Межвселенные

      На дворе шёл уже одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, а если быть точнее — октябрь. Женщина из дома напротив вырвала очередную страничку в календаре и настежь открыла окно, запуская в дом холодный осенний ветер. Пятое октября сменилось шестым.       С войны прошло добрых тринадцать лет, но угрюмый Берлин, как и его жители, не особо торопился её забывать. Несмотря на то, что выстраивать всё заново начали практически сразу, сейчас город казался каким-то мёртвым, словно война выкачала из него все радости этого мира, оставив с абсолютной пустотой внутри. Немцы механически шли вперёд, блеклым пятном выделяясь на фоне остальных. Так, например, путеводной звездой США была американская мечта; СССР — мир, труд, май; а Германия просто существовала вместе с ними.       Облачное небо, такое же серое, как и заброшенные здесь дома, в которых буквально пару десятков лет назад так и кипела жизнь.       Ныне пустые, аккуратные улочки в памяти людей надолго останутся просто развалинами. Изредка можно было увидеть женщину, что в такую рань спешила на работу, ещё реже — мужчину.       И как тут не словить хандру?       Всё это не могло не оказать влияния и на Арсения Попова. Судьбу мужчины, рожденного в тысяча девятьсот девятнадцатом году, расписали да разложили по полочкам на несколько десятков лет вперёд, ведь семья его была самого что ни на есть высшего сословия. Но незадолго до его рождения всë в Германии встало с ног на голову: новое правительство, новые порядки и, от чего его родители пришли в ужас, — отмена всей титулатуры! В общем, не стал Арсений графом.       Впрочем, сам Попов никогда не расстраивался по этому поводу. Одевали и воспитывали его, как подобает самому что ни на есть настоящему аристократу: за разведённые в разные стороны локти за обеденным столом влетало «по самые не хочу», посещение светских мероприятий — обязанность с рождения, знать только три языка в десять лет — оскорбление всего рода. И ещё множество правил в разных ситуациях, которым он беспрекословно обязан был подчиняться: «Держитесь прямо. Не смейтесь. Не говорите громко. Не ходите быстро. Опустите глаза…».       Сейчас это было просто-напросто привычкой — выглядеть хорошо вне зависимости от того, куда идешь.       — Herr Popov Arseny Sergeevich… Katzengraben Straße, 16…  — прочитал он с почтового конверта, не боясь быть пойманным за своей странностью читать многие вещи вслух. Раньше за такое он много раз получал по губам, но, хоть это время давно закончилось, чувство стыда никак не отпускало до сих пор.       На часах стрелки едва коснулись цифры шесть. Раннее утро. Отдёрнув немного в сторону своё удлинённое пальто и приспустив галстук, Арсений провёл ладонью по волосам, как бы укладывая их. Было бы что поправлять — перед выходом из дома он не один час стоял перед зеркалом, чтобы закрепить прическу бриолином. Это входило для него в разряд вполне обыденных вещей, без которых выйти в люди означало то же самое, что и «плюнуть себе в лицо».       Сегодня Попов нервничал куда больше — это заметно по его резким движениям. Он был схож с рекой. Обычно напоминал равнинную — медленную, спокойную, не спешащую течь. На данный момент же больше схож с горной — быстрой, с бурным течением, которая словно куда-то опаздывала.       Причина этому — всё ещё запечатанное письмо в руках. Конверт не был подписан. По всем канонам его профессии, такое не слали с благой целью. Некоторые даже умудрялись пропитать бумагу ядом, чтобы убрать из этого мира своего всем-сердцем-нелюбимого. Желания открывать его нет, хотя, казалось бы, перчатки должны были его защитить.       Арсений — правительственный агент. Такова его участь, будучи рождённым в семье Поповых, у которых это едва ли не текло по венам. И, к сожалению, при такой работе вероятность получения смертоносного письма повышалась в разы. Можно смело забыть то, что мужчина всегда подчищал следы — на каждом корабле без исключения есть свои крысы, что раскроют тебя при любом удобном случае.

«Дорогой Граф Попов! Довожу до Ваших сведений то, что я знаю всё о Ваших намерениях и секретах, которые Вы так отчаянно пытаетесь скрыть. Слыхал однажды, что больше всего Вы за свою безопасность боитесь, не так ли? К слову, можете не беспокоиться — я не такой пакостник, как некоторые. Должно быть, Вы меня даже не знаете — оно Вам и не надо. Просто прошу прекратить весь этот родословный цирк, который Вы всё никак не можете отпустить. Не наступайте себе на горло — это последнее предупреждение, — иначе мне придётся действовать так, что Вам совсем не понравятся мои новые методы борьбы с такими, как Вы.

Аноним»

      Взгляд вновь и вновь скакал по одним и тем же строчкам. Арсений закусил губу, обдумывая, что делать с этой информацией: с одной стороны, плевать бы он хотел на эти угрозы — сейчас его уже ничто здесь не держит; с другой — чувство самосохранения и адреналин в крови заглушают всё самообладание. Ещё чуть-чуть и он буквально взорвётся от переизбытка эмоций: хотелось кричать, бить, плакать, рвать и метать.       Он неприлично сильно отшатнулся в сторону, когда врезался плечом в какого-то высокого парня.       — Могли бы и извиниться, — раздражённо пробурчал Попов, но тут же прикусил язык, надеясь, что шатен не услышал его выпад, — Чёрт… — шепнул он, когда человек в паре метров от него приостановился и чуть склонил голову.       — Извини, — пожал плечами незнакомец. Кажется, после этого он задал ещё какой-то вопрос, но Арсений его не расслышал. На миг черты лица парня показались сильно знакомыми. Нет, нужно было убрать это наваждение. Попов отвернулся и пошёл от него в другую сторону.       Нервы напряжены до предела. Когда в поле зрения не осталось никого, кроме серых зданий и мокрого асфальта, Арсений со всей силы ударил кулаком по стене в попытке успокоиться, вымещая всю злость и отчаяние на внешнем мире.       Чаще всего все дела Попова упирались в действия местной преступной группировки, которая в последнее время совсем слегла на дно так, что даже самые опытные следователи Берлина раздосадовано качали головами и пожимали плечами. На памяти самого мужчины такое было лишь однажды — в послевоенное время, когда, казалось, все преступники внезапно набрались ума и решили не усугублять ситуацию в разваливающейся стране.       Когда ты работаешь на должности «правительственной прослушки» (или как любят говорить в народе — «государственной крысы»), информация не находит себя самостоятельно, а методы её поиска ужаснут любого следователя. Профессия Арсения чем-то была схожа с профессией наёмного убийцы: сначала нужно раскопать все данные о человеке, узнать, чем он занимается в течение дня, куда ходит, какие материалы держит у себя. Грубо говоря, покопаться в его бельевой корзине. Далеко не самое чистое занятие. Он преподносит министерству внутренних дел всю жизнь человека, в котором то сомневается, и, если подозрения правительства подтверждаются… впрочем, чаще всего далее за дело как раз берётся киллер, однако это уже совершенно не касается Попова.       Арсению, когда он возвращался в свою квартиру, думалось, что у стен есть и уши, и глаза. Мужчина едва ли не бежал туда, куда месяц назад клялся не ступать на порог. Слышал, чувствовал слежку. Воздуха стало критически не хватать, но это волновало в меньшей степени, хотя и заставило несмотря ни на что сбавить скорость.       Казалось, в этой самой машине, что совсем медленно ехала позади него, сидят наблюдатели, которые так и ждут, когда Попов выдаст себя. Или что сейчас совсем рядом прошёл опасный преступник, который ненароком задел пакет. Он наверняка согласился следить за Арсением за немаленькую сумму. Но шум ветра, который он принял за наёмника, уже успокоился. Мужчина сейчас плохо различал, где правда, а где додумки.       Его дом с недавних пор всегда пустовал. Попов никак не мог полюбить это место после произошедших здесь событий. Это и было заметно: грязи, конечно, нигде не было, однако пыль вступила в свои права сполна. Внутри всё было и живым, и мёртвым одновременно.       Однажды Арсений сравнил это с чувством, когда ты на похоронах смотришь на человека в гробу. Вот он, живой, уснул просто или придуривается, ведь только вчера разговаривал с тобой, шутил, смеялся, злился, раздражал, выводил на эмоции, а сегодня… сегодня закрыл глаза навсегда. В этот момент ты ещё не понимаешь, что это и есть его конец, он мёртв.       Поэтому большую часть времени мужчина старался проводить на улице, в чужих домах, в ресторанах — в общем, где угодно, только не у себя в квартире. Не тогда, когда люди, жившие здесь прежде, — его семья, — покинули эту квартиру насовсем.       Попов весь сжался, сверля взглядом входную дверь. Каждый раз открыть её — задача непосильная.       Он оглянулся по сторонам, нервно кусая щёку и теребя рукав пальто.       Сейчас выбора не осталось: либо побороть свои страхи, либо отдаться судьбе и быть пристреленным в ближайшем закоулке, как уличная блохастая дворняга.       Арсений замер в проходе, разглядывая помещение словно впервые. Отчаяние, боль так и застыли в глазах: на вешалке висело женское пальто, которое до сих пор хранило на себе аромат женских духов, чуть поодаль стояла обувь. Алёна. Они могли бы стать хорошими друзьями, если бы не родители обоих, что увидели в молодых людях хороший вариант прибыли друг для друга, прямо как в старые-добрые времена. На свадьбе на ней были похожие туфельки. Только белые. В ушах пронёсся знакомый стук каблуков, будто она, как раньше, выходит поприветствовать его из гостиной.       Мужчина зажмурился, а перед ним всё та же прихожая. Чистая, светлая, с кухни тянет запахом еды, от которого живот начинает протяжно и громко урчать. Спустя пару секунд показалась и сама девушка.       — Привет, — улыбнулась она, — Как дела на работе? — Алёна подошла поближе и чмокнула его в щёку. В руках она держала деревянную лопатку.       — Привет, всё отлично. Ты как? Живот не болит? Ходила к врачу? — Попов повесил свою верхнюю одежду на вешалку и поплёлся следом за женой на кухню.       — Ходила, — кивнула та и присела на краешек кухонной тумбы, сложив руки на груди, — Я беременна. Твои родители же не будут против, да?       Арсений открыл глаза, возвращаясь в суровую реальность, в квартиру, где больше не было так тепло, как раньше.       Мужчина прошёл дальше, прямиком к шкафу, где, как он помнил, лежала вещь, из-за которой он тут. Взгляд наткнулся на фотографию в рамке: запечатлённые на ней дед и бабушка счастливо улыбались в камеру, пока внучка с открытым ртом, задрав голову к верху и чуть щурясь, глядела на верхушку Эйфелевой башни. С родителями Арсения Кьяра побывала во многих городах: и в Москве, и в Париже, и в Стамбуле, и в Амстердаме, и в Будапеште.       Вместе с хорошими воспоминаниями пришли и плохие, ужасающие. Всё помутнело, в горле образовался ком, поэтому Попов сел в кресло, схватившись руками за голову.       — Мы возьмём с собой Кьяру, — огласила за семейным ужином женщина с такими же голубыми глазами, как и у Арсения.       — Вы уверены, что вам туда нужно? — поднял голову Попов. Трое взрослых людей вопросительно взглянули на него, — Просто… Ощущения плохие. Да и Кьяра...       — Да, — кивнул отец, — Уверены. Арсений, ты уже давно не маленький, сам должен понимать, что поездку в Ленинград мы откладывали уже два месяца. Сил нет больше тянуть. Вдруг именно там нам всё-таки помогут избавиться от некоторых, — он поджал губы, звонко ударив вилкой по тарелке, — проблем.       Алёна, сидящая рядом, положила ему руку на колено и прошептала на ухо простое: «Ты справишься, они хотят как лучше».       Тогда это закончилось не нормально: и доброго дедушку Сергея, и премилую бабулю Татьяну, и весёлую крошку Кьяру застрелили в такси.       Алёна была до безумия напугана. Не было и дня в течение последних нескольких месяцев, когда она могла спокойно поспать, не боясь ни ночных кошмаров, ни сонных параличей, ни, тем более, бессонницы вовсе.       — Дорогая? — окликнул её Попов, когда по приезде его никто не встретил. Только тьма, окутавшая всю квартиру, — Ты дома?       Её пальто висело на вешалке, туфли стояли на месте. Вокруг всё прибрано и с кухни тянуло едой. На туалетном столике раскидана косметика, которой она с прошедших событий совсем не пользовалась.       Вот только самой девушки нигде не было.       Потому «дома» было невыносимо: в горле ком от ужасающих воспоминаний, всё тело трясло, перед глазами плыло. После всего произошедшего тут ему казалось, что он сидит на кладбище, но никак не в родной квартире. Будто люди ушли, но души остались. Именно из-за них в голове столько много разных мыслей.

***

      Для чего же он вернулся? Ответ был зарыт где-то между прочими вещами.       На шестнадцатилетие отец познакомил его с лучшим детективом западного Берлина того времени. Сейчас Арсений не вспомнит и имени его, но тогда оно было на слуху. Его репутации в городе (даже в стране) завидовали многие. Но никто не мог ничего с этим поделать — попытки её испортить либо ни к чему не приводили, либо прилетали бумерангом к недоброжелателю. Будучи напрямую связанным с преступностью, тот имел связи, наверное, в каждом углу этого мира.       Арсению было плевать, что с того момента прошло уже добрых двадцать два года, и далеко не факт, что этот человек всё ещё живой. Попов не был бы Поповым, если бы сейчас даже не стал пытаться найти одну маленькую бумажку с номером.       Он подошёл к шкафу и хотел начать наконец поиски, но… Не мог. Не мог пошевелиться, глядя в упор на счастливые лица, что смотрели на него с фотографии. Арсений готов был стоять так час, два, три и больше, ведь несмотря на то, что в голове и на душе абсолютно пусто, это единственное место, где он чувствовал себя спокойно. Нет, не в квартире. Там, с ними, на фотокарточке.       Громко вздохнув и заломив до хруста пальцы, Попов опустил рамку стеклом вниз и принялся осматривать полки.       Выпотрошив весь шкаф, заветный клочок бумаги с номером он так и не нашёл, поэтому пришлось поднять весь дом с ног на голову.       Арсений оглянулся по сторонам и наткнулся на свой старый письменный стол, заваленный документами, счетами, письмами, тетрадями. Он подошёл к нему, кончиками пальцев проводя по кипе бумаг, уже спустя секунды разгребая их в разные стороны ладонями. Не видно нужной.       — Да твою мать! — громко воскликнул он, одним движением руки скинув всё со стола. Ворох листов медленно опал на пол, застилая паркет.       Сев на корточки, Попов начал выдёргивать все выдвижные ящики, тут же вываливая содержимое на пол. Клей, фантики, карандаши, телеграммы, книги — всё, кроме номера телефона. Он резко встал, отчего в глазах потемнело, лёг корпусом на стол, зарываясь пальцами в волосы.       — Жалкий… — прошептал он, с силой хватаясь за корни волос, — Жалкий! — крикнул Арсений, пиная рядом стоящий шкаф, который от этого сильно шатнулся, и с него полетели тарелки, рюмки, кружки, фарфоровые куклы, косметика, духи, превращаясь в осколки.       Он перевернул стойку с цветами, едва ли не взвывая от безысходности. Схватил в руку статуэтку, когда-то привезённую из Египта с их семейного отдыха, замахнулся и…       Почувствовал запах. Её запах. Только она пользовалась этими духами. Вернулась? Не бросила Попова? Просто уезжала развеяться? Он с ужасом посмотрел на гипсовую фигурку в руках, которую секунду назад хотел метнуть в стену. А после взглянул на всё вокруг: ни одного живого места. Как же он мог это натворить? Что она скажет? Сколько это они вдвоëм будут убирать?       — Болван, — шепнул он, аккуратно возвращая статуэтку на место и тут же кинулся в прихожую, где воображение уже рисовало счастливую Алёну.       Пусто.       — Пусто… — внутри словно что-то разбилось. У входной двери и вовсе нет запаха её парфюма… Откуда же тогда?       Арсений вернулся в комнату, и взгляд зацепился за разбитый розовый флакон. Осознание накатило волной, перекрывая доступ к кислороду.       На ватных ногах он подошёл к окну и открыл его, запуская в квартиру холодный осенний ветер. Он чуть высунулся на улицу и, схватив раму одной рукой до побелевших пальцев, а другой закрыв себе рот, опустил голову, зажмурил глаза и закричал.       Попов, не спеша оторвавшись от окна, подошёл к зеркалу. На него смотрел уставший, взлохмаченный человек с едва заметной щетиной и глубокими морщинами.       «Ich sehe aus wie ein lokaler Trunkenbold», — пронеслось в голове мужчины, и он тут же принялся нервно укладывать едва растрепанные волосы. Он будто увидел себя впервые за долгое время, будто с последнего пробуждения прошло года три так точно.       Скинув с плеч пальто, Арсений закатал рукава рубашки, расстегнул жилетку и провел ладонью по подбородку. Необходимо было взять себя в руки и успокоиться, несмотря на неутешительные мысли.       Откинув голову назад, он сконцентрировался на том, где может находиться эта злосчастная визитка. Шкаф, тумбочка, стол, полка, сейф… Всё не то: где-то лежали очередные документы, где-то газетные вырезки, где-то тетради, где-то деньги. Должно быть, что-то очень не хотело того, чтобы Арсений продолжил поиск. И это было то ли время, что пылью легло на давно забытые воспоминания, то ли жизнь, которая продолжала с интересом наблюдать за своей любимой голубоглазой куклой.       Громко выдохнув и облокотившись о книжный шкаф, мужчина попытался вспомнить, где видел её в последний раз. Его взгляд зацепился за книги:       — Книги… Точно… — прошептал он и мысленно дал себе оплеуху за то, что не подумал об этом с самого начала.       Поиски затянулись на добрые два часа, в течение которых все его действия стали довольно цикличными: взять книгу, быстро пролистать страницы, не цепляясь за содержание, вернуть на место. Так Попов дошёл до издания с синей потрёпанной обложкой, которое не выпускала из рук мама. Она всегда увлекалась философией, поэтому, открыв совершенно случайную страницу, он никак не удивился названию главы:       — Wie und wo finden Sie Ihr Glück?  — прочёл он. Под стать ей уже на следующей страничке лежала потёртая, пожелтевшая бумажка в клетку, вырванная из тетради, на которой размашистым почерком был запечатлён какой-то номер телефона с подписью «Stanislaw» и причудливым минималистическим рисунком шляпы и курительной трубки. Нашёл.       Долго думать Арсению не пришлось: подняв с пола пальто, он помчал вниз по лестнице, забывая про свои аристократические манеры и перепрыгивая через ступеньки. Казалось, что он вовсе сошёл с ума и теперь у него в голове идёт обратный отсчёт до неизбежного, и если он не успеет, то миру придёт конец.       Не обращая внимания на дождь, он бежал к телефонной будке, пробегая в своих натёртых до блеска туфлях по грязи и лужам, удерживая пальто под мышкой — было «немного» не до этого всего.       Паника отпустила только тогда, когда за спиной, закрывшись, хлопнула стеклянная дверь.       Наверное, он ещё ни разу в жизни не видел себя в таком состоянии — встретил бы он сейчас кого-то из своих знакомых, то они едва ли признали бы в нём прежнего графа.       Отыскав мелочь в карманах и сняв трубку, мужчина выудил из брюк бумажку, которая может спасти его жизнь.       — Zwei , — не отпускала привычка даже сейчас. Попов крутанул диск до конца, ожидая, когда она вернётся на место.       — Vier , — та же махинация, — Sieben , — действия казались слишком медленными. Счётчик в голове уже давно ушёл в минус, — Sechs… Scheiße!  — выругался он, не сдерживая себя.       Но диск, как на зло, стал вращаться еще медленнее, нервируя Арсения, который места себе найти не мог в этой будке, что сейчас только давила на него.       — Fünf…  — последний проворот и… — Fünf!       Начался второй круг ада. Теперь нужно было дождаться, пока человек, что сидел по ту сторону телефона, соизволит поднять трубку и наконец хотя бы попытается спасти знакомого. Секунды переваливали в минуты, напряжение внутри Попова росло.       «А вдруг он сменил номер? Или вовсе с самого начала дал не тот? Или… умер?», — мысли убивали последние надежды. Он впервые за всю жизнь готов был сдаться, смириться со своим провалом, как вдруг…       — Да, алло? — прозвучал сонный с хрипотцой голос.       — Стас? Это Арсений, — собеседник на том конце провода молчал уже около минуты, поэтому Арсений решил добавить, — Попов.       На той стороне послышалось непонятное шуршание и негромкие мычания.       — А… Попов. Сын Серёги? Да-да, помню такого. Ты что хотел?       — Мне нужна помощь с делом одной преступной группировки.       — Малой, — собеседник тяжко вздохнул, — С чего ты решил, что я смогу тебе хоть чем-то помочь? — Попов нервно закусил губу, тут же придумывая ответ, — Я этими делами уже давно не зани…       — Они убили и отца, и мать, и мою дочь, — на последнем слове голос начал предательски дрожать, поэтому мужчина, убрав трубку чуть в сторону, громко выдохнул в попытке успокоиться. После некоторого молчания он продолжил спокойно и сдержанно, словно ничего не было, — Сейчас на кону уже моя жизнь. Я обращался ни к одному «профессионалу», однако все они только глупо смотрели на меня, не понимая, что вообще делать.       Прошла не одна минута громкого дыхания в телефонную трубку со стороны обоих, после чего Стас наконец собрался с мыслями:       — Das ist kein Telefonat. Lass uns treffen.       Монетки выкатились из аппарата, со звоним падая на пол.