În pragul primăverii și al morții

      Ворочаться из стороны в сторону затратно по силам. Но стало так неожиданно душно.       Толща хлюпает от каждого телодвижения. Девушка бьётся несчастной рыбёшкой, выброшенной на берег. Пот стекает тонкими струйками, опутывает тело, размазывается при очередном повороте на бок. Кажется, что сходит с каждой клеточки кожи. Скапливается под телом. На раскалённый докрасна полуденным солнцем металлический берег причала. Рваное дыхание практически не слышится за шорохом, который она создаёт. Искать спасительный кусочек прохлады кажется невозможным. Дрыгаться от отвращения получается всё реже, запала не хватает. Лёжа на спине, вода не покрывает туловище. Едва ли касается отверстия ушной раковины. Мелкая лужа расходится преломляющимися лучами и дуговыми неровностями, крохотными волнами. Бинты мокнут с удивительной быстротой. Второй кожей липнут, как папье-маше. Руки хватаются за место, где до того был матрас. Пытается оттолкнуться и встать. Но остальное тело не слушается. Лежит неподвижно и обескровлено, как если бы трупы могли смотреть на всё, что происходит после так называемой формальной кончины. Расслабленная гримаса только и делает, что жадно вдыхает воздух. Предчувствует. И с хлопком желеобразной полумёртвой медузы, брошенной обратно в море, уходит вниз. Иначе почему, ни с того ни с сего, сосуд заполняется чем-то инородным: вода попадает внутрь вместе с шокированным вдохом. Дышать нечем. А вокруг поднялось месиво из мутно жёлтой пены, пузырей воздуха, вздымающихся в зарослях водорослей волос. На сколько вообще растянулась эта вскипяченная Чашка Петри.       Она пытается ухватиться за что-то по бокам, нащупать стенку лохани. Или наткнуться на руки того, кто топит её. Отдаляющийся свет тихой комнаты. Там никого не было. Мрачно и пусто.       В какой-то момент девушка без всяких подсказок понимает, что может двигаться. И начинает беспомощно барахтаться в этом пространстве, что не обладает ни концом, ни краем, ни элементарным определением дна и поверхности. На последнем издыхании. Пока не оказывается… вынесенной волной. Уже в самом прямом смысле данного слова. На сколько позволяет сказать видимое и ощущаемое.       Анка тут же выворачивает наизнанку всё, что попало внутрь за время головокружительного плавания в барабане этой стиральной машины. Скрученная и выжатая отрыгивает кроваво красную воду, образуя на песке цвета бетонной крошки тёмное пятно. Моментально впитывает влагу, образуя лёгкий пар. Хриплая отдышка поощряет её боли в ранее полыхающей голове. Эта земля точно такая же нагретая сейчас, даже на ладонях остаются красные ожоги. Взболтать этот коктейль Молотова, но не смешивать две негативные эмоции, на которые она даже не пожалуется. “Да за что же это…”       Впереди на фоне хмурого поднебесья, среди брошенных гнить на водном горизонте колонн кто-то уходит с прибрежья. Был здесь, но насмотрелся на этот мрачный упрощённый донельзя пейзаж, задумку маленького ребёнка, никогда не видевшего настоящего моря. Или всего раз в жизни видевшего красные предгрозовые облака, что возвёл это явление в абсолют, всем сердцем желая снова встретиться с этим как можно скорее.       Широкоплечая вытянутая фигура в светлом удаляется, будто сама вышла из воды. Сухой. Но вовремя ретировалась, до того как лицезреть что прибой смог вынести к ногам этот мусор.       - Стой. Подожди! … М-Мих…Миша ! - начинает очень неуверенно и тихо. Непонимающе. Не верится, что это не вопрос. Грохот со стороны не считается с воссоединением, заставляет окружение пойти рябью звуковой волны. Чуть ли не сбивает с ног, застав врасплох. С всплеском обрушивает в мелководье огромные глыбы ссыхающихся изваяний.       – Остановись! Сейчас же!       Уже приказной тон, подобно молнии в открытом море, играет злую шутку в этом стихийной откровенности. Громогласно повторяет за первым ударом неизвестного колокола, умоляет стоящего поодаль, сквозь измученное тело, которое, почему-то, перестало ощущать боль. Дольше пяти секунд – и ничего. И он действительно останавливается, повинуется приказу. Заложив руки за спину, будто во время прогулки. Обращается лицом к возжелавшей.       - Ну и что это такое? – его взъерошенные русые волосы чудно подрагивают на тёплом ветру, стоит тому склонить голову на бок. Он говорит здесь во много раз неразборчивее, с таким одолжением. Сонливостью маленького ребёнка или беззаботно влюблённого. Или это в ушах всё ещё звенит после гула. Но девушке большего и не нужно. Всё понимает, снимает с губ. Кладёт к себе в карман этот обточенный водой кусочек разноцветного стекла. Пропускает сквозь призму собственного понимания. Того, как хорошо она его знала и каким он остался для неё. Свободный от всего даже сейчас. Не успевает она опешить в полной мере под чарами знакомого голоса, как срывается с места и подбегает к нему. Грубо хватает за плечи, ещё не успев остановиться до конца. Сносит с места на один неполный шаг. Даже трудно сказать, не он ли это намеренно отшатнулся от удивления и непривычки. Держит так крепко, как только может. Потому что предплечья его самые что ни на есть осязаемые. Плотные и реальные. И смотрит в пустое лицо.       - …М-мн-мне. Я-я. – всё, что она только мечтала сказать оказывается на языке в единочасье. Путается и остаётся невнятным месивом.       - Что? Что же с тобой делать, а? – это шепчет всё та же вода позади. Океанический стон наводнённой пустоши. Множит звук. Тяжело вздыхает коптящим угольным закалом. На этом пустынном берегу безнадёжности. Она едва сдерживается, чтобы не зайтись приступом рыдания. Пальцы сжимают грубую ткань его одежды. Текстура, ощущаемая пальцами совершенно не та, что перед глазами.       - Ничего, какой же ты всё-таки глупый. Знал бы ты к-как… что нужно было хотя бы попрощаться, как следует! Ты знал, но сделал так, как всегда делаю Я, в самый неподходящий момент. Зачем повторяешь за мной!? Просто… – но осекается, потому что это даже не жалость, а самая настоящая злоба. Расслабляет оскалившееся лицо, незаметно поджимает губы, смачивая их. ”Просто замолчал. Это же даже не трусость. Это было так правильное решение с его стороны” - Как же я тебя понимаю.       Ласковое слово ранит её саму невероятно тонкой тетивой лука, небрежно натянутой собственными пальцами. Что тонкая капелька крови незаметно выступает на подушечке пальца. Смиренное и верное, как удар топором по шее приговорённого. Лёгкая рука рубит на выдохе с такой точностью. Любвеобильное чувство, оставшееся у полуоткрытого рта переслащенным чаем. Дыханием почвы.       - Знал что? О чём ты? – игриво выкашливает парень вместе со смешком. Как будто его оторвали от очень весёлого празднества жизни, он успел войти в раж, а тут пытаются затащить на похороны кого-то из родственников. На его собственные похороны. Под властью лёгкой хмельной забавы выводит молодую девчонку на лёгкие эмоции. На бледном лице молодого человека играет солнечный блик от зеркально чистой воды, что успела подобраться к ногам, зарыть их ласковым прикосновением в песок. Ещё немного и он невесомо пожмёт плечами в юношеском отторжении и уведёт за собой в пляс.       “О том, КАК здесь опасно. О том, что беда пришла не сразу. О том, что ты был свидетелем таких ужасных событий, о которых даже я ещё не знаю в полной мере. О том, что я тебя больше не увижу. О том…”       - Что я тебя прощаю. Ты наверняка делал всё правильно, иначе и быть не может… - она тихонько всхлипывает. Голова летит вниз. Вжимается в плечи и смотрит в ноги, прячет краснеющее уродуемое монструозной судорогой плача лицо. Воет почти по волчьи. Не в состоянии разжать пальцы и выпустить Михая из цепких когтей. – Прости, п-пожалуйста, прости, я сейчас.       Это даже не его лицо. Каким она помнит его из детства, каким он был на последнем свидании и … Так старательно пыталась выбросить это воспоминание из головы.       - Я пришла за тобой. Туда. Была рядом. И даже буду, обещаю, могу даже поклясться. Как мы хотели это сделать.       ”Рядом. На свалке. Среди металлолома”       Затвердевшая хватка постепенно немеющих рук всё ещё чуть потряхивает паренька, не до конца веря в то, что он может сейчас слушать эти причитания. Стоит крепко, как впаянный и не двигается. Будто бы Анка за всё это время перескочила его на две головы и состарилась, превратилась в ворчливую старуху. Пытается пристыдить юношу, у которого лишь ветер в голове, певчие птицы в волосах, по звезде в глазах и крылья за спиной.       - Вот как. – не открыл губ, но именно такие слова ожидает услышать она от собеседника. Обозлённое представление о действительности после последних прожитых дней. Как будто он сам медленно раздражается, меняет одну маску на другую, несвойственную его сияющему виду серьёзную и особенно отстранённую.       - Да, вот так! – язвительно передразнивает его на переизбытке эмоций. – Послушай, я верю в тебя, всё же, до последнего верю! Ты сделал это не просто так. Я просто не могу.       “В этом нет ни чьей вины: ни твоей, ни моей”       Ноги всё явнее закапывает в песок, по самые голени. Как будто теперь её слёзы заставляют море наполняться водой. Холодные слёзы падают каплями в кипящую воду, рассекают тонкую кромку тумана пепельного прибрежного мелководья, превращаясь в блестящие драгоценные камни. Небывалым чудом падают на прозрачное дно. Чувствуется такая ужасная тяжесть, будто на плечи девушки тоже кто-то с прилагаемым усилием давит.       - Ты не мог просто так сдаться! Это был бы не ты.       - Я знаю. Знаю… Спокойно. Иначе дыра ещё больше разорвётся и не заживёт.       - Это неважно. Я так сильно боюсь, постоянно, что т-ты даже представить себе не можешь! Постоянно боюсь, что уже устала. ТАК БОЮСЬ ОСТАТЬСЯ ОДНА! Знай это, да хоть сейчас, вот в последний момент, мне всё равно! Ты далеко. Может быть я скучаю. И знаю, думала о том, что хочу тебе сказать. Что если ЕЩЁ РАЗ ты попадёшься мне на глаза, проездом, по глупой случайности.       Уже неспроста вода омывает их настойчивым и неизбежным потопом, подстраиваясь под настроение. Как будто она изливается не словами, а чем-то ядовитым для этого места. Подпитка для этого моря. Наполненного скорбью. На его белоснежной рубашке прямо под её ладонями расширяются вишнёвые пятна.       - Если ты будешь так нервничать, то в тебе больше не проклюнутся цветы. Это же так красиво, так зачем же себя уродовать. – спокойным и умиротворённым тоном ведёт свою линию жених, пропуская мимо прогремевшее навзрыд признание.       -Какие… Х-хорошо, только прими, нет, согласись, прямо сейчас: даже несмотря на эту недосказанность я доверяю тебе, слышишь! И буду…       - Не спеши ты. Осторожно.       - Только почему ТЫ не бережёшь себя. Даже не для меня. - девушка последним шансом тянется кончиками пальцев к его лицу, хочет приложить ладонь к его щеке и почувствовать в ответ домашнюю ласку. В ответ только целостная непроницаемость. Стерильность и простота нагретой солнцем могильной плиты. По-прежнему улыбается одними лишь уголками губ, прячет ямочки на щеках, дразнит. Хотя откуда ему вообще знать. Было бы время посидеть и поговорить по душам.       Но сотни человеческих рук влекомые эпицентром всей этой панихиды и упадка проявляют силу. Рой плещущихся конечностей, нуждающийся в этом липком отчаянии. Какие-то целые, но есть и надкушенные, калеченные, переломанные самыми ужасными возможностями воображения, с коих стянули кожный покров. Девушка даже не успевает упасть на колени, как её тут же тащат со спины. Затягивают и топят в положении лёжа, срубленным под корень еловым стволом. Решительно обречённым взглядом смотрит сквозь мельтешащие блики, нереалистично пустую воду. В меру прозрачная жидкость темнеет от того, что подмешано в выходящем из неё воздухе. Её даже не стараются задушить. Противно трогают, оставляя отпечатки, тянут вниз, в чрево текучих печалей и утрат. Только и ждёт, вожделеет, чтобы суженый сдвинулся с места, прекратил быть таким безучастным, хладным как мертвец, приложит к её горлу любимые ею руки, закончит её страдания. Лишь бы только она прекратила его оплакивать. Чтобы не прерывала его покой. Потому что Стиксу чужда жалость. Она захлёстывает, подобно голодной аномалии, жадно заглатывает целиком. ”Давай…”.       Плотная тишина прорезается болезненным полым вскриком. Лопает пузырь ясных грёз и выпадает наружу, тело вздрагивает одним импульсом от потрясения, спасением кажется то, что глаза открыты и смотрят в нужную действительность, тут же тянется ладонями к лицу. Если это, конечно, не очередной виток сна, просыпается в холодном поту. Задевает грузное одеяло, укрывавшее её. Массивный плащ. Тот, что со стула и с плеч нынешнего начальника. Не успевает вытереть липкий слой с лица. Грубое рычащее посапывание, переходящее в надрывистый храп, уже даже нельзя списать на очередной приход яркого сновидения в бреду. Боковое зрение улавливает темнеющий бугор совсем близко. Медленно повернув голову, оказывается лицом к лицу с Лордом, лежащим на краю того же матраса. Рука заменяет подушку, как будто он задремал по вопиющей несправедливостью случайности. Может и не спит с недавних пор. Просто прикрыл глаза, пока, по непонятным причинам, нёс вахту. Ложбинка между светлыми бровями подёргивается от оживившегося источника шороха поблизости. Либо мир грёз тоже не жалует ему приятных картин, тоже держит в страхе и постоянном напряжении. Может он всего лишь глубоко погружён в свои мысли. Что даже женский крик совсем рядом не представляет особого повода для паники. Вопросы должны быть излишни, хотя бы потому, что это ОНА – гость его убежища. Занимает чужое спальное место и вторгается в личное пространство здесь именно Анка. Так близко, что охладевшие впалые щёки могут почувствовать или убедить себя, отдалённо представить теплеющее дыхание, как у тёплого мотора за работой. Девушка лежит неподвижно. Чем больше думает о том, что нужно дышать как можно тише, тем больше, по какой-то причине, нервничает, беспричинно задерживает дыхание, а из-за резкой головной боли громко выдыхает через нос. “Как дитя малое, честное слово. Что тут такого?”. Покончив с чем-то на той стороне зеркального мира, реальность просто так не оставит в покое. Эмоции, которые она принесла с собой, всё ещё держат внутри градус. Такой инициативы на вряд ли хватит, чтобы безрассудно пожертвовать моментом. Сделать то, чем побрезгал Михай, воспользоваться ситуацией, взять над ней верх и хладнокровно попытаться оседлать. Насильственно взять судьбу за горло по принципу “око за око”. Держать до тех пор, пока она не перестанет буйствовать, получить ещё пару затрещин, но ощутить себя безрассудно сильной. Властной хоть над чем-то. Она не замечает, как пододвигается всё ближе. Рогатые лбы грозятся столкнуться в нелепом по своей мизерности касании. Ярость томится затушенными угольями сырого утра. Зловонно дымят в процессе отрицания собственной вины, ведь “Я видела, что он делал. Иначе и быть не может”.       Ни головного убора, ни очков. Насколько может быть утомлён человек, чтобы потерять прежнюю бдительность, старательно выстраиваемый образ непроницаемости, сплошного устрашающего намерения. Даже в полудрёме … исполосованные грубыми рубцами, неравномерно прокопченные смуглостью черты не успевают разгладиться. Бурлит под опущенными веками с сожжёнными ресницами какая-то дилемма. Даже в этом кратковременном утешении. Сознание, окутанное невидимой тревогой. Будто незадолго до того, как прилечь, упорно за кем-то гнался. И продолжает свою погоню даже на той стороне сознания, подобно старому охотничьему псу. Такое человеческое лицо. Одеяло из предложенной вещи прямо под носом пахнет туманами. Ядрёной малярной краской и гарью. Даже соблюдая дистанцию думается не легче. “Как до этого дошло?”. Рукава плаща девушка осторожно подбирает под себя, чтобы ничего не было лишним. Не отрываясь, смотрит и запоминает тот факт, что за маской жестокости всегда стоит человек. Кошмар лежит прямо перед ней. Его невозможно “победить”, как невозможно осветить всё на этой земле. Можно ли хотя бы предположить, что Матерь Миранда была той, что пыталась, притом создала лишь больше проблем, больше теней. Пришила к пяткам каждому по тёмной судьбе. Если верить тому, что удалось узнать.       Рисует этот не самый полный портрет у себя в памяти: то, как тёплые лучи настольной лампы заходят где-то там, за его широкой спиной. В полутьме лицо бугристое, покрытое колкой щетиной. Губы высохли. Но это скопление тьмы издалека ощущается таким живым. Как и всё живое, как плоть и кровь, интуитивно предполагает вариант с внутренней мягкостью. Мирно дремлет, преграждая возможность выхода - возвращения к глубокой как море ненависти.       С огромным усилием блаженно переворачивается на бок, чтобы удобнее было продолжить игру в сентиментальность. Это кажется ей самым, что ни на есть, бесполезным выбором. “Лучше бы…” всегда звучит укоризненно правильнее. Как будто речь идёт о двух диаметрально противоположных людях из которых ей приходится выбирать.        - Что, понравился? – неожиданно тихо говорит выходя из прежнего состояния, не спешит открывать глаза. Фраза вплетается в плотную пелену дрёмы, удивляет уколом иголки о пальцы. Обманчиво берёт врасплох где-то под оболочкой. Даже голос, от чего-то, кажется на удивление мягким, непредвзятым. Всё заставляет девушку моментально среагировать, чуть одёрнуться.       - Извините? – лежащей напротив требуется лишь полноценные пару секунд, чтобы стряхнуть с себя побочный эффект отдыха. Болезнь ещё не покинула её тела, только явственнее отразилась на щеках пятнистым румянцем. Причиной чему уж точно не жар. Затормозила, до сих пор колеблется, старается выкрутить рычаги своих способностей на максимум. Что-то опасное может произойти. Но не отворачивается.       - Извиняю. Говорю, понравилось тебе, на высоте птичьего полёта? – спокойно повторяется вопрос. Едва заметно приподнимает веки и усмехается. Досматривает что-то в поверхности матраса. Не успевает получить ответ на поставленный вопрос, как лениво потягивается со всей натугой, вытягивается во весь рост вместе с грязными ботинками, скрипит и щурится. Образует новые мимические складки на открытом лице, как на ткани. И поспешно садится. Спиной к зрительнице.       - Нет. – коротко и понятно. Большего и не может предложить. Удачная подмена вопроса доходит до неё только после прямолинейного ответа.       - Тут не поверю. Тогда почему то ты даже во сне умудряешься найти себе проблем на задницу. Я не прав?       – Может быть. Я резко проснулась – ничего и не вспомню. Она прекрасно помнит каждую мелочь. Каждое слово. Прокручивая одну и ту же сцену, понимает, что это было не совсем похоже на близкого её памяти Михая . Не все реплики укладываются в контекст. “Что это ещё за расспросы такие? На что намёк?”       - Судя по всему, снова пыталась играть в догонялки с кем-то из тех самых. Удивительное будет зрелище, если к следующему этапу операции твои ноги заживут своей собственной жизнью и пустятся бежать куда придётся. Так понимаю – не в первой. Уморительно закончится и уже тогда точно ни чем не удивишь.       “Всего лишь курица из десятка. Если ей отрубить голову, то та продолжит носиться по двору. До поры до времени”.       - Ходила во сне? – “Быть не может, я проснулась там же где и уснула. ”       - Бери выше: кричала что-то несвязное, бросалась на ещё живых людей, истерила. Ух и опасно оставлять тебя. – он лениво загибает пальцы, с большим одолжением, голос явно преувеличивает всю историю происходящего. Как будто это вообще не то, о чём стоит думать сейчас, что это и без всего прочего не входит в его обязанности. Глядя на широкую тёмную сгорбившуюся спину даже думать, не хочется или просто не можется. Мыслям трудно двигаться в изнеможении, словно кровь давно свернулась внутривенно, движется по организму тяжёлыми железнодорожными составами и грохочет как тот разрушившийся мост. Одной рукой всё же проводит по лицу, протирает уголки глаз, чтобы прийти в себя. Замечает, что затылок поворачивается, позволяет длинноволосому мужчине заглянуть через плечо, одним глазом убедиться в том, что собеседница снова не провалилась в беспамятство или не прожжёт в нём взглядом дырку.       Это обезоруживает. Помутнённый фокус хватается за это если не моментально, то лишь быстро обращает внимание. С тонкого прищура почти не разобрать цвета. Только плещущийся полнотой отблеск и разрез. Оставляет свежий и яркий отпечаток. Неизгладимый и въедливый.       - Что, совсем ничего не разобрать? Вам даже не было любопытно? – всё снова сходится к издёвкам в перекрёстном огне, потому просто необходимо выжать как можно больше. “Несвязное – не значит неразборчивое. Конечно, когда люди говорят сами с собой это кажется странным. Не поймёшь же контекст, если не увидишь сам. Но всё же”.       - Это не психлечебница. Постоянно ловить материал изначально не входило в мои планы, но как видишь – на войне все средства хороши. Тебя достаточно было вернуть в кровать. Значит и такие форс мажорные ситуации нужно было учесть.       При упоминании “войны” интонация заметно сгущается. Тёмная решимость поднимает Лорда на ноги. Мысль о светлой радужке непредсказуемо молодого взгляда в обрамлении утомлённости не даёт покоя. Она с лёгким раздражением смотрит за тем, как безошибочным движением он надевает тёмные линзы очков, занавешивает уязвимые места.       “Значит всё, что я чувствовала… Я вскочила и … Столкнулась? Как много из этого я отобразила? Сколько я произнесла вслух и кому? Что именно? Как долго я так простояла? Как много он слышал?”       - Просто кошмар, скорее всего. Один сплошной, непрекращающийся. Толстой кистью обильно смоченной в чёрной краске проходится поперёк картины. Почему так неловко и стыдно.       – Вполне может быть. Беседа сходит на нет, становится чёткими рублеными ходовыми фразами. Всем появляется что скрывать. Все в комнате сидят со своими картами на руках. Как будто бы под впечатлением. Каждый под своим. Отпечатком, который заставляет прятаться, переходить в отступление. Все кто был в этой ситуации в той или иной мере оторвали по куску.        - Вот. – Мужчина подаёт ей металлическую тарелку с содержимым, которая, скорее всего и дымилась на столе. Во второй руке – таблетка. Анка на удивление уверенно протягивает трясущиеся руки и перенимает предлагаемое. - Давай-давай, возвращайся. Раз уж там было несладко.       С этими словами прямо перед носом раздаётся шершавое подобие щелчка пальцев в перчатках.        - M-mulțumită (Благодарю) …Спасибо.       Мясные консервы. Разбавленные кипятком, но на данный момент – просто тёплой водой. Мутный “суп” из подручных материалов похож скорее на похлёбку из грязной воды после стирки мясницкого фартука. Это лучше, чем ничего. Даже полу атрофировавшийся желудок даёт на то подтверждение. Наличие хоть какого-то крошечного аппетита или здравого смысла откликается урчанием и тянущей болью, вселяет надежду и пугает. Болезни есть куда прогрессировать. Ещё какое-то время крутить таблетку перед глазами – всё равно что зёрнышко граната – не вариант. Всё в её руках. Никогда бы не положилась в подобном на незнакомцев. Но выбор медикаментов должен же быть на чём-то основан. “Значит наблюдал. Но её можно спрятать под матрасом. Не знаю, что это, но обычно для нужного эффекта нужно принимать лекарства неоднократно. Один раз можно и пропустить”. Пока он пытается закурить.       - Кто ж знал, что это займёт так много времени. Это тебя тоже касается.       - А где все остальные люди? – говорит девушка, с опаской глядя на грязную рябь в тарелке. Никто не настаивает, поэтому из случая можно почерпнуть вольности. Приступить к еде как она сама посчитает нужным. Он какое-то время стоял, уперевшись руками в стол, над чем-то тревожащим, заставляющим перебирать струны раздражения в голосе. Пожёвывает закушенный край папиросы, небрежно просыпая контрастно белеющие крошки скуренного до безжизненности табака.       - Нашла что спросить.        - Вы задумались. Не затрудняет постоянно работать в одиночку?        - К твоему сведению, здесь всегда был какая-никакая, а деятельность, по больше того, чем ты вообще успела прожить. Начиная где-то с недр, с шахт. Всегда кто-то крутился, кто-то умирал. Тут всё и так засрано если не копотью, то чьей-то кровью. Процесс должен идти даже в такие времена. Несмотря ни на что.       - Угольная шахта на костях, да. Но я конкретно о живых людях. Интересно, как они потом сшивают себя по кускам. Удобно крутиться здесь даже после смерти.       - Не борзей, mein Schatz! Мне нет дела где бы они хотели гнить после того, как откинутся. Есть ли у них на это время, куда они собирались, удобно ли было их трупной оболочке. Молчание – знак согласия. Давай так, ничего не мешает воспринять твой комментарий как оскорбление. И не только личное. Со жмуриками я ещё не на такой дружеской ноге, благослови Матерь это ебучее семейство с его делами.       - Тогда можно уточнить, как у вас дошли руки до работы над телом Михая? Даже так: здесь не осталось никого живого кроме вас.       - Видишь ли, селяне назовут это сверхъестественным. Проклятьем каким-нибудь. Место, откуда никто не возвращается, это ты хочешь сказать? Что есть ТОЛЬКО умышленно плохое, которое всех и забирает. Так вот что Я тебе скажу. Ты же хотела понимать, если я посчитаю нужным. Чтобы потом больше не было таких тупых вопросов с нихуя. Есть такая штука как естественный отбор.       - Но здесь вполне возможно было работать и даже жить. Спокойно держаться. Или как минимум попробовать вернуться, пока это было возможно.       - О, это ты так думаешь! Ты одна. Да ещё и девка. Легко жить, когда знаешь от чего или кого зависит твоя несчастная жизнь. Ладно, ты можешь, конечно, пойти баш на баш с собой, но я уже предупреждал. Как вы жили там, представляю: мыслите одинаково, одним организмом. - Пока Лорд говорил то, что считает нужным донести, трение между его вниманием и плоскими бумажными материалами вылилось в буйное и радикальное решение - с надрывом проводит красным маркером по каким-то бумагам. Беспощадно перечёркивает дважды и беспокойно делает выдох вместе с паузой в своей мысли. - А самые сильные из вас что? Отделяются от таких раздражителей, каким, скажем, ты и являешься, у них появляется второе дыхание. И это даёт реакцию. Сколько человек успело съесть, предположим, своих родных. Просто потому что из-за “непонятной болезни” превратилось в мутантов. Поднялась паника?       - Сначала это было очень тайно. Это не в новинку, терять кого-то, но узнала я об этом моменте не сразу. Это просто уже из разряда “неправильной” смерти. Человек уходит раньше положенного срока, да ещё и с такими … последствиями.       - Вот и я о том же. Без обид. Рабочая схема как при обычной простуде так и при чуме. Отработанная тактика. Иначе паника распространяется с сумасшедшей скоростью. И … - он защёлкивает крышку спиртового маркера большим пальцем, как кнопку, которая вот-вот приведёт что-то в действие. – Происходит сбой. Самоуничтожение системы это дело времени. Об этих живых людях ты хотела услышать?       “Значит ли это, что его убили свои же. Коллеги по цеху, такие же выходцы из деревни. Или… Мутант, который рылся в мусорной яме был больше похож на человека, чем на машину. Что-то такое могло напугать кого угодно, особенно годом ранее. А дальше воздух придаёт огню силы”.       - Да. Это говорит мне о многом. Что даже, как говорят, облегчает. Теперь можно подумать и о дальнейшем курсе работы.       - Попридержи коней.       “Ценой чего вообще? Что ещё должно кануть в лете, утонуть в этом помноженном в сотни раз море скорби, чтобы что-то произошло? Оправдания больше ничего не дадут, поэтому остаётся только идти вперёд и смотреть, что будет”. Начинает в первую очередь сглотнув ком в горле.       - Нет, послушайте, Лорд Гейзенберг. Вы ведь можете продолжить это своего рода исследование здесь.       Он одним ёрзающим, режущим по ушам скрежетом, подсаживается ближе, от чего девушка непроизвольно кривится. Личико скукоживается, ощетинивается подобно волчонку, отбившемуся от стаи, но готового при любой возможности укусить обидчика. Сколько бы ни понадобилось для этого прыти и силы.       - Ещё не раздуплилась ото сна что ли? Сейчас ты ПРЕКРАСНО осознаёшь, с кем разговариваешь. Здесь я отдаю распоряжения и принимаю решения. Поняла меня? – проговаривает сквозь стиснутые зубы мужчина, достаточно чётко. Передаёт этот импульс через такой же рык. Надеясь, что на понятном ей языке. Потому что он запросто может сбить её с ног, а затем одними лишь пожеланием и волей свернуть шею. Что и ощущалось, казалось бы, на волоске от действительности. – Eine rücksichtslose Tat – самый простой и потому скотский выбор, если ты не успела этого понять. Считай, что ты уже лежишь в собственной крови и прочих гадостях и радостях жизни, в ногах у того, кто взял тебя на эмоциях с потрохами. Но! Что насчёт того, чтобы попробовать снова? Вот как тебя…       Ему потребовалось только щёлкнуть пальцами, как ответ не заставил себя ждать.       - Анна.       “Меня так ещё не звали. Ему же это было нужно?”       Он одобрительно хмыкнул, сжато кивнул, для большего эффекта, убеждаясь в подлинности услышанного. Не повторяет, как бы мысленно прожёвывая имя, если бы у него был хоть какой-то вкус. Приподняв руку над плечом видно, что прикладывается некоторое невидимое глазу усилие. Вместо того, чтобы повернуться к столу, он терпеливо ждёт. Пока что-то произойдёт. И действительно, в это время металлическая ложка скользит по поверхности, рассекая белеющую гладь, тусклым отблеском подаёт сигнальный огонь. Только вот у самого края не падает вниз, а отрывается от деревянной поверхности. Лёгко подрывается вверх. Вместо того, чтобы попасть в руку, как это задумывалось – сталкивается со спиной сидящего. А точнее врезается в голову. И прилипает к затылку.        - ДА ЧТОБ ТЕБЯ! – неудавшийся трюк, который должен был произвести впечатление на этом не заканчивается. Потому что следом за ложкой из рук девушки грозится вырваться тарелка. Благо не так настойчиво как механизм у неё в груди. Она пригибается, сворачивается в клубок, прижимая к себе колени, и наблюдает за тем, как мужчина оттягивает от вставших дыбом волос столовый прибор, как крутит головой в поисках чего ещё съезжающего со своего места в этой узкой комнате. Как живо встаёт со своего места, чтобы подпереть большую установку на полке, опасаясь, как далеко тот может проехать до источника притяжения. Не прекращая чертыхаться себе под нос. Интересно, также ли он относился к происходящему во время бунта? Что очередное проклятье буквально оказывается услышанным, не заставив долго ждать. Со свистом взрывает единственную лампочку. Шуршащим множеством потоком на бумаги сыплются осколки. Не видно почти ничего дальше собственного носа. Тяжесть в лёгких как рукой снимает разорвавшийся цоколь, выбивает ей в душе напряжением пробки. Девушка выдыхает. Щекочущее чувство где-то на стенке горла заставляет её запыхтеть, закашлять.       И тонкий голос прорезает на смех. Очень скромный, приглушенный собственным локтём, но искренний девичий хохот. Будто она нечаянно проглотила смешинку вместе с пылью. Становится так опасно хорошо, что даже не верится. Хотелось убедиться, что во всём этом мраке её не вычислят. Стоит ей собраться, сведя паралич улыбки к минимуму, обратиться в пустоту, как замечает тонкий свет зажигалки. Градиентом разбавляет плотный воздух, наполненный запахом гари. Вместо того, чтобы уйти за новой лампочкой он подтянулся ближе, освещая тот радиус, которого будет достаточно для видимости собеседника. Отблеском в приспущенных очках, которые силуэт придерживал пальцами, чтобы в любой момент надеть обратно. Или же лишь от удивления. В этой бессрочной яме, тьме на дне катакомб застыли в мгновении. Как найденная в чаще леса упавшая с неба звезда. Как самка оленя, что выбежала на большую дорогу и увидела свет фар. Поэтому Анка выходит из оцепенение нейтральным действием. Отрывает взгляд от его неосознанной до неопрятности улыбки одними губами, больше похожей на немой вопрос. Кладёт таблетку в рот и запивает парой глотков содержимого из тарелки, полной золотистой стружки волн, пока ей сопутствует свет.