Остывшее сердце

Говорят, что все рыцари вымерли, как динозавры. Это неправда. Пусть они и краснокнижный вид, но иногда всё же встречаются в самой обычной жизни.

      Конец мая был бурным и необузданным, как свирепствующий в пустыне смерч. Он был щедр как на ливни и грозы, так и на изнуряющую жару с ветрами. Когда же, не иначе как Божьей милостью, мир завьюжило мечущимся в раскалённом воздухе тополиным пухом, Леся совсем упала духом. Ведь это означало только одно: и без того вечно лютующий мастер их небольшой озеленительной бригады снова взбесится.       То ли его птичка-робатун посетит, то ли какое вышестоящее начальство покусает с неистовой силой, только всё одно — отыграется он неминуемо именно на своих подчинённых.       А на ком же, спрашивается, ещё?       И в который уже раз придётся носиться по заводу, ставя очередные скоростные олимпийские рекорды и попутно поливая газоны, окучивая клумбы с петунией, подстригая розы и прочую зелёную живность и выпалывая вездесущие сорняки.       Это если дополнительно не загрузят какой-нибудь чужой работой. Ведь отдел соцкультбыта — это тебе не халам-балам, это упряжка рабочих лошадок, которой можно смело сбагрить ту работу, от которой открестились все остальные отделы, участки и цеха. Лошадки, как и жрицы любви, не имели права отказывать никому: ни ко, ни му…       Правда, директор недавно сжалился над ними и, сказав своё громогласное «Тпру!..», издал указ: «Все в сад!» и велел каждому подразделению самостоятельно заниматься уборкой и ремонтом на закреплённой за ним территории, оставив, наконец, в покое озеленителей, которым и своей работы хватало выше крыши. А если кто из начальства не может определиться, где заканчивается его участок и начинается участок соседа, то на заводе имеется бомбоубежище и, как говорится, милости просим уединиться в его подвальных чертогах для выяснения отношений и не подниматься оттуда наверх, пока эти отношения не будут выяснены к удовлетворению всех заинтересованных сторон.       Однако такая неслыханная милость вовсе не означала, что для «зелёных», как за глаза именовали жриц… тьфу ты, лошадок, последуют ещё какие-либо подарки и послабления. Сказано руководством трудиться в рабочей форме — вот и трудись. И не важно, что ты седьмым потом изойдешь, находясь на солнцепёке в плотных синих штанах и рубашке с красивой эмблемой. Ключевое слово «красиво», и неважно, насколько неэстетично эта форма обтягивается женскую фигуру, когда сажаешь цветы, пропалываешь сорняки или по какой-либо ещё причине вынуждена стоять в знаменитой позе «кверху задом». Срамота да и только! Хотя мужской части коллектива такое положение вещей очень даже нравится, не нравится только самим «зелёным», которые стремятся летом всё-таки облачиться во что-нибудь более скромное и женственное — в легинсы и голубые форменные халатики, наподобие тех, которые обычно носят мороженщицы и официантки в постсоветских столовых.       Выглядело это в разы приличнее и вполне себе мило, но, как на грех, очень злило высшее руководство, вследствие чего от начальства регулярно прилетали замечания и почти цензурные просьбы не будить лихо пока оно тихо. Особенно это Лихо впечатлил рассветно-розовый медсестринский халатик, приобретенный Лесей прошлым летом в Медтехнике. И не важно, из какой он лёгкой и приятной в летнюю жару ткани — как оказалось, Лихо не меньше Киркорова ненавидит розовый цвет со всеми вытекающими из этого неприятностями.       Но что же делать, если синий халатик был нечаянно облит из шланга, а форма безбожно уделана извёсткой, и переодеваться пришлось в ненавидимый начальством розовый комплект одежды, который строго-настрого запретил надевать мастер? Спасаться бегством, не иначе. На другой край завода подальше от административного корпуса — там как раз нуждались в поливе и заросли сорняками школки жёлтых хризантем.       Прихватив лейку с перчатками и с тоской вспоминая все неприятности, которыми грозил Павел Григорьевич, если ещё раз увидит её в запрещённом наряде, Леся метнулась по коридору, надеясь сократить свой путь через токарный цех. В сам деле, намедни мастер грозил переебать шлангом за попытки полить молоденькие кустики бирючины недостаточным, по его мнению, напором воды, и его крикам почему-то безоговорочно верилось. В этот раз точно придумает что-то позаковыристее и, не дай Боже, приведёт в исполнение. С этого нервного динозавра станется. Так что лучше поскорее уносить ноги и не попадаться ему на глаза.       Но, как известно, в самые рискованные минуты по закону подлости жизнь обязательно наступает тебе на хвост. Ну, или поджаривает пятки. Как повезёт. Так случилось и на этот раз. Спасение в виде раскрытых настежь цеховых ворот было совсем близко, ноги сами несли к выходу, но даже сквозь оглушительный гул станков и скрежет обрабатываемого металла Леся в панике разобрала не менее оглушающий взбешённый крик.       — Камасутра, сука, стой, твою мать! — голос был слишком «родным», чтобы не узнать. — Стой, я кому сказал?! Выебу!       С Павлом Григорьевичем шутки были плохи: злющий, как тиранозавр, и не всегда отходчивый он от души мотал нервы своим подчинённым и получал от этого колоссальное удовольствие. Опытный кровопийца со стажем — более ёмко описать его натуру было бы затруднительно. Хотя, порой мог быть вполне душевным человеком и даже юморить. Но точно не сегодня. Раздраконенный с самого утра он определённо искал себе жертву.       В слепой надежде, что мастер её ещё не совсем рассмотрел и может решить, что ему показалось, Леся стремительно юркнула за спину мужчины, к которому прежде не решилась бы подойти и на пушечный выстрел. Высоченный и губительно похожий на Александра Домогарова он обладал такой степенью надменности и высокомерия, что даже своим царским «здрасьте» редко кого удостаивал, не говоря уж о радушии или каких-либо ещё положительных качествах. Хотя сейчас вполне великодушно закрыл её своими широкими плечами и замер на месте вместо того, чтобы уйти восвояси, оставив её один на один с приближающимся и на чём свет стоит матерящимся мастером. Отчего-то вспомнилось, как ранним февральским утром оборвало линии электропередач, и они с этим мужчиной и Васей вызывали такси, чтобы, высадившись с намертво вставшего трамвая, добраться до завода. Он тогда ещё заплатил за себя и за неё задравшему цену бомбиле, а на следующее утро, когда вежливо поздоровалась, отвернул свою холёную физиономию, не удостоив даже кивком. Странный смурной тип, но другой защиты в эту минуту не предвиделось — остальные токари только с большим интересом следили за разворачивающимся скандалом, но вмешиваться пока не спешили.       — Я тебя куда послал?       — Мокрицу из лилейника выщипывать, — донельзя впечатлённая столь громогласным эротическим обещанием, Леся осторожно выглянула из-за плеча своего напрягшегося защитника.       — А ты куда несешься на пятой скорости?       — Хризантемы поливать.       — Я же сказал —хер забить, ничего с ними не станется, а у нас комиссия областная на носу, и если меня…       — Нет у меня такого органа!       — А мне по барабану! — очки на носу взбешённого Павла Григорьевича аж подпрыгнули. — Живо переодевайся и на аллею!       — Не во что, — отрезала Леся, снова юркнув за спину продолжавшего хранить молчание мужчины. Как его там зовут и по батюшке кличут? А пёс его знает. Его царское величество такое малообщительное и замкнутое, что не все даже в его цеху знают такую интимную подробность. Царь. Просто Царь. Умом она понимала, что нужно думать о том, как спастись от мастера, а не о мрачном типе, который прикрывал её своей спиной и хранил при этом хладнокровное молчание, словно подрабатывал шкафом на полставки, но, как говорится, мозгам блондинки не прикажешь, им общечеловеческие нормы бытия не писаны. А если писаны, то не читаны, и даже в планах нет этим заняться.       — Выебу, я сказал! — в этот раз мастер гаркнул так, что сумел переорать почти все работающие станки. Вот же глотка лужёная — с утра до вечера как пожарная сирена. — Живо раздевайся!       И именно в этот момент на горизонте показалось высшее руководство, именуемое среди рабочих просто Лихо. Лихо обладало не самым выдающимся ростом, а потому рассмотрело только ссору двух мужчин, упустив из вида притихшую «зелёную», облачённую в ненавистный розовый.       — Павел, — обозрев ситуацию под доступным ему углом зрения, Лихо, кажется, улыбнулся своими льдисто-голубыми глазами. — Я бы на вашем месте так не рисковал, мало ли как судьба повернется.       — Да мы тут… — обречённо махнув рукой в сторону своей «любимицы», Павел Григорьевич тут же подобрался, сменил лексикон на более дипломатичный, и, заговорив на два тона ниже, увлёк Лихо в сторону 16 корпуса, проникновенно рассказывая, кэ́акой кустарник планирует там посадить, и в какие сроки будет засеян газон.       Едва они скрылись за поворотом, как по цеху гулко раскатился мужской хохот, и Лесе пришлось на мгновение зажмуриться. Уж очень было стыдно и неловко, что стала причиной такого скандала. И ведь не в первый раз. Похоже, это карма.       — Что это было?       Опешив от того, что у богатырей бывают такие мягкие голоса, она вынуждена была открыть глаза, чтобы обозреть своего невозмутимого, как танк, защитника. Настоящий рыцарь. Уже не в первый раз спасает, и всегда молча, делая как само собой разумеющееся. Вот как о таком не грезить по ночам?       — Голый мчусь по Марсу, пять амёб за мной! — лучше цитировать глупости из новостной ленты в инете, чем тонуть в его светлых ореховых глазах. — Есть хотят паскуды и любви земной!       Не тонуть не получалось, и пришлось, улыбнувшись в знак благодарности, ретироваться куда подальше. Вместе с лейкой. На улицу. В курилку.       Вот чего в своем смятении Леся не ожидала, так это того, что рыцарь последует за ней, закурит, сядет напротив и начнёт внимательно её рассматривать. Словно шедевр Пикассо. Сгорая от смущения, не в силах под его тёплым взглядом слова произнести, не то что умной мыслью блеснуть, она спешно докурила свою тонкую сигарету и решила поскорее удрать к хризантемам.       Тёплый взгляд.       У этого надменного гордеца.       Быть того не может.       Должно быть, это всё от стресса показалось.       Солнце уже пригревало довольно сильно, и земля изрядно пересохла, однако маленькие хризантемы были стойкие, как оловянные солдатики. Мастер, как всегда, оказался прав — эти всё и всех переживут. Закончив с их поливом, Леся перебазировалась к сеянцами туи, которые густо заросли сорняками. Павел Григорьевич давно требовал их прополоть, но все силы «зелёных» перед приездом гостей и комиссии были брошены на центральную аллею, и до сеянцев просто не доходили руки.       Час в позе «кверху задом», и у пушистых хвойных крошек появилась надежда вновь стать хозяевами своих грядок. Главное ещё подрыхлить и полить, чтобы легче жилось в летнюю жару.       — Что ты там ищешь?       — Вошек Павла Григорьевича, — выдёргивая очередной тугой стебель пырея, машинально ответила Леся и, тут же выпрямившись, растерянно уставилась на давешнего рыцаря из токарного цеха. Зачем только притопал на другой конец завода? Променад среди рабочего дня? И хватило же наглости подкрасться сзади, когда она стоит в такой пикантной позе. Мог бы и совесть иметь, но, похоже, отродясь не знает, что это за зверь такой, и с чем его едят.       — Кого?       — Ну, знаешь, все ругают мандавошек, а нам жалко этих крошек.       Рыцарь рассмеялся почти по-мальчишески задорно и снова смотрел так тепло, что в это просто не верилось. А где же былая гордыня и надменность, которой он от себя людей отгораживает?        — Что это ваш мастер с утра так разоряется?       — Главный хрен в мире животных — ему по статусу положено.