рядом. Жить. Надеяться. Не быть здесь. Иметь цель. Не видеть снов.  — Мира, — говорит он, только уголок рта презрительно дергается.  — Это бред собачий, — отвечает Рейнор уже не проникновенно и не спокойно.  — Ты ужасный психиатр.  — Я была отличным солдатом, — она смотрит прямо ему в глаза, и Баки хочет отвести взгляд. — Я видела много трупов, и я знаю, как это может на тебя повлиять. И, если ты один — это самый тихий личный Ад, и, Джеймс, из него очень трудно сбежать, — он молчит, и Рейнор продолжает, много мягче, и, черт, если он знает, манипуляция это или правда. — Слушай, я знаю, что ты через многое прошел. Но ты вернул себе разум, ты помилован. Я имею в виду, это же хорошо. Ты свободен, — заканчивает она почти нежно, и Баки едва сдерживает смех. Он свободен. Это условие его свободы, быть здесь, возвращаясь к началу. В его свободе слишком много условий и слишком мало свободы.  — Чего ради? — спрашивает Баки. Рейнор не отвечает. Баки улыбается и уходит. *** Он убеждает себя, что просто прогуливается. Убеждает, что не ищет его, но это сложно, сложнее с каждым днем. Он убил его сына. Он пытается искупить вину — в этот раз действительно пытается — но не знает, как. Отчего-то кажется, что три правила не помогут, что он нарушит два первых пытаясь соблюсти третье. «Привет, я больше не Зимний Солдат, я Джеймс Барнс, и я убил твоего сына». Раскрытие себя гражданскому — правило один нарушено. Причинить боль… как это может не причинить боль? Как он может искупить свою вину, не причиняя никому боли? Йори не знает, кто он. Йори не знает, зачем он. Наверное, именно поэтому Йори все еще говорит с ним, все еще обедает с ним, а Баки так остро ощущает все свои сто шесть лет и кивает, и шутит, и говорит в ответ.  — Взгляни, — Йори почти запихивает газету ему в лицо, — на этой неделе никто не смог преодолеть отметку в девяносто. Баки смотрит на страницу с эпитафиями и думает, что там остро не хватает его собственной. Джеймс Бьюкенен Барнс. Сын. Брат. Друг. Зимний солдат. Зимний-блядь-Солдат.  — Такие молодые, — ровно откликается он. — Как жаль. Йори фыркает. Йори думает, что это очередная шутка. Йори не знает, что он так и не научился шутить.  — Тебе следует пригласить ее на свидание, — говорит Йори, когда к ним обращается официантка, и назначает свидание за него, словно не заметив его отказа. Иногда Баки думает, что Йори знает, кто убил его сына. Иногда он думает, что Йори мстит — и это и есть его искупление. Но сны продолжают приходить. Он опрокидывает рюмку. Он точно знает, что скажет Йори, когда тот говорит про сына, но это все равно больно, это все равно сжимает сердце и заставляет жалеть, что он не может напиться, не может и сказать правду, не может даже молить о прощении. Не то время. Не то место. Как жаль. *** Свидание выходит дурацким совершенно, но он даже не удивляется. Он отстал от этого мира на добрую сотню лет, и эта девочка может быть сколь угодно милой — она просто не для него. Есть ли хоть кто-то для него? Хоть что-то? Ее слова звенят у него в голове. Нет слова для родителей, потерявших детей, нет слова. А их убийцам нет прощения, они не должны жить после той боли, которую причинили, но вот он, и он жив, и он ходит по этой земле, топчет ее ногами, несмотря на всю принесенную им боль, несмотря на пролитую им кровь. Порядок приходит через боль, он помнит, но какой порядок принесла смерть сына Йори. Не цель. Побочный ущерб. Худшее, что могло случится. Он идет к Йори прямо от нее, он почти решается сказать правду, но, когда Йори открывает дверь, Баки видит алтарь его сына, Баки смотрит на алтарь, и слова — все слова — застревают в горле. Он видел это лицо. Тогда и день назад. Он смотрел в это лицо и спускал курок, снова и снова, снова и снова. Он видит его смерть.  — Забыл, что задолжал тебе за ланч, — выдавливает он наконец, отдает Йори деньги и уходит, чтобы оказаться отсюда как можно дальше, чтобы избавиться от испуганного лица перед глазами, избавиться от грохота выстрела. Он пытается, блядь, он действительно пытается, но в итоге сидит и смотрит в свой — Стива — блокнот, на обведенную фамилию человека, чьего сына он убил. Он не может подобрать слов. Слова не существует. В его телефоне есть пять номеров: Шури, Сэм, Рейнор и государственный защитник, имя которого он так и не запомнил. Он смотрит на них невозможно долго, особенно на пятый, на тот, что никогда больше не ответит. Он почти жмет кнопку звонка, но усмехается болезненно, прикрывает глаза, прежде чем отложить телефон в сторону и улечься спать. Он даже не включает телевизор, не в этот раз. Баки ждет кошмаров. Баки хочет кошмаров. Баки не видит снов. Дело в том, что следующие дни оказываются хуже кошмаров. Он сидит перед телевизором и, Боже, он даже не может закрыть рот, он даже не может ни рыдать, ни смеяться, ни проклинать, он и говорить не может, он просто смотрит и… Блядь, боже, черт! Он думал, не может быть хуже. Он думал, что в череде белых и черных полос своей жизни наконец-то дошел до белой, но, кажется, зебра кончилась раньше, чем жизнь, и он просто попал в ее — зебры — жопу. Пацан на экране, невыносимо, отвратительно героичный, — это последняя капля. Он смотрит, как капитан-самозванец машет щитом и сравнивает себя со Стивом. Он думает, что это сон, ночной кошмар, но все его кошмары — это память, и этого не было в его памяти, этого не происходило. Это происходит. Баки думает, что это несправедливо. Баки пересматривает новости, Баки слушает речь конгрессмена. Про общество, про вдохновение, про символы и идеалы. Баки слушает, Баки смотрит, Баки ставит на паузу момент, где мерзкий пацан поднимает щит Стива. Баки перематывает назад и смотрит все снова. И снова. И снова. Да здравствует Капитан Америка. Он не хочет плакать. Он в ярости. Он хочет кричать, хочет что-то разбить. Ему не грустно. Он в ярости. Он хочет драться. Он хочет причинить кому-то боль.  — Я понимал его, — говорит пацан с экрана всей Америке и всему миру. — Стив Роджерс был мне как брат. Баки прикусывает губу и сжимает кулаки. «Теперь, когда ты перестал воевать, чего ты хочешь?» — снова и снова спрашивает Рейнор в его голове.  — Убивать, — отвечает Баки Барнс вслух и сжимает зубы. Убивать.