без зрачков.

Всё началось примерно десять лет назад, когда дверь в большой зал открылась, и когда смотрительница Анна попросила всех взглянуть на новенького мальчика. Обычная практика в приюте, кто-то уходит, кто-то приходит, и только редкие «гости» остаются тут навсегда. Улиссу тогда было лет пятнадцать, и он считался старшим в своем звене. Он помнил, как этот день вообще начинался. Ещё тогда у него было предчувствие, что произойдет нечто ужасное. Это была не мысль о том, что на завтрак снова дадут несносную кашу или мысль не о том, что на втором жилом этаже отключат горячую воду, как и происходило, в общем-то, каждый вторник. Нет, тут было что-то другое. То, что оправдалось прямо после завтрака. Дети никогда не уделяли внимание новичкам, просто все знали, что пообщаются с такими позднее, а первые дни в приюте всегда трудные. Лучше не донимать лишний раз тем, чья судьба пошла по черной или, в лучшем случае, по серой линии. Сначала многие плачут, потом злятся, потом привыкают. Анна говорила, что есть несколько стадий, после которых наступает принятие. Это всё было сложно, особенно когда тебе пятнадцать и когда ты совсем не имеешь понятия что делать и что будет с тобой совсем скоро. Ты скорее скептичен по поводу всего нового, а еще постоянно драматизируешь. Так было практически со всеми девчонками в звене Улисса, а в среднем звене там вообще без слез не проходило ни одно утро. А вот с этим новичком всё было, мягко говоря, не очень. Низкий, со светлыми волосами, будто его в белилах вымазали, и с темными большими женскими очками на носу. Глаз не видно, а улыбка напоминает болванчика с рынков. Да, конечно, Улисс не бывал толком на рынках, но ему казалось, что именно такая улыбка есть у тамошних чудиков. Этот новенький не плакал и не говорил, а Анна очень была встревожена. Она быстро проводила новенького в комнату. В чужое, нежилое крыло. Он не плакал. Удивительно. Необычно. Крайне подозрительно, что стоит отметить, но нужно сделать вид, что его это совершенно не волнует. Пока что нужно было вернуться к делам и вспомнить сегодняшний распорядок. Да, здесь так славно, в этом приюте R, сюда отправляли самых лучших детишек, и, по словам Анны, самых воспитанных и красивых. И что, что тут таких детишек больше сотни? И что, что все они не всегда воспитаны как леди и господа? Тут скорее бродяги и чурбаны, исключения бывают очень редко. В распорядке сегодня уборка в коридорах и мытье зубных щеток. Улисс, как старший в звене, уже давно выучил все графики уборки на каждый чертов день. Он прекрасно знал в какой день он НЕ моет туалеты, а в какой день он может сплавить всю работу на малышей. Никакого труда не составит подделать расписание или извернуться, к тому же, его тут вроде как уважают. Маленькая власть, которую всегда можно использовать во благо. Во благо его рыжей макушке. Как прекрасно не быть изгоем. — Уилл! Стой! — до чего же неприятный писклявый голос малыша из слабого младшего звена. — Я же просил не называть меня так, — сокрушенно отвечает рыжий и поворачивает голову, сразу настраивая себя на позитивный или, хотя бы, нейтральный лад. — Что такое, Кейт? Забыла что нужно делать после завтрака? Мыть стол, убрать чашки, помочь малышкам. Ну же? Мне нужно идти по делам, таков удел старших. Кажется, вышло чересчур высокомерно, и он понял это сразу, даже не подумав о том, как и что он сказал. Такое случается редко, наверное, сегодня магнитная буря или просто нервы перед занятиями в классе. Или бред? Чтобы как-то сгладить вину, он опускается на колено перед маленькой куцехвостой девочкой и внимательно смотрит на неё, пытаясь понять, в чем же дело. Она встревожена, теребит подол своей формы. Испачканная, а щёки в зубной пасте. Да, это Кейт, младшая из среднего звена, ей совсем недавно исполнилось девять, она постоянно донимает вопросами всех, кто подошел к отметке шестнадцати лет. — Мне просто приснилось, — начала она, — приснилось, что ты уехал и оставил наш дом. И я хотела сказать до завтрака, но к нам снова приехал кто-то новый. И я растерялась, и… — Я никуда не уеду, ты же знаешь, — спокойно ответил Улисс и кивнул, будто подтверждая свои слова. — Мне будет шестнадцать, я сдам учебные экзамены и поступлю в маленькую школу для старших. Буду жить с вами, пока я не вырасту совсем большим. И так далее по порядку. Ну, ты же знаешь план? Или забыла? Меня уже не усыновят, а у тебя есть неплохой шанс. Так что настраивайся на приятные и добрые дела и будущее, как взрослая. Все взрослые мечтают, ты что, забыла? Какая сладкая приятная ложь. Приятный мёд на нежное девичье сердце. Она так любит его слушать, как он успокаивает её. Отчасти он прав, его самого не усыновят, а у девчонок всегда высокий шанс оказаться в мирной семье. Но насчет будущего он врал всем. Знал, что поступит иначе. И как же чудесно она ушла, расцветая в улыбке, которую никто в ближайшие полчаса никто не погасит: у малышек прогулка по расписанию, так что всё будет в порядке. Юноша привык к такому расписанию, когда все ребята следуют определенному расписанию. Все дети здесь распределены по звеньям, их всего было три. Младшие — счастливчики, им везёт практически сразу, потому что в семья забирают таких чаще всего. Младшим от года до семи лет, они беспечны и глупы, хотя, с ними бывает и весело. Они иногда кричат и плачут, но на то они и дети, и Улисс просто с ними не связывался. Не хотел. Среднее звено это, как правило, дети от восьми лет до пятнадцати, не всегда везет ребятам из этого звена. Шансы на усыновление или удочерение малы, но есть. В среднем звене всегда спокойно, и некоторых ребят, шибко одаренных, отправляют в интернаты или в специальные семьи, куда нужна рабочая сила. Это не такое удочерение, когда родители сами выбирают ребенка, не когда им нравится человек. Это скорее просто пользование услугами без особой привязанности. Жестоко, да, но в этом есть смысл, особенно когда наступают кризисные времена в городе. Наконец, старшее звено. Отбросы приюта, за которыми никогда не придут. Старшие всегда вели себя зло к другим, обиженно, строили планы по развитию собственной будущей никчёмной жизни. Руководство приюта с недавнего времени позволило старшим ходить в специальные школы и даже сдавать экзамены, чтобы поступить в старшую школу, но, по воле случая, многие отправлялись работать практически сразу, не используя шанс «вырваться в люди». И этот план точно не нравился Улиссу. Нет, он не имел ничего против того, что кто-то роется в заводах или дышит пылью на конвейерах. Скорее он знал, что способен на большее. Несколько раз его хотели усыновить, то парочка из Бирмингема, то какие-то хиппи-неудачники, но он предпочитал казаться им нелюдимым и не очаровывать их. А также он знал, что такие парочки не пекутся о детях, а делают только хуже. А еще он знал, что после окончания приютского времени у него будет шанс получить то, что выпадает очень редко. Некий бонус за всю идиотскую кашу по утрам и рыдания мелких. Пару ребят из приюта каждый год отправляли в необычное место. К людям в чистой ухоженной одежде, которые часто приходили на завтраки или на классные занятия в приют. Они внимательно смотрели на каждого ребенка, сравнивали результаты их контрольных, и явно что-то скрывали, но их добрые глаза никогда не настраивали на опаску. Напротив, даже самому Улиссу казалось, что в их руках спрятан ключ от лучшей жизни. Они не ставили опыты на людях, они не отсеивали слабых и никогда не ругались. Просто призрачные создания, которые забирали редких «не огранённых бриллиантов». Так выражалась Анна, так выражались и они. Совсем недавно забрали Эрику, ей было 15 лет, она отлично справилась с заданиями повышенного уровня и её отправили к этим людям с чемоданом, забитым памятными сувенирами от её здешних друзей. Она даже присылала открытку, Лисс её не читал, но, по слухам, она нарисовала там свой новый большой дом. Скорее всего, эти люди отправляли умных людей умным семьям или даже отправляли сразу в университет, или что угодно, но не в простую среднюю школу в пригороде. Как же много Улисс об этом думал! Он мечтал о том, как соберет чемодан много лет. Как ему скажут золотые слова после очередного задания на контрольной, что он справился отлично и с ним кое-кто хочет встретиться. Он знал, что он особенный, просто не такой умный, как те, кого отправили раньше. Или слишком сообразительный, чтобы понять, что срываться в лучшую жизнь сразу нельзя. Не может же быть все так просто. Сейчас, когда тебе тринадцать, у тебя есть еще время. Ты можешь присмотреться к тому, что происходит. Ты можешь отсрочить свой отъезд, набраться опыта и дать максимум той стороне, которую ты пока что плохо знаешь. Если ты придешь туда никчемным, тебя точно могут отправить обратно. Один раз такое было, парнишку, который списал весь тест, выслали из этого места и поместили в другой приют. Это был слух, но он казался правдой. А для Улисса не было предела совершенству. Когда тебе тринадцать, ты полон энергии. Еще не сдался, не стал старшим, но и в семью тебя, очевидно, не заберут. А еще в тринадцать ты очень любопытный. Настолько, что после завтрака и после уборки ты идешь в крыло к сотрудникам и делаешь вид, что относишь полотенца в прачечную. Но на самом деле ты снимаешь туфли и идешь бесшумно по скрипучим полам вдоль светлой зеленоватой стены. Останавливаешься у прачечной и слышишь голос гувернантки Делли, которая тут работает давно. Неприятный, грудной голос. — Так его отправили к нам? — слишком громкий шепот для такой важной ситуации. — Мальчик потерял зрение в результате этого недоразумения? Так вот почему очки! Бедолага! Такого не заберут и на работу-то не пристроишь. — Калек нам тут не хватало, — грубоватый голос кого-то из поваров. И почему этот человек здесь? — Обуза для приюта. В кухню тоже проходу не дам. — Да хватит вам, — возражения от всё того же грудного голоса, — может и будет с ним что-то путное, он же новичок пока. Вспомните, как мы на работу старуху Мэй на кухню брали? Тоже никаких надежд не было, а кашу-то варит быстрее, чем мелкотня на горшки бежит!.. Ценнейшая информация. Так наш новенький не такой уж и новенький. Сирота, но лишился родителей давно и перекочевал к нам из другого района. Улисс даже обрадовался такому стечению обстоятельств. Надо же, как ему повезло. Он может узнать о жизни извне, о том, что произошло. В красках ничего ему не расскажут, но всё же. Вот почему Анна держала его крепко, когда он шел по коридору и здоровался с нами. Очки не потому, что он плохо видит, и не из-за яркого солнца. Он слеп, ну и что с того? Любопытство родилось скорее, чем ноги понесли его в сторону других дверей. Рыжий мальчишка пересек коридор и остановился около двери с табличкой, на которой было написано имя их гувернантки. Через щелку можно было увидеть, что именно там и сидит незнакомый мальчик. Он смотрит в окно, затем снимает с себя очки. Сидит спиной, покачивается из стороны в сторону. Его жаль даже. Сейчас Улисс устроит ему допрос, выпытает информацию и уйдет восвояси, а он так тут и останется. Заманчивый план! Рыжие лохмы падают на лоб, и он хватается за ручку двери, но... Застывает. Четким движением этот слепой мальчик берет со столика стакан воды и, как ни в чем не бывало, глотает, ставит спокойным движением стакан обратно и снова покачивается. Он не слышит, как дыхание у мальчика у двери участилось и не слышит, как по коридору стучат шаги. Он просто смотрит в окно, так, будто видит, что там происходит. Будто он любуется листьями и их ярким сочным зеленым цветом. Будто он... видит всё. Дверь так и остается прикрытой, а Улисса за шиворот тащат грубые руки, прочь от двери. Неприятно, досадно. Но уже в большом зале, пристыженный, он смотрит на коридор и вспоминает, как этот незнакомец, напоследок, поправил примятую под ним ткань.