Beast of the Deep

      Всё было неправильно. И всё точно шло не так, как следовало бы.       Оливия ловила ебучую панику каждые пять минут езды в этом грёбаном такси, в темноте которого едва различала пальцы собственных рук; поддаваясь очередному приступу тревоги, она задыхалась и почти была готова выпрыгнуть из машины, чтобы спастись от неимоверной духоты. А, возможно, и не только от этого.       Их диалог с Кириллом пустовал с его самого последнего сообщения, и, кажется, писать ей он больше не был намерен. Он, наверное, даже и не ждёт её, сославшись на то, что у Оливии не хватит смелости действительно заявиться к нему после всех тех мерзких слов, что они наговорили друг другу перед тем, как навсегда разойтись разными дорогами. В итоге же, слово «навсегда» потеряло хоть какой-то смысл; и вот она — едет к нему через весь город, беспокойно смотря в экран телефона и раз за разом перечитывая их сообщения, тайно надеясь, что чудо повернётся к ней лицом и нечто заставит её убедить водителя развернуться в обратном направлении к родному дому, даже если придётся накинуть сверху лишнюю сотку.       Если бы Лив знала, что это мимолётное решение, сделанное в порыве ненавистного чувства, вынудит её так сильно сомневаться в самой себе, то она бы не поверила: ведь это такая немыслимая глупость — в Оливии Стар решимости и отваги больше, чем во всех людях вместе взятых. Только никто не предупреждал её, что воля и сильный дух способны не всегда идти в пользу.       Изредка она замечала, как водитель посматривал на неё, явно заметив её беспокойное поведение, и за это Лив хотелось не более, чем вмазать ему так, что его больше никто — включая мамочку — не узнает.       — Высадите меня здесь, — Оливия нервно жмёт купюры в руке, стараясь подавить раздражительность, когда водитель слишком медленно — как ей казалось — подъезжает к какой-то площадке и поворачивается, чтобы принять оплату.       Лив тут же дёргает дверь, чуть ли не запустив несчастные двести рублей таксисту в лицо, и, не дождавшись сдачи, пулей вылетает из машины.       Стар идёт по тёмному двору и изредка смотрит по сторонам, удивляясь тому, что вокруг нет ни души. Она запомнила это место, как пристанище для алкоголиков и прочих отморозков, мимо которых даже ей было страшно проходить по ночам, не сжимая нож в кармане поношенной куртки. Но теперь здесь нет никого, кроме неё.              Наверное, отморозки всё-таки не так страшны, как мёртвая тишина и беспокойное ожидание чего-то, что медленно подкрадывается сзади, дожидаясь удобного момента, чтобы нанести удар точно в спину.       Лив на мгновение растерялась, поняв, что всё-таки прошло достаточно времени, чтобы успеть позабыть дорогу до нужного дома, но слава богу, что у девушки была хорошая визуальная память: она припоминала улицы, в голове примечая каждые их изменения; вспоминала знакомые дома и детские дворы, чувствуя всю ту же исходящую от них атмосферу, как бы люди не пытались придать этому месту совершенно иной, красивый вид.       Дойдя до нужного дома, Стар быстро забежала на крыльцо и набрала номер квартиры по памяти, пытаясь расслабиться и не вслушиваться в звук домофона, что так противно давит на мозг и ушные перепонки. Почему-то все её мысли вмиг стали громче обычного, и Оливии оставалось только молиться о том, чтобы Кирилл как можно быстрее впустил её в этот грёбаный подъезд и прекратит её страдания.       И пока она думает об этом, то лишь одна из всех многочисленных мыслей в её голове звучит куда звонче всех остальных, параноидальнее и страшнее: то, что она делает прямо здесь и сейчас, сравнимо с верной гибелью. Ботан был прав, он всегда прав, надо было оставаться дома, бежать, бежать, бежать...       — Да? — звучит знакомый, низкий голос, и Оливия чувствует, будто её мгновенно окатили холодной водой. «Господи, приди в себя, хватит распускать сопли, идиотка», — твердит она себе, но почему-то уверенности и мужественности это, к сожалению, не прибавляет.       — Открывай, — Оливия звучит грубо и серьёзно, чем упорно пытается скрыть предательскую дрожь, вызванную не то холодом, пробирающимся под тёплую куртку, не то волнением, о котором она никогда не осмелится признаться кому-либо вслух. У неё нет права на слабость, и никогда не было.       Длится небольшая пауза, во время которой девушка может собственной шкурой ощутить обескураженность своего бывшего по ту сторону друга, чей голос так и не донёсся в ответ из динамика домофона, — от него шло только кроткое копошение, а следом — раздражающий писк, уведомляющий о том, что дверь открыта. Ей осталось лишь подняться на нужный этаж и осмелиться взглянуть в глаза, которые теперь кажутся ей самой последней вещью на Земле, которые бы ей поистине хотелось видеть.       Оливия специально тянет время, движется со скоростью улитки, попутно прокручивая в голове все слова и варианты диалогов, которые они могли бы провернуть. Она уже и забыла, честно говоря, с какой целью вообще сбежала из дома, и что она хочет найти в месте, которое давно не является для неё укрытием, где всегда безопасно, спокойно и хорошо. Единственное, что Стар прекрасно знала о самой себе — она никогда не отступает назад, если основательно за что-то взялась, насколько бы рискованным и необдуманным это ни было (а, может быть, иногда стоило). Всё, как в её стиле. И будь она проклята за это.       Лив стоит возле двери, переминаясь с ноги на ногу, но словно чувствуя, что Кирилл наверняка наблюдает за ней через глазок и что возвращаться нет никакого смысла, всё-таки стучит, кусая нижнюю губу до первых выступивших алых капель.       Кирилл, долго не медля, открывает, и первое, что Стар замечает — это его практически не изменившееся, осунувшееся лицо; у него всё так же прослеживались юношеские, близкие ей черты лица, которые делали его менее серьёзным, каким бы ему, наверное, хотелось казаться. Но, конечно, было бы преступлением отрицать, что он значительно возмужал за эти годы: у него проявились скулы, о существовании которых Лив, говоря откровенно, даже не подозревала до сего момента; руки стали крепче, а плечи — ещё шире. Однако сильнее всего изменились его глаза: они словно бы стали темнее, мрачнее, потерявшими нечто родное и единственное, что было у них в то время, когда Оливия задерживалась у него каждый день после уроков, чтобы за компанию выпить холодного пива.       Когда Лив шла сюда, то на языке у неё крутилось сотни, а может и тысячи слов сразу: хотелось спросить, как он поживал, как многое изменилось с тех пор, как они перестали общаться, что стало с остальными их ребятами, — даже сказать банальное «Привет» было бы уже достаточным минимум в данной ситуации. Но все эти слова мгновенно растаяли во рту, вылетели из головы, стоило им увидеть друг друга вживую, таких родных и незнакомых одновременно.       Они молчали около минуты, бесстыдно разглядывая друг друга и оценивая, и, когда терпение Стар начало потихоньку истрачивать себя, то она уже собиралась выпалить в своей типичной, «вежливой» манере, какого хрена тот смотрит на неё, но он прервал тишину первым:       — Даже не знаю, что меня больше удивляет: то, что ты действительно приехала, или то, что ты до сих пор помнишь мой адрес.       — Так ты впустишь меня или мы продолжим пиздеть в подъезде?       Кирилл усмехается: конечно, вот она — старая добрая Оливия, от которой не дождёшься ни единого ласкового словечка, даже если вы не будете видеться грёбаных лет десять.       — Ну, раз ты пришла, то я проявлю максимум своего гостеприимства и даже соизволю что-нибудь тебе налить.       Лив лишь по-свойски закатывает глаза и проходит внутрь квартиры, чувствуя необъяснимое напряжение, медленно обволакивающее её. Она слышит размеренные и спокойные шаги за своей спиной, но особенно ощутим чужой взгляд, устремлённый ей в затылок. Блять, он что, собрался прожечь в ней дыру?       — Ты ведь всё ещё пьёшь? Или решила полностью сменить круг своих интересов? — он не смотрит на неё, когда спрашивает, — вместо этого открывает холодильник, доставая вино, пока Оливия неуверенно усаживается на диван в гостиной, украдкой поглядывая на чужую сгорбившуюся спину.       Лив почему-то решает умолчать о том, что к алкоголю она уже давно потеряла какой-либо интерес, выпивая лишь немного шампанского на особенные праздники, и потому говорит:       — Я чё, на зожницу похожа по-твоему?       — Ну да, мог и не спрашивать, — Кир вновь усмехается: он, кажется, делал это постоянно во время всего их общения, но теперь это звучит по-другому — более мрачно, неприветливо. Может, она сходит с ума после всего, что произошло в последние дни?       — Это в каком ещё смысле? — она щурит свои глазки, чем вызывает только новую порцию веселья у бывшего друга.       — В том смысле, что ты всё такая же, как раньше. Манера речи, повадки, жесты, — он присаживается напротив, ставит два стакана на небольшой столик и начинает разливать вино. Почему-то при виде алкоголя девушку неприятно мутит, но она всё равно тянется рукой к выпивке, нервно сглатывая. Всё-таки, разве отчасти не за этим она сюда приехала? — Или же мне ещё только предстоит узнать, какой ты стала дохуя новой и необычной за эти четыре года?       Вопрос, однако, заставил её задуматься. Прошло так много времени… но оставило ли это время на ней хоть какой-то след? Не может же человек по жизни оставаться одной единственной версией себя, как бы внешне не придерживался одного образа? Но даже если она изменилась, разве Лив когда-либо обращала внимание на такие мелочи?       — Ну, если и предстоит, то это будет взаимно, я полагаю, — Оливия пожимает плечами, надеясь перевести тему разговора на самого Кирилла, чему тот успешно подыгрывает, пока она отпивает немного вина. Боже, и как только раньше она пила эту гадость на постоянной основе?       — Взаимно? Не думаю, что я многого добился за это время и что мне есть, что тебе рассказать. Ты так спонтанно появилась…       — Если ты не рад меня видеть, то это вполне ожидаемо, могу понять. Всё-таки, мы довольно жёстко разошлись...       Кир посмеивается, убирает выбившуюся прядь волос за ухо и, посмотрев на Лив взглядом, который она никак не может счесть, отвечает:       — Не то, что бы не был рад, но мы оба, видимо, прекрасно помним, что ты тогда наговорила, поэтому... — Стар невольно сжимается при этих словах и хмурится, наблюдая, как в её стакане плавно переливается красноватая жидкость. Конечно она помнит, но ведь эта склизкая вина лежала не только на ней, разве нет? Он что, пытается пристыдить её, обвинить? Сказать, как она была не права в тот день? Да, Лив была груба, но она совершенно не собирается отказываться от своих слов, — стоило только подумать об этом, как внутри всё начало сгорать от агрессии, но она пытается держать себя в руках, чтобы ненароком не испортить всё с самого начала. — В общем, я правда не совсем понимаю, как так случилось, что ты сидишь сейчас здесь со мной, спустя столько лет. Может, хоть объяснишься?       В голове мелькает гаденькая мысль, в чём конкретно ей стоит объясниться: в том, почему она ушла тогда к тем, кто даровал ей свободу, или в том, с какой целью она явилась. Но насчёт первого она, конечно, тактично умолчит.       — Просто вспоминала о тебе в последнее время, — лжёт, гнусно лжёт, совсем не краснея. Она вспомнила о нём только сегодня, когда её естество достигло того пика, когда совершение абсолютно легкомысленных, глупых по своей сути поступков неизбежны. Но не скажет же она ему об этом, верно? — Да и в целом обо всём, о нашей компании, как нам было весело раньше. Вот и стало интересно, как ты живёшь, чё делаешь. Не умер ли ещё. Ну, ты понял, короче.       Кирилл заинтересованно хмыкает, потирает кончик носа и следом выдаёт то, от чего Оливия в очередной раз за день теряется, совершенно не понимая, почему сегодня все и вся поворачивается к ней спиной:       — Понимаю, да. Но ты ведь врёшь мне, я прав? — он откидывается на спинку дивана, тяжело вздыхая, и холодно смотрит на неё; но — что хуже всего — он смотрит на неё с полным осознанием своей победы. Кир всегда умел распознавать и отражать её ложь, но обиднее и яростнее от этого становится не меньше, чем когда-то.       Какого, блять, чёрта он строит из себя? Решил начать общение спустя четыре года с ебучих нравоучений? Нет уж, спасибо, Оливия как-нибудь без этого обойдётся.       И лучше ему остановиться вовремя, пока кулаки девушки не стали чесаться сильнее, чем есть сейчас.       — Ты никогда не доверял ни единому моему слову, — Оливия громко ставит стакан обратно, расплёскивая несколько капель по столу, и пытается зацепиться взглядом за что угодно, лишь бы не смотреть на объект своего неистового раздражения и случайно не сорваться.       Кирилл хмурится и говорит, разглядывая её лицо и руки, нервно гладящие колени:       — Дело не в этом, Оливия. Блять, сейчас почти ночь за окном, и ты хочешь, чтобы я поверил, что ты здесь только для того, чтобы убедиться, что я не сдох и со мной всё в порядке? Это ведь полнейший бред, сама подумай.       Кир говорит это спокойно, но его голос кажется ей нарастающим, отравляющим, с ноткой явной издёвки. Весь воздух здесь пропитан опасностью, которая давит на виски, сжимает лёгкие.       («Бежать, бежать, бежать...»)       Может, ещё не поздно уйти? По крайней мере, у неё есть неплохой повод сказать, что она ошиблась (Лив тут же передёргивает, стоит только подумать о том, что подобная мерзость способна сойти с её уст), что ловить здесь действительно больше нечего и им больше никогда не стоит трогать друг друга, ворошить болезненное прошлое.       Но она только сильнее вжимается в диван, прикованная к нему не то парализующим чувством беды, не то чувством злости, которое с каждой секундой всё тяжелее в себе сдерживать.       — Какая к чёрту разница, Кир? — Оливия вновь закатывает глаза, сложив руки на груди. — Ты впустил меня, а теперь пытаешься как-то поддеть? Я всё равно уже тут и я хочу, блять, поговорить, поэтому прекращай это занудство.       — Разница в том, что тебе, вроде бы, и так хорошо с твоими друзьями, — Стар отчётливо слышит нотку желчи, вылетающую вместе со словом «друзьями», и непонимающе смотрит на парня. Хочется надеяться, что ей просто послышалось, но, судя по его недовольному выражению лица, это далеко не так. — Ты сказала, что их общество тебя полностью устраивает и возвращаться ты не намерена. Сказала, что я тебе противен. Вот я и не понимаю, чего ж ты вернулась, раз этот... Брайн и очкарик для тебя прекрасные друзья.       — Ботан, — сквозь зубы цедит Оливия, и Кир смотрит на неё, не понимая. — «Очкарика» зовут Ботан. И, блять, можешь ли ты уже заткнуться, пожалуйста? Хватит читать мне эти ебливые нотации, мне и дома хватает такого же заумного ботаника, как ты. Я, блять, приехала сюда как раз из-за него, потому что мне, сука, пиздецки плохо от того, что происходит между нами с ним и я не знаю, что делать. Я хочу отвлечься, а ты только ебёшь мне мозги. Даже если я сказала это тогда, то почему я просто не могу захотеть снова с тобой пообщаться? — Стар смакует каждое слово, искренне надеясь на то, что хотя бы сейчас до Кира дойдёт, что она пришла сюда не для того, чтобы её учили, как правильно нужно жить.       Она тут ради поддержки. Ради защиты и убежища, даже если это не больше, чем иллюзорные ощущения.       Но воздух здесь спёртый, источающий угрозу и несчастье. Он стал таким, когда она ушла? Он был таким ещё с самого начала, будто бы ещё тогда предупреждая Стар о том, что это пропащее место?       Или она — источник этого несчастья, что занесла его сюда?       Почему-то при упоминании Ботана Кирилл резко замолкает, ставит стакан с вином на столик и молчит около минуты, всматриваясь себе под ноги какими-то мутными глазами. Казалось, что напряжение Лив чувствовала не только она сама, но и парень напротив: чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее у неё всё сжималось внутри.       Она ждала его слов. Ждала выпада в свою сторону, нападения — чего угодно, и это «что угодно» будет, вероятно, одной из самых неприятных вещей в её жизни, которую ей предстоит услышать. Потому что выражение лица и взгляд Кирилла не выражают ничего, кроме злости и непонятно откуда возникшей горечи.       Кир отмирает так же резко, как и замолчал до этого, и начинает быстро кивать головой, приговаривая с хитрой улыбкой:       — Точно, прости, совсем забыл, — он выждал пару секунд, прежде чем снова улыбнуться и дополнить: — Так и как поживает твой любовничек?       Любовни... что?       Оливии кажется, что ей ударили по голове чем-то крупным и тяжёлым: обычно, окажись она в подобной ситуации, но в другое время, то уже вспыхнула бы от ярости, а речь её состояла бы только из отборнейших матов; как факт, её костяшки бы уже кровоточили от бесчисленных ударов по ебальнику того, кто посмел сказать подобную хрень.       Но сейчас Лив сидит с широко раскрытыми глазами и впивается ногтями во внутреннюю сторону своей ладони, оставляя нещадные и болезненные следы. Стар только что на собственной шкуре осознала, как у человека ощущается «сбой в системе»: она отчаянно пыталась понять смысл его слов, их мотив; хотя бы то, что вообще происходило в голове у Кирилла до того, как он сказал это.       И, кажется, ответ так же отчаянно крутится у неё в мыслях и на языке, но вместо того, чтобы его озвучить, она только подаётся грудью вперёд и выпаливает с такой жестокостью в голосе, что любого бы передёрнуло на ровном месте (но только Кир, почему-то, совсем не дрогнул):       — Сука, что ты...       — Могу я задать вопрос? — он грубо перебивает её, теперь совсем не пытаясь скрыть улыбку, по которой так сильно хочется проехаться рукой. А ещё лучше — ногой. — Ты ушла к ним и жила там припеваючи, бросила меня и остальных ради этого ебучего блогера и зубрилу, чтобы в итоге вернуться обратно и начать жаловаться на жизнь с ними? Ты думала, что тебя здесь ждут? Что тебя примут? Чёрт, честно, когда ты написала, я даже понадеялся, что ты образумилась, но хрена с два, блять. Ты осталась всё такой же мразью, какой была.       Странно, но теперь слова про любовничка полностью покинули её, а на их место пришло нечто совсем иное — нечто, которое, оказывается, вызывает у неё намного больше агрессии, нежели жалкая попытка приписать Ботана ей в пары. Девушка пропускает мимо ушей даже «мразь», слова про «образумилась»; единственное, что раз за разом прокручивалось у неё в голове, как заезженная пластинка — это проклятое «ебучий блогер», «зубрила». Да что он, сука, себе позволяет?       — Закрой свой поганый рот в их сторону, ублюдок. Даже не смей упоминать их! — она почти срывается на крик, понимая, что с её нравом и постоянными срывами, драки, возможно, не избежать. — Кто тебе вообще, блять, сказал, что я пришла вымаливать у тебя прощения? Что я вернусь к тебе? Да не всрался ты мне, урод. И не смей втягивать моих друзей в это дерьмо, слышишь?       — Втягивать? Разве не ты сделала это первой, Ливи? Ты ведь сама тогда сказала, что они лучше меня в несколько раз, забыла? Особенно, наверное, твой очкарик. Чем он лучше, а?!       Кирилл резко замолкает после сказанного, поджимает губы и позволяет Оливии увидеть его расширяющиеся зрачки и испуганный вид, когда он осознаёт, что ляпнул. В отличие от парня, Стар, на удивление, выглядит спокойной и холодной по отношению к такому непонятному порыву, но перед глазами у неё мельтешат сотни отрывков с того дня, когда произошёл их последний и — как тогда казалось — окончательный, бесповоротный разговор.       Оливия проходится по своим воспоминаниям так быстро, как только может; она припоминает все события тех времён, моменты их дружбы, ссоры и — главное — тот роковой день, который, судя по всему, отразился на Кирилле сильнее, чем Лив предполагала.       Она вспоминает, вспоминает и вспоминает, пока её глаза не засверкали от правды, обрушившейся на неё, словно снег на голову. Лив расплывается в коварной улыбке, и теперь настала очередь Кирилла готовиться услышать то, что выбьет у него всю почву из-под ног.       — Так вот оно что, — она посмеивается, с упоением наблюдая за тем, как парень при этом смехе сжимается, будто никогда не слышал ничего более отвратительного, чем это. И, блять, Стар будет только рада, если это действительно так. — Малыш Кир ревнует, да? Из-за этого ты устроил всю эту хуйню? Тебя так задело, что я предпочла не тебя?       — Заткнись...       — Вот сука, а мне ведь говорил об этом наш общий знакомый, но я подумала, что он совсем в край ебанулся, раз подумал, что ты втюрился в меня, — попытки остановить Оливию не обвенчались успехом, и поэтому она продолжала говорить и говорить, вкушая каждое слово и пытаясь сделать одно больнее предыдущего. — А оно вот как, оказывается.       — Захлопнись! — парень кричит, напрягаясь, и всё буквально говорит о том, что он достигает своей грани: ещё немного — и он окончательно сорвётся, не внимая последствиям. Но разве Оливия уступает ему в этом? О, ни в коем случае: она крепко сжимает ладони, невольно следя за каждым его движением, положением, руками. Лишь бы нанести удар первой.       Если, конечно, придётся.       — Не смей затыкать меня! — Стар уже чувствует, как на следующее утро её горло будет саднить и болеть, но она не сможет остановиться, даже если бы захотела. Всё то недосказанное когда-то раз и навсегда вылилось наружу, но в слишком чудовищном, ужасающем облике, чем можно было представить. — Ты начал это! Надумал себе, что я буду, блять, любить тебя? Что буду всегда рядом и продолжать жить с тобой в этих уёбищных условиях? Ты грёбаный эгоист!       Кирилл, словно обезумев и сверкнув яростными глазами, внезапно рванул с места и схватил Оливию за воротник рубашки, в ответ встречаясь с её обжигающей пощёчиной и руками на груди, пытающимися оттолкнуть его от себя, но парень не обращает на это никакого внимания и тащит Оливию куда-то так, будто она ничего для него не весит.       Он впечатывает её в стену, не жалея сил, и Лив тихо и резко выдыхает от удивления, но тут же прикусывает нижнюю губу, чтобы не давать намёка на страх или смятение, которые Кирилл бы мог заметить. Она не должна давать ему ни единой надежды на её слабость, даже если спина начинает беспощадно болеть вдоль всего позвоночника.       Кир прижимает Стар своим телом сильнее, игнорируя любые попытки спихнуть себя или ударить; он перехватывает одну её руку, сжимает до хруста костей и сдвигающихся бровей на переносице, и слегка наклоняется над девушкой — так, что она могла отчётливо ощущать его горячее дыхание на своём лице. Оливии приходится подавить в себе желание отвернуться, не видеть и не чувствовать его, ведь тогда это будет почти равно тому, что он одержал над ней победу.       Ни за что, блять, на свете.       — Я эгоист? — он смещает вторую руку с её воротника на шею и слабо сдавливает, и Стар готова поклясться, что видит в его глазах чёртово удовольствие — ему это нравится. Нравится видеть Оливию такой, видеть чистую беспомощность; ему нравится держать её в своей власти, когда абсолютно каждая частичка её тела практически полностью обездвижена. Лив от этого тошнит, а живот скручивает до боли. — Ты считаешь меня эгоистом, долбаная сука?       — Отпусти!..       — Слушай меня! — он кричит ей в лицо, берёт сильнее за шею и ударяет Лив о стену, всё-таки срывая с её уст первый приглушённый стон боли. — Ты всего лишь чёртова блядь, которая ускакала к первым встречным, стоило им только повести пальцем у тебя перед носом. Что, купилась на красивую, богатенькую жизнь, которую тебе пообещал Брайн? О, конечно, любая продажная сука бы купилась, Ливи, коей ты и являешься. Только вот не знаю, что ты нашла в этом очкастом уроде, или что он там тебе предложил: вечно так смотришь на него, что аж блевать тянет. У нас было всё, Оливия, и ты променяла это.       — У нас ничего не было! — девушка рычит, чувствуя себя так, что вот-вот будет готова совершить убийство. — Что у нас было, Кир? Нищета? Родители-уроды? Краденая еда из магазинов, или, может, с мусорок? Сука, мы столько раз попадали в полнейшее дерьмо и могли сдохнуть, и ты смеешь осуждать меня в том, что я не захотела жить так дальше? Смеешь осуждать тех, кто спас меня?       — Мы были семьёй, Оливия. Все вместе, блять. Мы должны были держаться друг за друга, но ты думала только о себе!       — Все поддержали меня, Кир! Абсолютно, сука, все, включая нашу «семью». Они были на моей стороне и были рады, что я наконец-то смогу убраться с улицы и жить нормально. Все, кроме тебя! Ты заделался королевой драмы, жертвой, и устроил мне ёбаный спектакль. Если все были за меня, то от чего же ты так завёлся, а? Ревнуешь меня к Ботану, с которым у меня никогда ничего не было... Ты что, расстроился, что не успел меня трахнуть, да? — Оливия переходит на откровенные насмешки и снова улыбается, пытаясь задеть и унизить его всеми возможными способами, но её злорадное настроение быстро сменяется болезненным, когда Кирилл, взревев, вновь ударяет её о стену, но на этот раз сильнее.       Затылок ужасно болит, а глаза слезятся, но Стар игнорирует эти ощущения, вдохнув побольше воздуха и посмотрев на Кирилла со всей своей поражающей смелостью, несмотря на то, что у неё предательски нарастает паника внутри.       Лив вдруг осознаёт, что совершенно не узнает человека перед собой (либо же он так тщательно и успешно скрывался), и это вводит её в ещё большую тревогу. Кир никогда не бил её и не причинял физического вреда, но, чувствуя его крепкую руку на шее и ладонь на своём запястье, то она уже заведомо знает, что будет ходить с ужасными гематомами как минимум недели две, когда выберется отсюда.       Если вообще выберется.       — У нас бы ничего не получилось, — Стар говорит уже немного тише, потому что парень перекрывает ей всё больше кислорода, а боль в голове мешает адекватно мыслить. Она знает лишь то, что нужно бежать. Она будет защищаться до последнего, но убежит. Она просто обязана это сделать. — Посмотри на себя. Кем ты стал? Да ты ведь ещё и явно торчишь, блять, у тебя всё время мутные глаза, зрачки расширены, кожа как у мертвеца. Я насмотрелась на таких, Кирилл, когда была с вами. Это то, что ты хотел мне дать? Какую жизнь мне желал? Знаешь, что? Пошёл ты нахуй.       — Тебе лучше замолчать, Оливия. Ты ведь и сама знаешь, как много проблем доставляет твой рот.       — Не дождёшься, — Стар шепчет со смешком, вцепляясь свободной рукой тому в волосы и хорошенько оттягивая назад, — ни один мускул, казалось, не дрогнул на его лице, и Оливию это пиздец как злит. — Ты же, наверное, во всех подробностях помнишь наш последний разговор, да? Так вот: я говорила правду. Только правду. Да, я выбрала наиболее хороший вариант, и я ни капли не жалею об этом, потому что Брайн и Ботан дали мне всё лучшее, что я сейчас имею. И чего не смог бы дать мне ты. Поэтому, не знаю, что ты хочешь сделать, но тебе лучше, блять, отпустить меня, пока я не переломала тебе все кости, ублюдок.       — О, Оливия, ты и понятия не имеешь, что я могу сделать. Тебя не было слишком долго, чтобы ты знала, кто я такой.       Лив больше ничего не успевает ответить: Кир отрывает руку от её запястья и, сжав покрепче её горло, резко ударяет кулаком ей в живот, выпуская из тела девушки весь дух. Оливия не сдерживается и мычит что-то нечленораздельное, рефлекторно пытаясь нагнуться, чтобы схватиться за больное место, но парень не даёт ей этого сделать: подхватив её, он наносит следующий удар по лицу, а после, вцепившись ей в плечи, грубо кидает на пол.       Оливия падает возле столика, ударяясь виском об острый край, и, вскрикнув, хватается за голову и полностью опускается на ковёр. Мысли твердят ей встать, бороться, но перед глазами всё плывёт, и ей кажется, что она чувствует что-то мокрое и тёплое на своих пальцах, но это мгновенно отходит на второй план, когда Кирилл хватает её за щиколотки и подтягивает ближе к себе, усаживаясь ей на бёдра.       Он берёт её за руки и прижимает их к полу, после чего внимательно разглядывает её лицо, ничего не говоря, пока Лив лихорадочно дёргается под ним, пытаясь скинуть с себя тяжёлое тело. Сознание постепенно покидает её, — вместо него приходит лишь боль, пульсирующая в каждой частичке тела.       «Не отключайся, не отключайся, блять, прошу, только не сейчас, ну же», — Стар молит саму себя и отчаянно обращается ко всем чёртовым богам, которые только существуют, чтобы она выбралась живой отсюда; чтобы она успела уйти отсюда прежде, чем случилось бы что-то страшное.       — Что-то ты притихла, Лив, — нарушает тишину Кирилл и опускается ниже, чтобы получше разглядеть её мокрые от слёз щёки: она даже не заметила, как начала плакать, полностью отвлечённая чувством дикого страха. — Ты что, плачешь? Впервые вижу, чтобы ты плакала. Куда же делась вся твоя храбрость, солнышко?       — Пошёл к чёрту, урод, — шипит та, переступая через себя и шире открывая глаза, чтобы видеть хоть что-то сквозь пелену слёз. Она лучше умрёт, чем поддастся. Лучше умрёт.       — Вот и наша Оливия, — он гадко смеётся, сжимает её щёки и гладит мягкую кожу, стирая мокрые дорожки. Его касания обжигают, хочется блевать, спрятаться, провалиться сквозь землю. — Я уж думал, что ты совсем растеряла свою сучью сущность. Но раз прежняя ты вернулась, то так будет даже веселее.       Оливия не понимает, о чём идёт речь — она в принципе мало что понимает из происходящего, потому что видит лишь расплывчатые узоры и его холодный, страшный взор, проникающий глубоко в голову и отпечатывающийся в кромках сознания. Он словно бы хочет, чтобы она навсегда запомнила его, а особенно эти неживые глаза, но Лив хочет забыть, забыть, забыть...       Кирилл опускает одну руку вдоль её тела, попутно касаясь слегка открывшегося участка голой кожи на животе, отчего у девушки идут мурашки, и останавливается на ширинке её джинс, пытаясь расстегнуть их и одновременно удерживать Стар так, чтобы та не рыпалась.       Оливия, наверное, ещё никогда не приходила в себя так быстро, как сейчас: на неё разом нахлынула волна чистого, леденящего ужаса при осмыслении того, что именно он хочет сделать. Стар начала остервенело вырываться, буквально прикладывая все оставшиеся силы в отчаянные попытки спастись, а глаза вновь позорно налились влагой.       — Нет, нет, сука, нет! Не трогай меня! Не смей! — она кричит во весь голос, бьёт его руками по лицу, голове, царапает шею и плечи, пытаясь так же попасть ногами по его спине и бокам, но тот будто и не замечает этого — только стремится стянуть с неё джинсы, сдавливая её бёдра своими. — Нет, остановись! Хватит!       Кир плевать хотел на мольбы, а уж тем более слёзы, покатившиеся по девичьему лицу: его глаза помутились ещё больше, стали отдалёнными, жестокими. Он был прав — он был уже не тем, кем Лив его знала. Всегда ли он был таким? Всегда ли.. хотел с ней это сделать?       Стар даже и подумать не могла о том, что когда-нибудь её изнасилуют; она до сих пор не может поверить, что с ней это происходит — прямо здесь и сейчас. И, наверное, ладно бы, если бы это попытался сделать кто-то совершенно незнакомый, но перед ней был Кирилл — человек, который когда-то был ей близок, кого она считала, блять, другом, в конце концов.       Её предали. Так жестоко, бесчеловечно и непростительно.       Но Оливия не хотела сдаваться: её мутит от мысли о том, чтобы отпустить ситуацию и смириться с тем, что должно произойти. Дело было уже далеко не в выигрыше или победе — она просто не могла позволить Кириллу совершить такое с собой. Она не сможет спокойно жить дальше, если даст ему осквернить себя, загрязнить, унизить. Случись это — и этот кошмар будет жить с ней вечно.       И поэтому она должна отбиваться, пока ещё не стало слишком поздно. Её ждут дома. Ботан и Брайн ждут её там, с ними безопасно, они никогда не причинят ей боли, ей нужно вернуться к ним...       Господи, она ещё никогда так сильно не хотела вернуться домой.       Мерзкие руки Кира, расстегнув джинсы и слегка приспустив их, начинают исследовать и гладить всё её тело, пытаясь не упустить ни единого участка кожи. Он оглаживает живот, рёбра, спускается к бокам и сжимает бёдра, вырывая из девушки тихий всхлип, такой не свойственный ей.       Лив пытается сосредоточиться и сфокусировать свой взгляд, хаотично бегая глазами по помещению и надеясь зацепиться за что-то, что может помочь ей и чем можно ударить насильника, пока он бесстыдно лапает её, где только можно.       Он максимально близко наклоняется над её лицом и она тут же отворачивается в сторону, сжимаясь в отвращении, когда он ведёт губами вдоль линии её челюсти и спускается ниже — к шее.       Оливию буквально прошибает током, когда она замечает бутылку слева от себя с расплескавшейся жидкостью на полу, — наверное, она сбила вино со стола, когда упала, но теперь ей это только на руку. И, боже, ей пиздец как повезло, что бутылка не разбилась.       Но это ненадолго.       Она тянется рукой к своему спасению, прикладывая к этому все усилия, и — как только парень больно кусает её за шею — хватается за самое горлышко, с диким криком ударяя Кирилла бутылкой по голове и прикрывая глаза, чтобы мелкие осколки не попали в них.       Кир не падает, но выпрямляется в спине и громко шипит от боли, держась за раненое ухо и голову; он расслабляет свои бёдра, чем наконец освобождает девушку от сильной хватки, но что ему, конечно, далеко не в пользу.       Лив понимает, что нельзя терять ни секунды: пользуясь ситуацией, она выкрикивает какое-то бранное слово и толкает Кирилла в грудь, роняя его на спину, и на дрожащих ногах поднимается с пола, чуть не упав прямо на стол, но в последнюю секунду выдержав равновесие.       — Ёбаная сука... Я достану тебя, блять...       Она едва слышит его слова: изображение вокруг плывёт, а сама она вся шатается, как после безумной пьянки, но Стар нужно убедиться, что Кирилл не встанет ещё как минимум в ближайшие секунд тридцать, — за это время, возможно, она успеет выбежать отсюда, если вовремя сообразит и соберётся с силами.       Быстро оглядев комнату на признаки чего-нибудь тяжёлого, чем можно было бы воспользоваться, она хватает стул и, подойдя к Киру на подкашивающихся ногах, замахивается и попадает ему точно в лицо, вырывая из него очередной крик боли.       — Блять!.. Тупая мразь!..       Оливия, набрав побольше воздуха в лёгкие и почувствовав резкий прилив адреналина к крови, уронила стул и ринулась на ватных ногах к выходу, сметая всё на своём пути и пару раз чуть не встретившись лицом со стеной. Она спотыкается о что-то лежащее на полу в коридоре и врезается прямо в дверь, ударяясь рукой, но Лив игнорирует любые ощущения и препятствия: она сразу поднимается, хватает рядом висящие ключи и начинает вставлять их в замок дрожащими руками, слыша лишь безумное биение своего сердца и проклятия за спиной, доносящиеся от Кирилла.       Она не может открыть дверь. Блять, она не может открыть эту ебучую дверь.       Стар услышала, как ещё один жалобный всхлип слетел с её губ, и ей показалось, что время вокруг неё намертво остановилось: она беспомощно вертела ключи Кира в замке, должно быть, целую вечность, — паника продолжала нарастать, а пальцы совсем не слушались, пока каждое злобное слово парня отдавалось ядом в её голове.       «Не смей уходить, Оливия!»       «Я убью тебя!»       «Шлюха, иди сюда!»       Лив не знает, что ей движет, но она решила обернуться, — ей всего лишь нужно проверить, как близко Кирилл к ней, насколько сама она приблизилась к своей гибели. И, увидев его на пороге комнаты, где они были, держащегося за дверь и смотрящего точно на неё своими обезумевшими глазами, она еле успела подавить рвущийся наружу крик.       Но Кирилл, кажется, едва видел её по-настоящему: кровь, струящаяся с его головы, полностью залила ему правый глаз, и сейчас перед ним явно была наиболее адская и размытая картинка, нежели у Оливии.       Если бы у Лив не подскакивало сердце прямо к горлу, а мысли панически не путались между собой, то она бы поняла, что Кирилл в таком состоянии вряд ли сможет навредить ей ещё сильнее, чем уже успел. Но вместо этого она только сильнее начинает дёргать замок, думая, что отныне счёт её жизни пошёл на секунды.       «Блять, прошу, прошу, я хочу домой, мне нужно домой, умоляю», — девушка с трудом ощущает капли слёз, касающихся её щек, и ей некогда корить себя за это — она просто так сильно, блять, хочет жить.       Щёлк.       Почему-то, услышав этот звук, все мысли Оливии разом покидают её разрывающуюся голову, будто бы их никогда и не было, и она, — больше не медля и не оглядываясь назад, — пулей вылетает из квартиры. Всё, что она успела почувствовать в данный момент — это ненадолго возникшую боль в плече от удара о подъездную стену, и своё сердце, практически вылетевшее из груди в тот момент, когда она покинула пределы дьявольского жилища.       Стар несётся по лестнице вниз, постоянно спотыкаясь о собственные ноги и падая на грязный пол, но тут же поднималась вновь, боясь услышать его шаги за спиной, почувствовать его отвратительное дыхание, опаляющее затылок. Она боится смотреть назад — и поэтому бежит вниз, даже не думая о лифте и получая по пути всё больше увечий, но ей откровенно плевать: лишь бы выжить.       Лишь бы ещё разок увидеть Ботана и Брайна, будучи живой.       Когда уличный, прохладный ветер обдувает её лицо, то ноги предательски подкашиваются и Ливи, не успев ни схватиться за что-то, ни затормозить, падает с крыльца, ударяясь спиной о ступеньки и шипя от боли.       Несмотря на это, на Оливию вдруг обрушилось осознание — она на улице. Она выбралась. Она действительно сбежала.       Но вот только едкий страх всё никак не отстаёт от неё, наступая на пятки и кипя в жилах, и Лив, подумав, что Кирилл может спуститься и начать преследовать её дальше, начинает аккуратно, но быстро вставать, осматриваясь вокруг и прикидывая в голове возможные варианты, куда бы она могла побежать.       Завидев ближайший переулок, Оливия бежит туда, слегка прихрамывая, и пытается сообразить, что ей делать дальше. Сейчас, наверное, около двенадцати часов ночи, и ей ничего не остаётся, кроме как вызвать такси, надеясь, что таксист, увидев её потрёпанный вид, не посчитает её грёбаной наркоманкой и не оставит брезгливо скитаться по улице.       Лив, укрывшись в переулке, чувствует, как все силы, на которых она держалась последние минут десять, мгновенно покидают её раненое тело: девушка падает на асфальт, оставляя на коленях новые ссадины и синяки, и спиной опирается о грязную, наверняка оплёванную и облёванную кем-то стену. Её абсолютно ничего из этого не волнует — она только пытается выровнять дыхание, боясь, что если прямо сейчас не успокоится, то может потерять сознание.       Понемногу придя в себя, Стар практически в одночасье пожалела об этом, ведь когда пелена спала, то перед глазами прокрутились все события этого чёртового вечера: она снова почувствовала его мерзкие касания на своём теле, в ушах крутились его грязные, подлые слова, — и она сдалась.       Оливия зажимает кожу своего запястья между зубами и чувствует, как слёзы градом текут по лицу и как мучительные рыдания, которые она не способна остановить, вырываются из груди. Она сдаётся, пока никто не видит, пока никто, наконец, не смотрит, и ощущает себя просто гадко, — но не понимает, от чего именно?       От того, что Кирилл сделал с ней? От того, что ей придётся показаться своими друзьям в таком виде? От того, что впервые за долгое время она стала уязвимее, чем когда-либо? Или, может, от всего вместе?       — Соберись, нужно выбираться отсюда. Если ты не придёшь в себя, то сдохнешь здесь, блять, возьми себя в руки, — Стар шепчет себе это, как мантру, шепчет и шепчет, попутно ударяя себя по ногам, груди, лицу — по чему угодно, не то теряя над собой контроль, не то пытаясь смотивировать себя наконец что-нибудь сделать.       Она понимает, что больше не может терять здесь время, которое теперь кажется ей как никогда драгоценным, и потому тянется рукой в карман штанов и достаёт, оказывается, разбившийся телефон, но — слава богу — до сих пор работающий.       Включив его и начав судорожно вводить пароль, Оливия вдруг замечает, что всё, абсолютно всё в крови: её руки размазывают тёплую кровь по экрану, а висок вдруг отозвался сильной пульсацией именно в том месте, где она ударилась. Аккуратно проведя ладонью по своему лицу и виску, шипя от неприятных ощущений, она отводит руку и светит на неё телефоном.       Кровь. Это её кровь. Видимо, миссия «не испугать таксиста своим видом» будет уже заранее и с треском провалена.       Несмотря на то, что телефон наотрез отказывался реагировать на мокрые руки девушки, она всё-таки смогла разблокировать экран и зайти в приложение по вызову такси, молясь о том, что ей не придётся ждать здесь слишком долго. Она всё ещё боится, что он достанет её.       И, кажется, после всего пережитого судьба всё-таки решила ненадолго встать на её сторону: заказ принимают всего через минуту или две, и Лив облегчённо выдыхает, вытаскивая из-под чехла телефона ещё несколько купюр, пачкая их в красной жидкости.       Только сейчас она замечает, что ширинка её джинс до сих пор расстёгнута, и, тихо всхлипнув при виде этого, она застёгивает её обратно, пытаясь максимально абстрагировать и не думать о том, что случилось.       Господи, лишь бы её поняли и не выгнали из машины.

***

      Дорога до дома была, словно в тумане: Оливию до сих пор потряхивало, а таксист неодобрительно и взволнованно косился на неё через зеркальце, отчего Стар только сильнее сжималась и опускала голову вниз, чтобы спрятать своё окровавленное лицо. Мужчина предложил отвести её в больницу или вызвать скорую, но Лив без раздумий отказалась: не хватало ей ещё торчать в скорой помощи и видеть кислые мины врачей, когда она так неистово боролась за то, чтобы оказаться дома.       Когда они подъехали, то Оливия сунула ему грязные деньги в руки и постаралась как можно быстрее ретироваться из машины, чтобы не получить ещё какой-нибудь комментарий вслед или оскорбление, — в любом случае, внятно ответить она сейчас вряд ли сможет. Нужно поскорее вернуться туда, где безопасно, где никто не тронет и не коснётся так, оставляя невидимые ожоги на коже.       Лив вытаскивает ключи из другого кармана, облокотившись плечом о стену, чтобы не упасть, и открывает подъезд, заходя в тепло, что тут же обволакивает её и согревает. Однако этого всё ещё не достаточно для того, чтобы ощутить себя защищённой: пока она не окажется внутри квартиры, то страх и тревога не отцепятся от неё своей мёртвой хваткой.       Увидев ступеньки, перед глазами всё нещадно поплыло, а потому Оливия плетётся к лифту, испуская рваные вздохи и выдохи, потому что любое движение отдаётся болью во всём теле. И пока она едет наверх, то время словно вновь растягивается, превращается в бесконечность, которому нет конца; Оливия слишком сильно накручивает себя, но расслабиться никак не получается, как бы она не старалась.       Может, Стар сможет успокоиться, когда увидит лицо Ботана. Или Брайна. Или даже, блять, Чувака в жёлтой толстовке, которого она терпеть не может, — только, наверное, чуть меньше, чем Ботана.       Она постоянно цапается с ними тремя, оскорбляет и унижает, но почему-то сейчас она не испытывает ничего, кроме желания обнять их и сжать до хруста костей: Ливи чувствует, что это единственный способ понять, что она выжила. Понять, что она отделалась лишь сильным испугом, ссадинами, гематомами и ранами, которые обязательно затянутся и пройдут — нужно лишь дать этому время.       По крайней мере, Стар хотела на это надеяться.       Оливия буквально вываливается из лифта и подходит к двери, чувствуя, как при приближении своего спасения ноги начинают постепенно ослабевать. Но расслабляться нельзя — она всё ещё не там.       Стар открывает дверь, заходит внутрь и, судорожно вздохнув, падает на колени, посылая новую порцию боли по ногам.       Она здесь, она правда здесь. Это закончилось.       Лив сжимается пополам, обнимая себя руками за живот, и делает глубокие вдохи и выдохи, чтобы снова не перейти на дикий плач, который на этот раз она уже не могла себе позволить, находясь в стенах их дома. Всё, чего она сейчас опасается — это сорваться при Брайне или Ботане, которые увидят её такой и обязательно начнут допрашивать, беспокоиться, докапываться до правды. И на этот раз Стар вряд ли сможет её скрыть.       Оливия потихоньку успокаивается, гладя себя по плечам, шее, лицу и ногам, чтобы придать себе чувство реальности, но вдруг возникает ощущение чего-то давящего, неприятного, с чем она никак не ожидала встретиться здесь, когда так грезила вернуться обратно.       Кто-то смотрит на неё.       Девушка замирает и медленно поднимает голову вверх, встречаясь взглядом с Ботаном, который стоит неподалеку от неё возле лестницы и наблюдает за её действиями, не издавая ни звука.       Ботан одет в мятую пижаму, волосы у него слегка растрёпаны, но почему-то его лицо совсем не выглядит заспанным. Он не ложился? Неужели он всё это время ждал её? Но почему он просто.. стоит и смотрит?       — Оливия? — наконец подаёт голос он, чуть хмурится и наклоняет голову вбок, но до сих пор не предпринимает никаких действий.       Что-то было не так.       Обычно в похожей ситуации Ботан бы уже нёсся к ней сломя голову, в руке держа свою большую аптечку на все случаи жизни (а если точнее — почти на все случаи болячек), и обмотал бы её всю бинтами, наказав строгий покой и домашний режим, а после бы ещё присматривал двадцать четыре на семь, раздражая своей заботой и наблюдением, будто бы та при смерти, а не просто случайно поранила палец.       Но сейчас парень в очках просто стоит, а его лицо и глаза не выказывают ничего, кроме интереса, — так, как он смотрит на неё люди смотрят на бедных зверей в цирке, или на незнакомцев, попавших в беду, но ни капли для тебя не значащих. Просто интерес — ничего больше.       — Ботан... Помоги мне... — она тихо шепчет, желая, чтобы тот сделал хоть что-то, а не просто стоял, как истукан.       Ботан, вернув голову в вертикальное положение, идёт к ней неспешным шагом, отчего Оливии хочется взвыть и прикрикнуть на него, чтобы он шевелил своей грёбаной задницей, но вместо этого из горла вырывается лишь свист и надрывный кашель.       Парень опускается перед ней на корточки, теперь разглядывая её ещё детальнее: волосы у Лив спутались сильнее обычного, вместе с тем пропитанные кровью; лицо всё в мелких царапинах и синяках, губа разбита. Да, Брайн точно оценит, когда увидит это прекрасное зрелище.       — Ботан... Пожалуйста, блять... — снова говорит она, всматриваясь в его глаза, но мгновенно замирает.       Тот, кого она видела перед собой, всё меньше напоминал ей паренька-заучку, которого она знала лучше своих пяти пальцев.       У Ботана, которого она знает, взгляд всегда тёплый, задумчивый (но с некими нотками беззаботности), мягкий и добрый, хоть он и часто ворчит.       Но у того Ботана, что стоит перед ней сейчас, глаза веют лишь холодом, безразличием, смертью. Он уже был таким, когда они ругались на протяжении последних трёх дней, и когда он наговорил Лив много плохих, непростительных вещей, но ведь буквально сегодня, — перед тем, как Оливия уехала к Кириллу, — Ботан был.. собой. Переживающим, бережным. Таким, каким и всегда.       Почему? Что не так?       — Ты просишь меня помочь? — Ботан говорит спокойно, но с явным равнодушием, которое отчего-то проходится Оливии прямо по сердцу. Ботан бы никогда не сказал это так, ни за что на свете... Или он действительно так сильно ненавидит её? — Меня? Ты ведь бесишься, когда я лезу к тебе со своим вниманием.       — Ботан, сейчас не время для этого...       — Правда? — он хихикает и наклоняется ближе к её лицу, точно пересекаясь взглядами, и аккуратно берёт её за подбородок, размеренно поглаживая и сжимая кожу, чтобы Стар не отводила голову в сторону. Ботан всегда стеснялся смотреть ей в глаза. И уж точно он никогда не касался её так, как делает это сейчас. — Я становлюсь нужен тебе только тогда, когда ты во что-то встреваешь? Милая Оливия, никогда не изменяешь своим принципам.       Оливия ничего не понимает, и эта резкая перемена в Ботане и собственное незнание вновь внушает ей страх, чувство опасности. Этот грёбаный очкарик никогда не вёл себя столь смело, он просто не умел быть таким.       Это не он.       Но кто? Он выглядит внешне так же, как всегда; его голос, одежда — всё то же самое. Кто же это тогда, если не её родной Ботан?       Стар пытается спугнуть странные, навязчивые мысли, больше похожие на развивающуюся паранойю, и говорит непонимающе, с нотками досады:       — Блять, что с тобой не так? Почему ты.. так поступаешь? Ты...       — Что со мной не так? — выпаливает он, притворно пытаясь изобразить искреннее удивление на лице. Ботан резко хватает её за больную ладонь, намеренно нажимает в области синяков и прикладывает крепко к своей груди, держа так, чтобы Оливия не смогла отпрянуть назад. — Чувствуешь? Здесь ничего нет.       Лив не понимает смысла его слов, вместо этого сосредотачиваясь на возникшей боли, когда Ботан ещё сильнее сжимает её запястье. Она крепко зажмуривает глаза, чтобы смахнуть вырвавшуюся влагу, открывает их и.. встречается с пустотой.       Стар испуганно озирается по сторонам, но нигде не находит Ботана, что был рядом с ней всего мгновение назад. Он просто.. исчез?       В коридоре есть только она сама, чья ладонь, которую секунду назад удерживал Ботан, одиноко висит в воздухе.       Но он точно был здесь! Она отчётливо чувствовала его касания, дыхание на своём лице, слышала его голос. Лив видела его своими, блять, глазами. Как такое возможно?       Неужели ей.. действительно просто привиделось? Кирилл так хорошо приложил её головой об стол, что у неё начались галлюцинации? Правда пугает то, что для обычной галлюцинации это было слишком реально и ощутимо.       — Оливия? — девушка вздрагивает от испуга, уже начиная шугаться собственного имени с чужих уст. Блять, она определённо теряет рассудок. — Боже, что с тобой?       Лив смотрит в сторону и видит встревоженного Брайна, который сначала подбегает к входной двери и запирает её, что Стар совсем забыла сделать, отвлечённая совсем другими переживаниями, а после опускается перед ней на колени, аккуратно беря её лицо в свои руки.       — Оливия, ты меня слышишь? Что ты... Это что, кровь?! — Брайн говорит шёпотом, но девушка отчётливо различает в его голосе нотки страха и ужаса.       Он перепуганно озирается на свои ладони, которые теперь окрашены в тот же цвет, что и лицо у Оливии, и понимает, что сколько бы он не задавал ей вопросов, пока они находятся в такой обстановке — она ничего не сможет ему объяснить или ответить. Но, даже не зная всей ситуации, Мапс уже чувствует, как желание проехаться кулаком по чьему-то лицу, кто сотворил это с его подругой, растёт просто в геометрической прогрессии.       Брайн встаёт и осторожно подхватывает Оливию за плечи, несильно сжимая их, чтобы не причинить девушке дискомфорта. Он не знает всех её травм, а потому рисковать сломать ей что-то ему не очень хотелось.       — Пошли, пошли, Ливи, я тебе помогу, — его тон с испуганного мгновенно переходит на ласковый и успокаивающий, как обычно разговаривают с маленькими детьми, которым плохо. Девушка даже пропускает мимо ушей такое ненавистное ей «Ливи», думая лишь о том, что поскорее хочет слиться со своей постелью и забыться во мраке. — Всё хорошо, здесь ты в безопасности. Я отведу тебя в твою комнату, хорошо?       — Ботан... Он... — Стар пытается сказать Брайну о том, что этот чёртов очкарик был здесь; хотела спросить, видел ли он его, но Мапс тут же перебивает:       — С ним всё в порядке, он спит, как убитый. Не переживай, сейчас нужно позаботиться о тебе.       Он.. что? Спит? Какого, блять, хуя? Если он спит, то что Оливия тогда видела буквально пару минут назад?       Кажется, она всё-таки сошла с ума.       Брайн медленно и аккуратно ведёт её к лестнице, приговаривая утешающие слова и поглаживая её по плечам, чтобы даровать чувство спокойствия. И пока они идут, Оливия готова поклясться, что всё ещё чувствует пальцы Ботана на своём подбородке и его крепкую хватку на запястье, оставляющая новые метки.