În pragul primăverii și al morții

      То, чего действительно следовало ожидать в ближайшее время – что единственная дверь откроется. Что разразятся ревущим скрипом старые петли. Что в это убежище вольётся иное, коридорное свечение. Тут нечто большее, чем просто грубое слово “страх”. И всё начнётся с начала, по проложенному тернистому пути. Те же взгляды и колкости, изощрённая дикость в порциях ограниченной анатомически боли. Непредсказуемость делает азарту такую заоблачную цену, что награда за бесцельные гляделки с металлической поверхностью обещает покрыть все издержки. С непривычки, закрутить кран крепко оказалось невозможным. Вода продолжает долбить капелью в раковину, капля за каплей по шершавой поверхности древнейшего трескающегося акрила, акустикой в уши, вместо тиканья часов. Будь сейчас снаружи гроза, а это место чудесным образом оказалось горницей отчего дома, то капли барабанили бы по черепице куда угрожающе, рассеянным шумом. Водой куда более ласковой в своей жестокости, не предназначенной для казни, что будет бить в одну единственную точку на макушке. За этими равномерными всплесками только кажется, что ничего не слышно. Да и грозовое облако ещё далеко. Казалось бы, невелика преграда, но окружение по-прежнему остаётся глухо. Вспоминается какой грохот царит там, “снаружи”, в других уголках, а точнее по всей фабрике в целом. Кипит непрекращающаяся работа самоходных агрегатов – железо поёт. Среди движения трудно было почувствовать себя лишней. Так или иначе ощущался ход времени, чувствовались изменения, в них была та сила. Не то что в этом надёжно зарытом отростке в виде бункера. Сидя точным образом посередине, девушка следит, как сдвигается створка. Идеально в своей нелепости Анка окружена рамкой из имеющегося интерьерного бардака. Со стороны любого случайно вошедшего эта композиционная правильность может напомнить обложку дешёвого романа о похищении, где корень всех зол неизменно кроется в детской травме. Но по настоящему бредовы лишь те глубинные соображения, что обычно спрашивают “кто это может быть?”. Реакция, срабатывающая прежде чем увидеть перед собой кого-то до сели незнакомого.       Владыка проходит в комнату доведённым до автоматизма широким шагом. Переступает невидимый порог, прямо в засыхающий грязевой отпечаток, оставленный незадолго собственной же подошвой, растирая полученную пыль по холодному полу с характерным хрустом. В едва заметно ссутулившемся силуэте ещё секунду билось утомление, ощутимая в моменте усталость. Но тут же выскальзывает холодношкурым змеем из оторопелых девичьих рук, стоит двери с громом закрыться – тут же выпрямляется, будто проход был несколько мал для его роста. Ничуть. Это неправда.       - Сидеть. – одним длительным и пристальным взглядом он хватается за окружение сходу: оценивает освещённое рабочее место. Такое чувство, что девушки физически здесь даже и нет. Не смотрит на неё. Или смотрит, но делает вид, что не обращает внимания, что есть дела куда более важные, что не видит. От неё остаются только глаза и мысли, в остальном она такая же вещь. Более ходовая, менее податливая, может быть чуть более вредоносная, но всё-таки вещь. Она почти не шевелится, чтобы не разрушить это заклинание, нанесённое единственным пропущенным словом с его стороны.       Пальцы дрессировщика ловко открывают перемятую пачку сигар. Но не подносят никотин к губам. Подытоживающе откладывают одну папиросу рядом на столешницу, и владелец делает дополнительный плавный шаг, как сквозь ту же утекающую воду, дополнительное телодвижение во всём протяжном ритуале. Уверенность нравится людям, нравится и самой Анке. Подача же была увлекательной. Это другая раскованность. Иного рода. Опускается на корточки аккурат напротив подопытной и как будто вслепую принимается ощупывать её. На наличие неровностей, шершавостей. Как уже проверенную пачку сигарет. Как ощупывал сквозь линзы уже до боли в глазах знакомый стол. Сейчас проверяет целостность бандажа. Подтягивает некоторые бинты, что вероятнее всего могли спасть.       - Это я включила свет, чтобы знать где нахожусь. – голос крехтит и ломается, вздрагивает вместе со всем телом при очередном соприкосновении. Опыт постоянного бездействия, как в операционной, играет с ней злую шутку, и потому она подсаживается ближе, к краю, чтобы тело не пришлось пододвигать силой.        Там был подписан неформальный договор, под стать самой девушке, её пустым карманам и проклятвственной бесхарактерности.       Его губы оставались слегка приоткрытыми всё то время, что методично шла диагностика, единственным показателем внимания на непроницаемой картинке. Занят, что не контролирует мимические мышцы. Не говоря уже о том, как трудно определить куда именно устремлён его взгляд в данную секунду, когда тёмные стёкла всегда застают смотрящего врасплох. Почти тряпичное девичье запястье напрягается до судороги, когда мужчина принимается ловить и высчитывать пульс. Одобрительно покачивает головой.       - И как успехи? – похоже больше на издёвку, серьёзно произносится в угрюмых, низких тонах. “Дура, это просто очевидно”. Сейчас она скорее замолчит, самоутвердив при этом оппонента. Вполне в духе прославления неоспоримого авторитета божества. Как это было удобнее и проще сделать.       - Могу только догадываться и всё равно буду не права.        То, что репутация Матери Миранды в её глазах теперь зияет сквозными дырами, не означает, что на смену не может прийти другой авторитет. Крепкая рука управляющего, ведущего её за узду куда вздумается его “высшему” и “безусловно благому” замыслу. Внутри каждого всё не так просто, а внутри одного из избранных – тем более. В ответ только предвзятое мычание. Разводить пламя на мокрых углях – задача не из простых. Прежде чем продолжить, стоит сглотнуть слюну.       – Потому что всё другое. Это тоже такая работа. И она выглядит впе…       - Уболтаться у тебя не получится, хоть усрись. Имею представление о том, на что вы способны.       - То, что в-вы уже рассказали, я всё понимаю. Могу себе это представить, постараться понять, если вы скажете сделать именно так. Во что мы всё-таки сильно верили - не в этом дело. Мы не заслужили того, чтобы ввязаться в её идеи. Никто, и не берусь говорить за вас, Владык. Услышать это от одного из них – звучит как ещё больший бред. Готова поклясться.       В её глазах была такая неподдельная осознанность. Не отдавая себе отчёта наклоняется вперёд. Смотрит так, как люди, знающие что-то “полезное” и действительно применяющие это знание на практике.       - Как, бестолковая скотина, ТЫ можешь это понять? Сколько можно…       - Я закончила. – В голосе слышится, что девушка сомневается в себе. Сомневается в сказанном и в том, что постоянно не укладывается в скудный регламент. Всё-таки она мыслит и говорит это едва улыбаясь. Улыбается одними глазами напрямую, от чего самой же становится нехорошо, начинает тошнить, уголки губ подрагивают от этой твёрдой точки, как после отдачи. Может показаться, что корпус сгибает, как от действия психотропных веществ, перегоняемых трав и благовоний. Запах травы в ноздрях, солнечным ударом по голове, что в отражении напротив играют зайчики, блестят звёздочки.       Она всё ещё не отошла от потрясения, не готова к тому, чтобы дать отпор в очередной шахматной партии. Достаточно просто встать со своего места, сдав позиции, позорно посмотреть себе в ноги, услышать смешок более опытного противника и примирительно скрыться с глаз. Ей это всё так надоело. Да только некуда. Как будто бы ей было ещё что сказать, но получается только вовремя остановиться, чтобы не покатиться кубарем с горы – куда разумнее.       Отвлёкшись от самопереваривания, удаётся заметить, как черты сидящего напротив едва заметно расслабляются, как будто до этого мужчина с каждой каплей и с каждой секундой присутствия в этой комнате посторонней закипал и хмурился, что вероятнее всего. Удивительная способность которую она ощутила только сейчас, которая кажется невероятным открытием. Внимательность же вознаграждена нескрываемой, но по-прежнему ухмылкой. Кислой, скомканной и исстари уставшей, но почему-то притягивающей.       Лорд небрежно стряхивает с себя плащ, как будто именно сейчас предмет одежды стал сковывать. Поднимается с единственной целью – за сигаретой, спонтанным вознаграждением, оставленным до более затратного, по нервам, случая. Элемент верхней одежды скидывается ко всему прочему в кучу, также на спинку стула. И только затем, уже усевшись, оперев локти на широко расставленные ноги, блаженно закуривает.       - Чёрт возьми, вы ТАКИЕ разговорчивые, когда дело доходит до этой крылатой заразы. – претензия прерывается гавкающим кашлем – Какое… несчастье. Значит что, ты хочешь сказать, бежишь с тонущего корабля, а? И решение приняла вот так, сходу, даже не стыдно тебе?       Вопрос звучит как щелчок открывшейся замочной скважины, от чего девушка приподнимает голову и удивлённо округляет глаза. Удивительным образом оставаясь в той же манере, в рамках одного запугивающего состояния – даже не прикоснулся к ключу, не шелохнулся в ответ на прилагаемые усилия с обратной стороны. Эта раскованность подобна демонстрации, вселению страха: он напряжён каждой клеточкой тела. Всё в его распоряжении, что само по себе вселяет тревогу, потому что божество, как и бескрайний простор полей, смотрит тысячей глаз. Тяжело быть везде одновременно. Но стоит задеть хоть одну паутинку, как все остальные связи зажмут как капкан. Если не в цепи, то в состояние овоща. Ничего не мешает поставить точку на эксперименте.       Он сидит напротив и курит куда-то в пол, дым стремится вверх, подобно спадающим на лицо седым прядям волос. Очки чуть съехали к пухлому кончику носа, от чего проглядывают такие же посветлевшие брови и сосредоточенно опущенные веки. Расстояние от матраса до стула помогает сберегать границы разумного. Удобно, чтобы держать на цепи и вовремя сдавить. Ближе она уже не подсаживается. Сам вопрос уже сглаживает углы. Похоже, что мужчина сталкивался с этим раньше, говорит не в первый раз одну и ту же фразу или его утомил некогда произошедший случай с похожим окрасом. Или это он о себе.       - Да. Вы умеете убедить. Если я всё правильно понимаю и прошу, чтобы вы меня исправили. Я действительно принимаю это, что достаточно. Нет, не ТАК ЖЕ, не подумайте. Вашим словам, как словам Лорда. Прислушиваюсь … или пока пытаюсь. Разве в этом не будет нужной силы?       - Это выходит: ты спокойно пойдёшь и расшибёшься, если я, КАК ЛОРД, прикажу тебе спрыгнуть с высоты. Шутки ради, предположим, или в пьяном угаре.       - Преувеличиваете,… Владыка. Иначе зачем- зачем вам нужен живой человек, как механизм. Тут полно всякого иного рода людей.       - Тогда о какой СИЛЕ ты пытаешься мне задвигать? Он знает свои планы куда лучше, так что подловить на подобном не получится. Ещё один промах и можно считать, что время было потрачено зря, её так и предъявят. Интересно, что догорит раньше: сигара или его терпение?       - Я правда не имею понятия. Лорд поднимает голову и неожиданно выдыхает поток дыма ей прямо в лицо, заставляя раскашляться, замахать руками, прикрыть слезящиеся глаза. Наверное, чтобы не таращилась.       - В этом и суть!       - … Суть… в управлении!... В контроле! - “Может быть”. Анка не опускает руки, а только поднимает их выше над головой. Глаза всё ещё не перестали слезиться, от чего на, действительно, жалком лице, как на керамической кукольной маске плаксивой игрушки, смотрит пара гневных надтреснутых и исцарапанных стекляшек. Огонёк внутри стеклянной банки. Она часто моргает и не перестаёт смотреть в лицо, на него, даже сквозь эти помехи, вспоминает пожар в доме Луизы. За пламенем всегда есть тёмные места. Всегда, аксиомой, создаётся тень от огня, как и от этих воспоминаний. Тяжело произнести хоть словом больше, тут же наступает удушье: кашель разрывает швы, колышет тяжёлые инородные детали. Она хрипит с тем же звуком, что и ржавые петли двери, для неё это своего рода пытка. Осторожно вбирает в себя воздух через нос, выдыхает боль с привкусом крови сквозь сухой рот. Ей не отвечают, ожидая продолжения.       - Я - пустая. Можете обыскать ещё раз. Я пустая и живая. Крупные пальцы свободной руки потирают заросший подбородок. Девушка почти что в такт шмыгает носом, в судорожной одышке посреди очередного акта молчания. Красноречиво держит руки так, чтобы их видели. Искривлённая, с покрытыми блестящей солью щеками, держит руки над головой, как будто на ладонях имеется ещё одна пара зрячих глаз.       - Пожалуйста. – девушка добавляет почти что шёпотом. Так тихо, что похоже на вымышленный шорох пока что неподвижных листов бумаги на столе. Похоже на шорох деревянных колёс по сухой земле. Спицы не проходят и единого полного оборота. “Защитите меня, прошу. Сохраните”       - В контроле и управлении, … Ради всего святого, говори нормально, без всех этих прелюдий, если хочешь, чтобы тебя понимали.       - Хорошо: я ничего не брала. Я думала, мы договорились, что вы можете делать со мной что захотите. Это ваше дело, похоже, что очень важное, значит, вас не устроила бы моя попытка покончить с собой.       Мысль описывает окружность и замыкает её, кусает сама себя за хвост.       - Но я могу знать и больше, если вы посчитаете нужным. Хуже не будет, если у вас будет полный контроль над ситуацией. Надо мной, по большей части. Всё, что я могу – это делать всё правильно. Потому что я уверена в том, что смогу устроить свою жизнь сама, принимать решения, выбирать. Я по-прежнему контролирую себя лучше, чем кто-либо другой. И доверяю эту возможность вам, самолично, из рук в руки. От чего-то из услышанного даже собеседнику становится тяжело дышать, что тот брезгливо тушит сигару. О бедро сидящей напротив, хоть и сквозь плотную ткань, что аналогия с пожаром становится только более явственной, ощутимой, переживаемой заново. Тонкие девичьи пальцы сжимаются в кулаки, секундный поджог сначала кажется искрой, но тепло быстро переходит в жар. Хищная мигрень, ни с того ни с сего, пронизывает череп цыганской иглой. Запах жжёной шерсти коптящими нотками чувствуется среди устоявшегося табачного облака, на женском теле отпечатывается новое, хоть и лёгкое, увечие. Ожог небольшой, потому как основной удар взяла на себя юбка. Всё равно, что по чистой случайности обжечься о чугунную сковородку и тут же одёрнуться. Вот только сейчас она открыто игнорирует, старается, сквозь редкие слезинки на блестящих бусинах глаз прожигает идентичную дырку у него на переносице.       - Не интересует. Пока что. – при этих словах отбрасывает окончательно затушенный и насильно выпотрошенный окурок куда-то в темноту угла и отворачивается, обращается корпусом к столу. Поигрывает в искривленной хмурой гримасе, ранее приподнятый, уголок губ при единой мысли о потраченных силах и времени, ресурсах, что могли быть потраченными на кропотливую, но всё же работу. Кажется, что ВСЁ выводит его на раздражение: начиная от проблемной фанатички и заканчивая незакрученным до конца краном. - Пустые слова должны подкрепляться действиями, ЭТО ты понимаешь?       Он тут же берёт с полки какую-то тяжёлую установку, похожую на одну из десятков запчастей внутренностей автомобиля. Стоит привыкнуть и понять, что это тоже орган, только без формалиновой ванны, никакой консервации. Боковым зрением улавливается копошение, как девушка со всей скопившейся паникой и осуждением хватается за тушение, отряхивает с себя крупные хлопья пепла, хлопками колотит себя по ногам.       - Могу подсобить. Лишняя пара рук не помешает, ведь так?       Эти слова плавно поднимают её на ноги. Само собой, соблазн, хотя бы заглянуть.       - Нету у тебя лишней пары рук. Что ты вообще собираешься мне предлагать: будешь сидеть и ткать ковёр? Доить невидимых коров? Ну ладно, может, хотя бы, остановишься на мытье полов и стирке белья? Это всё?       “Нужно уметь смотреть правде в глаза”.       Лорд деловито закатывает рукава застиранной льняной рубашки, некоторые пятна на которой, похоже, вовсе не выводимы, ни одним из доступных науке средств. Хотя самое это движение, относящееся к приготовлению. Шрамы на предплечьях уже не вызывают того эффекта, что рубцы на лице, самой заметной части тела. Кто только ни пробовал совать пальцы в огонь зажигалки по собственному желанию, дабы ощутить себя человеком, воистину венцом творения, без лишней доли ума, дабы прийти к очевидному выводу о бесполезности сего опыта. Но что куда интереснее для Анки сейчас, прецедент любопытства – на что ещё способен этот нечеловеческой силы и властолюбия… Мужчина. В первую очередь. А только потом уже названный Лордом, наречённый Сыном, частью Семьи Миранды.       - Единственное вот что, мне всегда было интересно, как это, обзавестись своими собственными падальщиками.       - Что-то вроде охотников?       - Близко к тому, хотя слишком громко сказано. Блять, да не в жизнь…Чтоб я ещё когда-нибудь стал перенимать мерзкие привычки этой ведьмы. Но только раз ты так настаиваешь…       От чего-то в душе наступает нежданный отлив, оголяет мокрое серое дно и дышит прохладным облегчением. “Да, я хочу. Только кому ты это говоришь? Хоть посмотри в мою сторону ещё раз”.

***

      Маршрут достаточно понятный, даже для такого недальновидного девичьего ума. Длинная коридорная площадка, с которой всё как в миниатюре. Удобно идти напрямик, по верхнему ярусу, а стоя наверху и можно будет разглядеть этот, так называемый “склад”. Свалку. Точнее помойку внутри помойки.       Открываешь ящичек Пандоры, некую шкатулку с бабушкиного чулана и видишь в своих ладонях старьё. Это просто яма, куда сбрасывают абсолютно всё. Туда выходят каналы, дыры для клапанов и проходов для водопадов сухого сырья, одноимённых отбросов, от чего монолит больше напоминает скалу, в которой поселились колонии ласточек. Интересно, завелись ли здесь взаправду хотя бы крысы? Потому что можно отчётливо слышать копошение. Дюны металлолома осыпаются не просто так.       Это уму непостижимо. До последнего не хочется верить в то, что придётся лезть в этот мемориал всем телом, выдержит ли он вес. Не нужно быть особо верующим или брезгливым, чтобы тут же поморщиться от прескверных мыслей, касательно крысиного пиршества средь возможных останков. “Нет – нет - и ещё раз - НЕТ! Больше я на это не поведусь. Я насмотрелась, я больше не буду. Уйди”. Собственная тень враждебно кружит под ногами, пикирует, чтобы схватить в свои когти оставшуюся кроличью сущность внутри. Видно один лишь кончик хвоста, принадлежащий дрожащей аллегории на страх, что зарылась как можно глубже. Стрела косит, потому сердце в состоянии пропустить очередной удар. Задевает и разит только воспоминание об участи Михая. То, где он оказался в конце концов.       Но пока идёшь и смотришь со стороны, мерзкие воды кажутся спокойными, застывшими, холодцовой гладью, застывшим бульоном, среди которой попадётся если не кусок мяса, свиной хрящ, то целая челюсть.       Пока идёшь по этому настилу, и всё под ногами содрогается, устрашающе раскачивает всё перед глазами. Скорее проскакиваешь между неосвещёнными участками, быстрым шагом рассекаешь воздух. Железо фальшивыми нотами звенит под неровным тактом прихрамывающих шагов. Боязливо даже касаться хлипких поручней. На одной из балок примотан алый кусок ткани. Предостерегающая тряпица красного на красном, на короткое мгновение проскакивает мимо и забывается.

***

      - Вот эту байду. – запчасть небольшая, хорошо помещается в карман, не больше ладони. Её пододвигают к краю стола, чтобы рассмотреть поближе, повертеть в руках.       - Что это?       - Согласись, тебе это не о чём не скажет. Но глаза у тебя на месте, соображаешь тоже, время от времени, … Точно такую же, вот.       Волна пробегает с пяток и до кончиков ушей, стоит только пропустить эти слова через себя. Она пропускает рельеф этой железки между израненными пальцами, как будто только стереотипная женская чуткость мягких подушечек пальцев способна безошибочно что-то показать. Большой палец прискорбно поглаживает кусочек железа, но тот безмолвен и хладен. Ничего и не должно было произойти. Поэтому она возвращает вещь на прежнее место, пододвигает к сидящему, как дань уважения порядку в обряде обмена.

***

      Анка то и дело придерживает себя за ещё живые места, чтобы от неё нечаянно не отвалился кусок, нервно потирает плечи, оглядывается, как будто у неё за пазухой есть этот крохотный шанс на самооборону, второй раз ей явно не может так крупно повезти. Девушка делает последний шаг, запрыгивает на ступеньку пришедшего в движение поезда в бегах, уносящийся с перрона хвостовой вагон. Что-то сулящее долгий путь. Молча успокаивает себя под флейту заблудшего ветра в пустотах. Иначе сердце просто не выдержит. Но чувствует ли она хоть что-нибудь на самом деле? Это её просто больше не касается. Каким чудом стоит оправдывать даже тот факт, что её отпустили. Даже с условием выполнения поручения, но всё-таки просто. Даже если за ней снова придут…! Пусть лучше придут. Иначе мысли трупными мухами заглушают интенсивные видения умирающего тела. Пусть лучше расскажет что-нибудь ещё. Какая уже разница? “А тебе разве не всё равно с кем находиться?”       Чем ниже, тем душнее становится. Должно становиться. Температура растёт с каждым шагом, душнее воздух. Но это не ощущается от слова СОВСЕМ. Наоборот, лютый холод пробирается под кожу. Тело покалывает пересмешливый озноб, от чего начинает казаться, что судьба снова выбросила на обочину жизни, в леса, где пар валит изо рта густой как молоко на крови.

***

      - Их только две и больше нигде нет?       - Всё может быть, знаешь. Где-то ещё, только не здесь, почему-то ещё не у меня на столе. Но задача уже упрощена – более некуда. Если только я сам не встану и не сделаю всё! Что, не устраивает что-то в этой просьбе, мышь? Или ещё поторгуемся?       Само собой, это было одной большой шуткой. “Чтоб тебя… Чёрт. У себя на уме”.       Стоя уже на краю бассейна рассмотреть содержимое можно детальнее. Волноподобные барханы, покрытые неровностями и колкими гранями. Сколько же ВРЕМЕНИ уйдёт на то, чтобы найти иголку в стоге сена… “Вот тоже мне, нашёл как отвлечь. Уж послал так послал. Проще было на три добрые буквы, чтобы отцепилась”. Так и состариться можно, пока обползаешь всю поверхность, да ещё повезёт, если оно окажется среди свежего мусора. Лишь бы не где-то на глубине, куда прокапывать путь – как шахту чайной ложкой. Шорох из глубины почему-то не прекращается. Возможно внутри работает система по переработке? Сток на дне? У этой ямы есть дно? Спустившись по впаянной лестнице осторожно касается поля для поисков. С этого и можно начать. Стоится хоть зыбко, но вполне сносно.       Целое кладбище всяких разбитых начинаний. От чего названая “падальщица” решает начать поиски с тщательного осмотра всего, что есть под ногами. Сверху всё казалось куда реальнее (для обследования). Эту деталь видели или как минимум безошибочно предположили о месте её нахождения. В этом есть своя ирония, потому как он сам же по неосторожности мог столкнуть её в утиль. Или в очередной неконтролируемой вспышке агрессии избавился прежде, чем осознал важность. ВОТ ЖЕ ДОСАДА! “Было бы неплохо вот так взять и справиться, только чтобы посмотреть в его самодовольное лицо уже после. Посмотрим как это ему понравится,…”. Анка сама не замечает, как на лице остаётся злорадная усмешка хищного зверя. Похожая на ту, что она уже видела раньше. Тело запомнило и повторило увиденное.       Пока шорох ходьбы и самой свалки не начинает переходить на утробное рычание. Девушка закрывает рот обеими ладонями и оглядывается. Никого. За очередной насыпью. Стоило бы ей беззаботно пройти очередной десяток метров, как столкновение было бы неизбежным. И первой атаковать она явно не была бы готова. Нужно только уходить, пока есть возможность. Громкое хрипение и человекоподобный кашель заглушали шаги до того и прикроют повторно. Колышущиеся волоски на горбинке макушки предположительной головы выдают усиленную борьбу. Оно двигается по собственной воле.       Пока девушка следила за поведением окружения, взгляд вычерпывает из общей мешанины кусок шиферной пластины из под которого выглядывает что-то напоминающее … нет, не то. А вот прямо у основания укрытия для возможной угрозы, если не обманывает собственное зрение, “БИНГО!”. Сказала бы она без раздумий, если бы ситуация ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была в её пользу. От удовольствия глаза щиплет желанием неожиданно пропустить пару слезинок. Но громко всхлипнуть она себе не позволяет. Только с тряской в голосе делает выдох, через сложенные трубочкой губы. Короткий шажок вперёд. Крадучись пригибается и делает второй. Шире предыдущего. Ещё один. Смелее первого вдвое. Другой. Она подходит на расстояние короткого и последнего до нужной и несчастно маленькой железки. Почему правой руки … теперь две? И этой штуки? Голова идёт кругом. Тяжко повторяет свой выдох. Бесполезное укрытие ощутимо начало гудеть, будто внутри сделано из пластмассы, от и до. Скрежет и копошение обрываются, дают настороженно прислушаться. Так сладко. Липкое зловоние обмазывает слизистую и оставляет неприятный осадок тошноты на нёбе. Не так часто чувствуешь подобную по скверности приторность. Но уже доводилось. “Уходи! Это не ты. Тебя больше нет…”.       Расстояние вытянутой вперёд руки перерезается поперёк. Глубокими кровавыми полосами. Когтистая лапа по локоть в красном проходит мимо. Жертва в ужасе падает назад. Не успевает подняться, как навстречу уже вырывается обезображенное звериным безумством и слюноточащей яростью лицо. Мутант. Как люди в деревне. Никаких следов вмешательства – он не подопытный. Позади – обгладываемая конечность, когда-то вырванная вместе с плечевым суставом. Разлагалась задолго до употребления в пищу. Анка медленно отползает назад, прижимая к себе, как последний хлеб или родное дитя, ранение. Это выбивает самообладание наглухо, как пробки в генераторе в сильную грозу. Разбивает бастион внутренней борьбы на тысячи осколков. Добыча ведёт за собой. Зеркально повторяют каждое движение. Отступление длится всего пару секунд. И девушка с несдерживаемым вскриком бросается назад.       Из-под буксующих в грязи ног во все стороны летят осколки и ржавые обломки. Шурша обрушиваются стены мусора. Потоками сходит колкая зыбь. Оно сильнее и быстрее, хоть и какой ценой, вечного и всепоглощающего голода. Всё ещё отдалённо напоминающая человека оболочка сковывает прыть животного нутра. Телесно определённое. Приспособившееся быть хищником-людоедом, но ставшее им поневоле.       Несётся по пятам. Две пары бегущих ног увязают в толще. Тонкую женскую фигуру неоднократно заносит в сторону. Она петляет между этими горбами. Надеется поймать момент и сбить со следа. До последнего думает, что не готова к драке. Но совершает очередной уворот. Дышит что есть силы загнанной лошадью. Но зверь запрыгивает прямо на грохочущие кучи. Сверху проще уловить. Но прямое попадание в этом лабиринте осложняет проходимость. Всё движется с ног на голову, ходит ходуном как от поползновений гигантского кольчатого червя. Оно бьётся о возвышенности, приводит в движение замершую когда-то рябь. Колышатся даже жёлтые облака спёртого пыльного воздуха. От суеты поднимается настоящая пылевая буря. Ложкой поднимается со дна кристаллический шершавый осадок. Туманность затрудняет обзор. Но от этого даже лучше. Выбегая из-за очередного препятствия хватается за ржавые прутья. Самое время выбираться из окопа. И что есть мочи на верхний ярус, к двери.       Ей не скрыться. Цепляется за ступеньки и припадает к земле. Даёт фору преследователю. Снова в истерике ревёт в потолку сопрано. И она отрывает от себя по кусочку, бросает на ходу, сильнее приманивает своим жилистым страхом. Спотыкается о собственные ноги, о ромбики переплетений прутьев. Бежит полным ходом по прямой. Только вперёд. Не оборачиваясь. Всё скачет и дёргается, гремит колёсами молниеносного состава. Тарахтит и скрипит. Храпит и раскачивается подвесной мост. Она чувствует это зловоние. Очень близко. Позади. Кажется, что клыки в мокрой от гнилья пасти щёлкнули у затылка. Гул заполонил всё начавшейся грозой. Полной катастрофой. Вот сейчас будет ручка двери, которую нужно срочно открыть. Сию секунду. Сейчас.       Пол выскальзывает из под ног.       Такая тишина накрывает слух. Протягивает к её голове свои руки и накрывает ими уши. Как маленькому ребёнку.       Со звоном лопающейся струны выстреливают болты и гайки. Мост складывается отдельными пластинами под беспорядочной тяжестью.       Не успела поймать край. Протянула нерабочую, но невредимую руку.        Она не может извлечь из себя ни звука.       Всё обрушивается карточным домиком. Крепления балок не выдержали напряжения. Прикладывает диковинную раковину к уху и просит услышать звуки волн. Но вместо них только глухое “тук”.       Она отдаляется от оставшегося куска дороги.       Её собственное. На дне заросшего и высохшего колодца. Там её встретят.       Успевает отразиться в её широко раскрытых от ужаса глазах, прежде чем на этом мёртвенно-блестящем покрытии появляется тёмное пятно. Оно резко расширяется.       Затмение перерастает мельчающую лампу.       И её одёргивают. Рывком, равносильным её собственному бессилию. Грубый хват внезапно опутывает её запястье и прерывает падение.       - Попалась! - доносится сверху. Девушка очень нерешительно поднимает взгляд на пренебрежительно победный тон. Из вертикально подвешенного положения похоже, что она тянется вверх, чтобы закрыться от бьющего в лицо света. Не успевает даже взять протянутую руку помощи, обхватив мужское запястье в ответ. Под расслабленными ступнями ощущается что-то плотное, неожиданно всплывшее. Подталкивает наверх. Выбрасывает на берег. Прямо в ноги своему спасителю. Нет сил даже на то, чтобы оглянуться. Благодарность тоже перестаёт входить в планы.

***

      Они шли обратно в глубинном и красноречивом молчании. Удивительно пришедшие к единогласию. Каждый в своём темпе. У себя на уме. Проклинающе ядовитые. Отторгающие до неприкасаемости. Что комментариям в промежутке между двумя людьми нет места.       Изначально еле волочащая ноги Анка всё-таки решительно нагоняет своего поручителя, и первая входит в открытую мужчиной дверь. Раздражённый цокот языка остаётся позади, без должного внимания и обмена любезностями.       Пустошь во взгляде нехотя приветствует маленькую конуру. Она видела бескрайне высокий потолок, пока пыталась прилечь спиной на воздух. Так что теперь суженное до размера кармана пространство делает одолжение выжившей. Пальцы раненой руки дёргаются, но расслабляют собранный кулак. Тревожно потираются, мусолятся друг о друга. Скребутся ногтями. Приспосабливаются, как уже научились это делать. Рядом со столом девушка нагибается. Взгляд со стороны спутника ничуть не смущает: он мог бы выразительно вскинуть бровь или гневно ударить по поверхности, чтобы та вскочила. В крайнем случае - отвесить звонкий шлепок по тощей ягодице.       Здесь царил траур. Синее пламя газовой горелки касается заледеневшего сплава. Беззвучно разжимаются её посиневшие от ужаса губы от давления в висках. Очень медленно и с трудом она поднимается, опираясь о деревянный угол. Спину плащом накрывает очень близко подошедший силуэт. Возвышается над её потугами, как будто она стоит у него на единственном пути. Мужчина едва успевает издать наигранный досадой вздох с горечью предупредительного покашливания, что она выпархивает из его пространства лёгким пёрышком. От одного лишь дуновения отходит от стола и падает прямиком на спальное место. Его время выделено на то, чтобы проследить за каждым отяжелённым движением. Она осторожно ложится на матрас, спиной к комнате и к надзирателю. Без просьб и лишних трагикомических элементов. Поджимает колени к груди, сворачивается калачиком с болезненным кряхтением.       Случайный и лёгкий взгляд на вещи помогает разжать стиснутые от напряжения клыки. На краю стола крохотными тусклыми пятнами поблёскивает причина волнений и загробного обета молчания.       Такая нужная механизму вторая запчасть.