Любимый архитектор

— Я думаю, можно еще внести правки, но основная часть готова, — тараторит Альберт, обводя макет. Гитлер хмыкает, заводя руки за спину и оглядывая заднюю часть канцелярии с искусно сделанными крошечными гипсовыми статуями по бокам от входа. Шпеер неловко переминается с ноги на ногу, цепляя собственные пальцы и спешно облизывая губы. Он долго работает с Фюрером, но его все не покидает чувство какого-то потаенного страха, когда тот рядом. Что-то совершенно странное, на уровне инстинктов, приказывающих ему бежать без оглядки, подальше от опасности, в лице которой выступает Адольф. — Хорошо, Шпеер, — расщедривается на комплимент Гитлер, одобрительно качая головой. — Хорошо. — Совсем никаких замечаний? — Язык вновь проходится по и без того блестящему рту, задерживаясь в самом углу. Архитектор опасливо щелкает зубами, поймав чужой внимательный взгляд на своих губах. — Разве что орнаменты лишние, — указывает на полоску у входа Адольф, обходя стол. — А так никаких нареканий. Я же сказал — хорошо. — Он по-птичьи наклоняет голову, и Шпеер шумно сглатывает, не выдерживая конфронтации с потемневшими синими глазами. — Думаю, мне стоит рассмотреть тебя в качестве замены Троосту. — М-мой Фюрер, это слишком… серьезно для меня, — едва разборчиво говорит Альберт, оглядываясь вслед за обводящим его неспешным шагом мужчиной. — Я занимался совсем небольшим количеством проектов, еще рано говорить о такой должности. — Ты преуменьшаешь свои заслуги. Ты талантлив, я хочу, чтобы ты смог проявлять себя чаще. Например, — Гитлер завершает оборот, становясь напротив, — помог мне с перестройкой Вахенфельда. — Едва ли Вам нужна помощь… Вы же и сам архитектор, разве нет? — Он поджимает губу, вновь хватаясь за пальцы и невольно их заламывая. — Прекрати хрустеть, иначе я дам тебе по рукам, — морщится Адольф, и Альберт послушно оставляет пальцы в покое. — Я не до конца архитектор. Так что мне нужен тот, к кому я смогу обратиться с вопросами. — Р-разумеется, мой Фюрер. Когда угодно. Я помогу. — Шпеер активно кивает, нервно улыбаясь, и Гитлер хмурится. Он делает только хуже, подходя ближе, потому что Альберт чувствует ползущий вверх по спине ужас, а внутренний голос приказывает рвать когти, но ноги будто прирастают к земле и отказываются сдвинуться даже тогда, когда Адольф оказывается совсем рядом. — Спасибо, Шпеер, — хлопает он его по плечу, и Альберт опять слишком шумно сглатывает. За воротом светлой рубашки видно, как дернулся его кадык, и это, конечно, не осталось без внимания. Чужие чуть холодные пальцы перемещаются на шею, и архитектору кажется, что его непременно задушат, но те лишь едва касаются галстучного узла, скользя вверх, обводя чуть оттененный выступ. Кадык повторно дергается прямо под ладонью Гитлера, и Альберт смущенно жмурится. Фюрер хмыкает, аккуратно беря его за подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты боишься. Это не вопрос. Разумеется, не вопрос, потому что в нем нет нужды — это явственно видно по тому, как Шпеер бледнеет, а тело его мелко дрожит, и тот ничего не может с этим сделать. Адольф опять привычно наклоняет голову, на секунду оттягивая щеку языком, и еще раз хмыкает, когда Альберт осторожно мотает головой. — Почему ты боишься? — Архитектор вновь облизывает губы, смотря на пальцы на своем подбородке, и медленно поворачивается, смещая их выше. — Что ты делаешь? — бесцветным голосом спрашивает Гитлер, когда его рука оказывается на чужой щеке, едва задевая рот. — Альберт? — Он выгибает бровь, и тот поворачивается еще, касаясь ладони губами во влажном осторожном поцелуе. Шпеер и сам не знает, что делает. Все естество сжимается, каждый нерв, точно оголенный электрический провод, стегает его по коже, и он вновь дрожит, ведя языком между пальцев, опять жмурясь, чтобы не видеть гримасы отвращения на лице Адольфа. Альберт прикусывает мягкую кожу под мизинцем и в последний раз касается губами ладони. Его немного шатает, когда ощущение тепла на щеке исчезает. Перед глазами уже распускаются причудливые флуоресцентные цветы, разбивающиеся на тысячу осколков, а он так и не решается прекратить жмуриться. Гитлер за подбородок поворачивает его обратно и настойчиво давит на едва видную ямочку, заставляя распахнуть поблескивающие темные глаза. Он ничего не говорит, изогнув аккуратную черную бровь, и Шпеер тушуется, ожесточенно облизывая вечно сохнущие губы, избегая зрительного контакта. Пальцы все еще на его подбородке. На шее. На кадыке. Тянут узел галстука. Расстегивают первую пуговицу. Скользят по ключицам, медленными, почти массирующими движениями прокладывая путь ниже. На груди. Чуть в бок. На затвердевшем соске. Сжимают. Альберт выгибается в спине навстречу, тихо скуля, и смотрит из-под дрожащих ресниц на абсолютно ничего не выражающее лицо Гитлера, только этого и ждавшего. Как будто теперь он не может не заговорить. Правда не может этого не сделать. — Простите… — Руки исчезают. Адольф из поля зрения — тоже. Шпеер нервно дышит, а затем подается вперед из-за сильного толчка в спину. Он хватается за угол стола, пока в затылок упирается ладонь, не дающая повернуться. — Мой Фюрер? С него тянут пиджак, и архитектор послушно дает расстегнуть затем и рубашку, спустив ее на плечи. Вокруг шеи застегивается собственный ремень, второй конец которого, судя по всему, наматывается на чужую руку. Бляха врезается в кожу. Его тянут назад, заставляя прогнуться, упершись локтями в стол, и Альберт чувствует бедра, прижатые к ягодицам. Он только сдавленно дышит, тыкаясь лбом в сложенные руки, и ждет продолжения. Сбоку оказывается какая-то открытая склянка с вязкой на вид прозрачной жидкостью, и Шпеера прошибает холодок от осознания того, для чего она нужна. Его штаны уже болтаются бесполезной тряпкой у коленей, а вновь потянутый ремень заставляет выгнуться еще сильнее. Альберт в очередной раз скулит — теперь громче — от смачного шлепка по заднице и дальнейшего грубого прикосновения шершавых пальцев. Кожа горит огнем, и он кусает губы, морщась от боли. Еще пара ударов приходятся по одному месту, и Шпеер сдавленно кричит, хватаясь зубами за ребро указательного пальца, чтобы скрыть хныканье. Ремень на шее вдавливается в кожу, и приходится выгнуть под неестественным углом голову, чтобы не задохнуться. В рот тут же упираются два пальца, и Альберт плотнее сжимает губы. — Тебе же так нравилось это в самом начале, — слышится хриплый голос из-за спины, и Шпеер вынужден пропустить первые фаланги к языку. На этом не останавливаются, и вскоре во рту оказываются три пальца, из-за которых слюна капает с губ на подбородок, а затем и на стол, пачкая лакированную поверхность. Вопреки неприятности ощущений, тело архитектора реагирует совсем неподобающим образом. Он чувствует, как жар разливается по животу, как яйца поджимаются, стоит ладони оттянуть их вниз, чуть сжав, и Альберт вновь кусает себя, как только пальцы покидают его рот. Что-то влажное касается его ануса, и Шпеер сдавленно дышит сквозь зубы, когда верхняя фаланга толкается внутрь, тяня вниз, вызывая еще больший дискомфорт. Затем покидает его, оглаживая вокруг, точно в извинительном жесте. Альберт не выдерживает и тянется рукой вниз, к чуть возбужденному члену, пару раз проводя рукой по всей длине, от чего тот становится крепче. Ощущения такие необычные, но настолько приятные, что, когда палец вновь оказывается рядом от часто сжимающейся дырки, он сам толкается назад, стремясь насадиться глубже. С губ тут же срывается протяжный стон. Больно, сухо, возбуждающе. В склянку напротив лица погружается тот самый палец, и тогда процесс становится чуточку легче, потому что уже не так тяжело проталкиваться вглубь, медленно растягивая. Шпеер прикрывает глаза, укладывая голову на руки, и терпит, иногда подаваясь то вперед, то назад — в моменты, когда естество требует большего. Архитектор не удерживается от хриплого ругательства, когда боль в заднице усиливается. Добавляется второй палец, и его растягивают шире, разводя их — пальцы — в стороны, а Альберт дрожит, не зная, от чего именно. От страха или желания. Ему хочется позорно убежать, но наравне с этим… от одной мысли, что его сейчас оттрахают, член шлепается о живот.

Да и кто — сам Фюрер!

Адольф входит слишком резко и грубо, заставляя Шпеера захлебнуться собственной слюной, вжавшись в стол. Перед глазами — стены новой рейхсканцелярии, ее входная дверь и настолько детально сделанные окна, что Альберту кажется, будто он вот-вот увидит в них себя же, распластанного под Гитлером. Его имеют в быстром темпе, совершенно не заботясь об ощущениях, и архитектор скулит от боли, разрывающей его на части. Больше нет никакого удовольствия и интереса — лишь адские страдания, не прекращающиеся ни на минуту. Он стонет, но едва ли от наслаждения. Дышать становится нечем, когда ремень затягивается сильнее. Альберт выгибает шею, но это не помогает, и он практически задыхается, пока Адольф не сжаливается над ним и не дает сделать вдох. Шпеер судорожно хватается пальцами за кожаную полосу, чувствуя соленый прикус на губах, и все почему-то останавливается. Его хватают за подбородок, разворачивают и обеспокоенным взглядом оглядывают лицо. Щеки мокрые от слюны, на губах запеклась кровь, на шее красный след. Альберт смаргивает слезы, и его неожиданно целуют — не так, как он ожидает, а нежно, практически трепетно, будто извиняясь, и Шпеер готов простить Гитлеру все, что он сделал до этого, потому что чувствовать его язык на своем просто восхитительно. В этот раз в стол он упирается бедрами, прижавшись спиной к груди и отведя одну ногу в сторону. Ремень, который был на шее, со стуком падает на пол. Ничего не мешает дышать, но Альберт все равно не может, потому что член вновь оказывается внутри, медленными толчками проникая внутрь. Боль угасает, все чаще на смену ее агонической пульсации приходит удовольствие, заставляющее член твердеть. Рука на талии скользит вниз, хватаясь за головку, и Шпеер откидывается назад на плечо, давая больше пространства. Чужие зубы оттягивают кожу на шее, оставляя еще больше красных пятен, точно следа от ремня недостаточно. Впервые за весь процесс Гитлер сдавленно рычит, и Альберт чувствует, как по члену катятся вязкие капли смазки. Это неправильно ровно на столько же, насколько и возбуждающе. Когда движения вновь становятся резкими, вдалбливая член в привыкшее тело, Шпеер извивается, хватаясь рукой за подол фюрерского пиджака, и берет Адольфа за руку, снова направляя вниз, где тот без вопросов помогает своему любимому архитектору дойти до финала. Внутрь ударяет горячая струя, и Альберт на минуту теряется в пространстве, комкая ткань в кулаке и вдавливаясь коротко стриженными ногтями в кожу. По его шее скользят влажные губы, запечатлевающие пару-тройку поцелуев вдоль уха и мягко терзающие мочку. Шпеер отшатывается вперед, вновь цепляясь за стол, и затуманенным взглядом глядит на макет, тут же охая. Несколько крупных капель спермы остались на здании, и Альберт пытается пристроить палец так, чтобы ничего не сломать и стереть безобразие. — Натяни хотя бы брюки, — тихо смеется Гитлер, застегивая ширинку. — Вытрешь потом. — Она же засохнет! — В руки кладут платок с инициалами в самом низу, и Шпееру до жути неловко использовать именно его, чтобы убрать… такое. Он все-таки вытирает сперму, умудрившись ничего не сломать, и в смятении удерживает платок, медленно натягивая брюки. Адольф скептично качает головой, отбирая ткань, и, надавливая на талию, приказывает Альберту не двигаться. Быстрыми движениями он проходится по внутренней части чужого бедра, стирая пятна и там, и только потом, сложив платок вчетверо, кидает его в ближайшее мусорное ведро, давая Шпееру закончить приводить себя в порядок. Хочется что-то сказать, но в голову не лезет ни одна мысль, так что Альберт остается стоять истуканом у макета, пока Гитлер, судя по звукам, переходит через аркаду в свой кабинет, оставив архитектора в одиночестве. Он смотрит ему вслед, и живот сводит, точно от падения с большой высоты, а отметины на коже отзываются приятным покалыванием. Шпеер в нерешительности делает шаг, затем еще два — и так далее, пока не оказывается рядом со столом начальника, вертя в руках пиджак. Адольф не сразу его замечает, а когда все же делает это — лишь привычно изгибает бровь, складывая руки на груди и присаживаясь на угол стола. Альберт дергает плечами, хрустит шеей, а затем, тихо выдохнув, наклоняется вперед за коротким поцелуем. Его не отталкивают, позволяя скользнуть языком по сухим губам, осторожно приоткрыть их и, положив руку на затылок, вжаться в чужой рот. Гитлер привлекает его ближе, обвив плечи, и изредка отстраняется, чтобы толкнуться носом в щеку, давая себе и Альберту передышку. Губы уже красные, у Шпеера вновь кровоточит недавняя ранка, и приходится остановиться. Адольф в последний раз целует его в уголок рта, и Альберт выпрямляется, пытаясь отдышаться. Сердце готово выпрыгнуть из груди, а легкие горят, точно он наглотался морозного воздуха. — А можно… — Шпеер шумно сглатывает и впивается ногтем в заусенец на указательном пальце, — …можно еще раз?