сияние рапсовое

      Не живой янтарь — мертвые сухие лепестки рапса, которые ловить по ветру будешь днями и годами, но ни за один не ухватишься, ни одного не коснешься пальцем. А коснешься — то же, что искать росы и свежести в сене. Странно, глупо, казалось бы…       … но то, что чувствуешь — лучше любой свежести.       Ты смотришь, как его белые ладони приминают сухие листья, когда он разводит костер — холодный осенний ветер треплет длинные иглы на его голове, колышет ворот белого пуха на его груди; тебе нравятся солнечные блики в рапсовых глазах и белоснежная шерстка на темной листве. Он смотрит на природу так же бездушно, как она на него, и совсем скоро бросает в шуршащий ворох спичку. И ты видишь, как улыбаются уголки его рта, как он обнимает полуобнаженные плечи, как тонкое тело подрагивает от холода. Тебе он так нравится.       — Вот же дурная пушня! А куртка?       … но это спрашиваешь не ты. Не ты выходишь сам-то едва не полуголый, растрепанный и насмешливый с этой курткой, не ты накрываешь нежные плечи и утыкаешься носом в одно из них. И не для тебя прикрываются рапсовые глаза и жмутся к телу длинные иглы.       Ты смотришь, как его обнимают — он греет руки и вдыхает, сдерживая кашель, едкий дым горящих листьев. Их уже давно убрали, но чтоб сжечь, наступила погода лишь сегодня. И ты видел ту уборку; ты видел его так же, как и сейчас. И даже там в твое нутро гадким червем просочилось наваждение: ты хотел смотреть, смотреть и смотреть; ты уже тогда поверил — высокий еж с угольной шерстью делает с твоим мальчиком все, что только хочет.       Для тебя он безумно красивый, даже когда его шею покусывает и лижет кто-то другой, и кто-то другой же ведет пальцами по клавишам светлых и хрупких ребер. За расстегнутой курткой ты видишь, как он выгибается в спине.       И еще ты видишь, как ласково он жмется к этому ежу.       Он такой… живой. И он так наивно хочет нежности. Не твоей — и это противно и обидно. Однако то, что он ее получает…       … как ты любишь рассматривать его, когда он уже распален ласками. Когда уже слишком темно, чтоб под солнцем сиять гипнотическим взглядом и жечь старые листья, когда он прячется в безопасный дом и запирается, не задернув штор, с угольной тенью в спальне. Тень для тебя — безликое, одержимое и совершенно лишнее; но ты не отрываешь взгляда, когда его ласкает тень.       Затуманены, зелены во тьме глаза, прижаты нежные иглы к телу и задран хвост. Он приоткрывает рот, обнажает мелкие клычки… ты даже видишь, какой он худой на самом деле, если хорошенько примять белую шерстку. Ты сам его никогда не трогал, но ты уверен, что она очень приятная и нежная. Мягкая-мягкая. Ты чувствуешь это словно на себе самом, стоит чужим крупным когтям ее примять на светлом бедре, отодвигая то в сторону. Хрупкие, острые колени скользят по простыням, аккуратная маленькая пасть приоткрывается — и ты, почти не помня его голоса, странным образом ощущаешь его стон.       Его берешь не ты, но тебя удовлетворяет сам факт того, что его любовник его взгляда, в отличие от тебя, не видит. Не ценит гипнотического золота, магической ночной зелени; не ценит так, как мог бы, если бы заполучил, ты. (Как же тебя удовлетворяет мысль, что ты не такое животное — что ты не будешь, как тень, так грубо вколачивать мальчишку в кровать, прикусывать, как зверушку, за холку, и у тебя нет хвоста, чтобы хищно хлестать себя им по бедрам.)       Ты хочешь успокоить себя, но… гадкая тень.       В один момент ты читаешь по его губам имя тени, ловко и уже привычно окутывающей твоего мальчика. Тебе было еще хоть сколько-то приятно смотреть за происходящим, пока тень была хоть сколько-то обезличенной. Шэдоу.       Тебе неизвестно имя рапсового цветка, но ты знаешь, кто срывает его сухие лепестки. Знаешь по имени.       Ты так злишься, что ты не первый — просто потому что видишь, насколько твоему мальчику хорошо, когда с ним делают все-это. Твой мальчик шепчет и проговаривает гадкое имя и мешает его со сладким «любимый», исходит на слюну, просится пушистым телом в грубые темные лапы и принимает это за самое лучшее, что у него есть-       Тебя это злит. Это все должно было достаться тебе. Оно бы досталось, если бы ты нашел этого мальчика чуть раньше.       Ты хочешь его себе.       И ты намеренно хрустишь ветошью, когда уходишь. Твои шумные ноги ломают ее легко.       Они же механические.

***

      Он может использовать психокинез, только когда видит предмет, который ему нужен. Ты понимаешь это, лишь наблюдая за ним и за его способностью: схваченное движется за лепестками по ветру. За крошечными зрачками в мертвых глазах.       Он был бы очень красивой машиной. А еще машине очень легко задать нового хозяина.       Тебе нравится эта мысль.       Больше тебе нравится только осознание того, что ты сможешь ее воплотить. Только вовремя ударить, вовремя и крепко завязать глаза. И он теперь — твой, и ты можешь сделать с ним все, что пожелаешь. Ты заменишь шерстистую тень собой, тенью иссиня-механической; ты крупнее и сильнее, и ты окутаешь нежное тело с кончиков игл по хрупкие бедра — ты станешь чем-то всепоглощающим, превратишься в центр белоснежного, рапсового, синего, как неестественная кровь, мира.       Ты так сильно хочешь его себе.       Ты смотришь за ним. Ты наблюдаешь. Ты ловишь его движения; ты — то, что никогда не было частью его команды, ты — некто, кто уже чуть не погиб от стальных когтей одного из них и ты — устаревшая модель. Айво Роботник пичкал тебя новыми запчастями, Айво Роботник давал тебе шанс стать основной для Нео Метала. Тебе нужно было всего-то не упустить предателя.       Сначала ты упустил, а затем попался в плен. Никем не принятый, никому более не нужный и существующий отныне лишь для того, чтобы грузить ящики с деталями. Когда сменные аккумуляторы для тебя кончатся, ты станешь простым металлоломом; больше тебя твой создатель не спасет, больше не даст шанса. Те, с кем живет твой мальчик, разрушили тебя, и именно поэтому твои ноги так шумно поскрипывают, когда ты прячешься средь листвы. Но ты… ты научился ходить почти бесшумно. Потому что ты хочешь смотреть за ним.       Ты смотришь за ним долго. Спустя пару месяцев с первых наблюдений ты видишь, как он поднимает в воздух целого снеговика одним взглядом; тебе так важно знать механизмы действия психокинеза. В один из снежных дней, в пургу, когда ты скрипишь громче обычного, но ветер более шумный, чем ты, ты наконец можешь распознать его имя. Полное. Целиком. Услышать его таким, какое оно есть, чтоб точно не ошибиться, называя его в своей голове.       Не Сильва, не Сильв, и, тем более, не «пушня». Его зовут Сильвер. «Сильвер» — то, что кричит Соня, когда в жгучую метель, смеясь, хватает его за рукав.       И ты сам не понимаешь, почему его так не называли раньше. Или ты, может, пропустил. Ты ведь слушал только его, когда видел их с тенью вместе — или, возможно, тень так не называла его?       А, может, тебя уже не чинили, и ты просто барахлишь.       Когда снег тает на железных членах твоего тела, ты ржавеешь без качественной сушки. Возвращаясь на базу Айво Роботника, ты соскребаешь щетками и когтями все, что могло бы окислить то, что должно дожить до момента, когда светлый мальчик станет твоим. Ты думаешь, что план, рожденный твоим сознанием, может помочь тебе: если ты наконец поймаешь Соню или Метала, ты, быть может, вернешь себе доверие. А если этого не получится, то хотя бы недолго Сильвер побудет твоим. Только-только твоим.       Ты отлыниваешь от работы — Айво даже не замечает — лишь для того, чтобы снова и снова смотреть. Рапс-янтарь, причудливые камни в глазах мальчика, отражаются в льдистой глади на реке; снег тает на светлой мордочке, на темном носу. Зимой он дергает острыми ушками, прячет хрупкие белые ладони в варежках и с вечно пустым взглядом улыбается.       А еще он смеется, когда черная тень валит его в сугроб и забрасывает снежками, или когда валится сверху и обнимает. Твой любимый Сильвер тонет в продавленном снегу, и ты видишь в такие моменты только растрепанные черные иглы и две пары ног в сапогах. У Сильвера сапожки высокие, белые, с неоново-голубыми значками и искусственным мехом. А еще у него черные джинсы и всегда очень длинные куртки — ты не понимаешь, почему. Он одевается мешковато, прячет всё то, чем он прекрасен. Хрупкий, болезненный, с пристальными глазами — едва ткнешь лишний раз пальцем и сломаешь. Тебе интересно, любит ли Шэдоу эту его хрупкость. Ты любишь.       И, когда сходит снег, куртка светлого мальчика становится тоньше. Он начинает чаще чихать и кашлять с первыми цветами… и ты, безумно скрипучий, но научившийся ходить бесшумно и пропадать с датчиков, среди тьмы, за ветвями сирени, наблюдаешь за ним. Когда вечереет, когда раннее утро, когда рапсовые лепестки кружатся в вихре средь друзей и любовника и просто не могут тебя заметить. Когда Метал Соник, почему-то такой ухоженный и лощеный, единожды тебя заметив, только бросает презренный взгляд. «Не знаю, что ты тут делаешь и как ты выжил. Но я рад, что подходить ты не торопишься».       Тебя слишком долго не видели и ты выглядел слишком беспомощным, чтобы нападать. Метал не ждал от тебя угрозы и не питал к тебе более ненависти — Метал признавал тебя бесполезным ползучим гадом, точно знал откуда-то, что ты больше не нужен даже Эггману.       Метал был точкой твоего величия и падения.       Но тебе все равно на этого щенка — живой, хрупкий, как лед над тающими реками, мальчик не прячется, открыто обнимая черную тень. Тебя это больше не раздражает. Когда станет еще теплее, ты… ты уже знаешь, что.

***

      Ты не был создан, чтобы чувствовать приятные запахи, от черемухи до цветущей сирени, от горячей пыли до мятного шампуня на белой шерстке, нежной, как у дитя. Но ты чувствовал, как твой мальчик пахнет. Ты подходил к нему близко, гладил эти живые мягкие иглы, крупными стальными пальцами проводил по белоснежному пушку. Уже было теплее и, как ты и думал, непоседливая Соня устроила поход в лес.       Шэдоу тихо брызгался от клещей и слепней, заодно помогая Тейлзу и Эми с Руж; Соня сама — забавно кружила вокруг своей металлической копии, тыкалась довольной мордой в титановые щеки и глазами сверкала, будто что-то подразумевая. Она была ростом ниже, чем любая из ее роботизированных версий, но Метал Соник, лощеный и прекрасный, рядом с ней чуть сутулился, и оттого они выглядели неприлично похоже. Тебя коротко колет мысль, что ты мог бы быть на его месте,       но ты бы забрал себе не Соню — ты хочешь этого нежного мальчика. Хочешь достаточно сильно… и когда он, старательно вычистив после ужина общий котелок, случайно уснул на настиле близ костра, ты увидел в этом сигнал и дозволение. Его тени не было рядом, все спали, и ты мог бесшумно подойти к нему на ржавелых ногах и опуститься на корточки.       Ты мог трогать трепещущее от прохлады и сбитого во сне дыхания тело своего мальчика. Вести острым когтем по нагому впалому животу, от пушистой грудки по мягкой ложбинке к паху, гладить ребристый теплый бочок, мягкие длинные иглы… никем не замечаемый, существующий, как ржавая проекция старого — величественного — себя, ты мог приласкать спящее тело с вожделением и горечью. Этот горький привкус в твоем железном горле — понимание, что спящий мальчик не коснется в ответ.       Маленький — действительно маленький, тоненький и роста крайне среднего — Сильвер с длинными иголками лежит на боку почти прямо и кажется тебе… девочкой? ребенком? не от мира сего созданием?       Рапсовой сухой ветошью, способной сломаться даже от самого слабого ветра…       … тогда ты понял, насколько сильно ты его хочешь. Почувствовав колебания в земле под собой, ты схватил пробу шерстки с его шкуры раньше, чем за ним из палатки вышел Шэдоу.       Нырнувший в траву и кусты в мгновение ока, ты остаешься им незамеченным. Только видишь периферией зрения, как черная тень, улыбаясь едва заметно, в ночных тиши и полумраке приподнимает спящую светлую голову с подстилки. Окутанный лесной мглой дружелюбно-дружелюбно, точно этого самого леса порождение, Шэдоу будит при тебе мальчика. Слабо улыбается, заглядывая алыми углями в непоправимо нежное и ломкое рапсовое золото; он потирается носом о морду едва проснувшегося мальчика и «случайно» трогает его бедро.       А ты тестируешь пробу шерстки. Сильвер — чистокровный еж, возраст от восемнадцати до двадцати, с выраженными признаками альбинизма, легочной недостаточностью, непереносимостью животного белка…       — Пошли спать где положено, — усмехается, скаля мелкий, но острый клык тень.       И точно на тебя, в тебя, во зло и на оное скалится. … Сильвера гнут к постели, лапают и имеют, и он в эти моменты — сладкая, естественная, послушная и чертовски податливая такая удовлетворенная сучка.       Невинный при том такой.       И ты так хотел быть первым, кто его развратил. Миниатюрного, пушистенького, с пустым и пристальным взглядом, коротким хвостиком и наверняка плакавшего в голос, когда его впервые затащили в постель. Потому что точно было больно.       А ты бы не допустил. Ты, созданный лишь для того, чтобы причинять разрушение до конца своих дней, до последней начавшей ржаветь детальки… ты бы сделал все, чтобы ему было в тот день только и только хорошо.       Ты смотришь, как тень ворошит когтями его нежную шерстку и, зевнув, тянет его за собой, помогает подняться с аляповатого затертого настила, с примятой близ гаснущего костра травы; ты смотришь — ты понимаешь, что светлый мальчик обнимет это отвратительное создание и с этими объятиями уснет по-настоящему сладко. И, что и хуже и лучше всего единовременно, ты все меньше хочешь с происходящим мириться.       Сильвер… ты помнишь, как про него Шэдоу, не совсем трезвый, тихо подшутил: а в час сколько? И так улыбался довольно, когда с него шутливо потребовали сотню прикосновений. А ты был готов сорваться лишь потому, что за час готов отдать какую-нибудь деталь, а за ночь — все, что у тебя есть. Хоть украсть кучу денег, хоть приволочь с небес надколотую луну.        Ты знаешь — его психокинез действует, пока он видит то, с чем взаимодействует — иначе его сила теряет концентрацию или распыляется слишком неравномерно, чтобы рисковать. Ты, запомнивший каждое движение прекрасных рапсовых глаз, знаешь, что эти глаза есть для него все,       а еще ты знаешь, что у него мало крови, и что от нагрузок та может пойти носом. Довести до потери сознания, чтоб тень потом, по развороченному полю боя, под редеющими небесами нес маленькое светлое божество в лапах. И, не показывая почти виду, как сильно боится за его жизнь, неосторожно подрагивал в ушах и губах, в хвосте.       Он так заботливо боится за жизнь твоего мальчика, так заботливо окутывает его своей силой, даже находясь в центре черного сердца войны.       … золото рапсовое на черном.       Но сейчас все спокойно, и твой мальчик будет спать под боком тени — будет целовать мерзкую грубую шерсть перед тем, как уснуть. А ты всю ночь просидишь здесь, в шелестящей запыленной листве — ты будешь видеть угасший костер и вскоре включишь инфракрасное зрение, ища за тканями палаток горячее хрупкое тело. Глядя, как дышат его слабые легкие во сне. тытакхочешьсебеэтогомальчика       И ты впервые так злобно царапаешь землю когтями, прижимая маленький образец пуха к железной холодной щеке. Этот пух такой теплый. Мятно-ореховый гель для душа. Вкусно пахнет все, что любит Сильвер.       Твой мальчик с кончиков игл по когти задних лап нежный и сладкий. Хочешь… так хочешь. Были бы клыки — скрипели бы.       Ты хочешь.

***

      Он — твой. Ты видел его маленьким хрупким божеством, что в тылу, за спинами команды, распускается ангельскими крыльями. Его охраняли, но тебе удалось — они слишком много внимания подарили Эггману, и даже тень, пасущая свою пушистую овечку, упустила его.       И ты — ржавый скрипящий победитель, в руках которого нечто маленькое-маленькое и хрупенькое, как статуэтка. Ты перевязал его глаза, ты протер от крови милый носик-кнопочку, и твой мальчик у тебя как влитой. На нем его прелестные высокие сапожки, мешковатые черные джинсы и пожелтевшая от пыли тонкая рубашка; он стонет и скулит, но не может ничего сказать. Он бьет воздух слабыми ногами, а нежные ладошки пытаются царапать тебя.       Ты трешься о ладошки острым железным носом.       — Потерпи, Сильвер, — и тебе нравится, как звучит твой голос. На твоих острых пальцах — синяя кровь, на повязке — два пятна, маленький очаровательный рот издает тонкий изломанный вой;       твой малыш — у тебя, даже если ты перемолол лепестки рапсовые в кашу. Даже если прелестные гипнотические глаза больше на тебя не посмотрят… ты их запомнил. И ты их восстановишь когда-нибудь, когда приручишь самого лучшего и любимого мальчика. Постараешься. Починишь эту прелесть, что бьется в твоих руках, как подбитая птичка. Хороший маленький ежик… твои когти сжимаются на его груди почти вожделенно, зарываются в нежный пушок,       ты так его хочешь.       Ты подготовился. У тебя есть обезболивающие, обеззараживающие; ты тренировался и ты не повредил ничего, кроме глазных яблок.       Кровь течет по пушистой щечке.       Когда ты приходишь домой, твой мальчик уже без сознания.       У тебя дома все просто — и так много сделано для него. Вещи, которые ему нравятся, теплая ванна, еда, которая будет полезной и вкусной для него. Все, чтобы ты был уверен — он простит твою маленькую жестокость, он полюбит тебя и позволит тебе сделать ему хорошо; делать хорошо раз за разом, гладить тонкую шейку, тереться о пушистые щечки холодным железом, приминать худой белый животик, бережно трогать острым когтем под коротким забавным хвостиком.       Тут все для него, как и ты.       И ты, обрабатывая пустые глазницы, зашивая изуродованные окровавленные веки и вбрасывая неприличные дозы обезболивающего в его кровь, надеешься, что он не отвергнет тебя за твой поступок. Ты же позаботился: у него мягкая повязка, теплая постель… ты даже соорудил капельницу, чтобы он не умер от обезвоживания. Ты же с самого начала знал, что получить его будет нелегко.       Ты садишься на край постели. Аккуратно рассекаешь его одежду, превращая ее в бесполезные, провонявшие Шэдоу тряпки; ты сбрасываешь их на пол, а затем любуешься тонким нагим телом. Теплым. Нежным. Очаровательно слабо дышащим. У тебя нет рта, но ты, чувствуя, что удержаться не можешь, с обожанием и восхищением прижимаешься мордой к его животу. Чертовски пикантная полоска длинной шерстки, идущая от груди и кончающаяся на приподнятой лобковой кости, между торчащих подвздошных. Ты хочешь себе язык просто чтобы вылизать это притягательное местечко. И шею.       Ты обожаешь его.       И он твой.       Он настолько твой… только твой… хорошенький, чувственный, уже лишенный восхитительных глаз — тебе больно думать о том, что более рапсовых лепестков ты не увидишь, — но ты записал код цвета. Отлично, просто отлично.       #EEC900 — это рапсово-желтый.       Тебе нравится думать, что ты сможешь повторить этот цвет, когда решишь, как ты будешь восстанавливать своего мальчика.       Но ты счастлив. Ты берешь себе отдых. И ты впервые уходишь в режим гибернации так, как хотел — уткнувшись под волнистое, точно рябь песчаных дюн, ребро. Тебе так тепло. И так вкусно.