Остывшее сердце

      — Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром… — не договорив известную фразу, Леся покосилась в сторону спальни дочери. Та привычно зависала в телефоне, и можно было не сомневаться — за наушниками благополучно прослушала, как изысканно собиралась высказаться её мамочка. Иначе наверняка возмутилась бы ещё на «мае». Они были словно Белла и Рене Свон: не по годам серьёзная дочь, и смешливая, не сумевшая повзрослеть, несмотря на все жизненные испытания, мать. Испытаний было слишком много. Маленькая собачка до старости останется щенком. До тошноты милым очаровательным созданием, с которым каждый встречный норовит посюсюкаться и почесать за ушком. Или трахнуть, если речь всё же идёт о человеке. Это в мужском случае, разумеется. Бабы будут тебя ненавидеть, поливать помоями за спиной и строить на каждом шагу козни. Даже если это твои лучшие подруги. А потому что никому не нужны конкурентки, которые и в тридцать пять лет не растеряли того цветущего очарования, которое у большинства облетает, как с яблонь цвет, ещё до первого замужества. — Как же его зовут?       Глупость какая. За окном льёт как из ведра, и эта гроза собьёт на заводе цвет с каштанов и гроздья тополиного пуха, загадив тем самым центральные аллеи перед приездом высокопоставленной военной комиссии, а она думает не о том, как их завтра будет иметь мастер, а о мрачном высоченном типе, который оказывается обладает удивительно мягким голосом. Ну и тьфу бы на его голос и широкие плечи, зная какой он высокомерный и малообщительный. Однако плюнуть почему-то не получалось.       Известное в общем-то дело почему.       Известное и пахнущее керосином.       Всё потому, что равнодушная к вниманию мужских особей Леся давно и с интересом наблюдала за этим загадочным типом. Издалека, разумеется, ближе — себе дороже.       Уж больно у него смурной и жёсткий нрав.       Вечно ходит мрачный, словно туча, а по пятницам, как лось по кукурузе, несётся в бар.       Этот лосиный забег она не раз наблюдала, когда по окончании смены шла с трамвая на подработку, а он впереди гарцевал на вольные хлеба. Точнее, наверное, сказать — на разливные нивы. И ключевое слово тут «наливай». Потому что утром в иной понедельник от этого красавчика с убийственно холодным взглядом несло таким сногсшибательным перегаром, что от него поди все кони передохли. На заводской проходной от охраны спасала только коронавирусная маска — затаил спиртоносное дыхание и бегом с места в карьер, пока никто ничего не понял. Благо, что хмельных глаз за очками не видно. Однако алкоголиком он вовсе не был. Слишком благородный и высокомерный, чтобы до такого опуститься. Скорее боль какая-то терзала, с которой не было никаких сил справиться.       Разве мало в нашей жизни такой боли, о которую человек разбивается, как морские волны о бетон волнореза? Леся до сих пор помнила горечь невыносимого отчаяния, когда почти три года назад у неё на руках умерла мама. Мама, за жизнь которой она боролась много лет. Сгорала на нескольких работах одновременно, чтобы заработать деньги на лекарства. Спала по три часа в сутки, обеспечивая всем необходимым свою маленькую семью — мать и дочку. Наверное, потому и осталась одна — времени в этой стремительной гонке зарабатывания денег на личную жизнь просто не хватало. Не стоило сбрасывать со счетов и высказывание одного хитроумного недоухажера: «Кому ты нужна с двойным прицепом? Это о тебе заботиться нужно, помогать. Не знаю, как тебя такую вообще любить можно».       Собственно, после этих слов он и исчез.       Как ёжик в тумане.       Наверное, ушёл искать лошадку, зачем ему девочка-белочка?       Баба нынче должна пахать как главная колхозная лошадь, чтобы радостно игогокая обеспечивать и лелеять мужичонку, который изволит обратить на неё своё внимание.       Лесе хватило первого и единственного неудавшегося замужества, чтобы понять — время рыцарей миновало, а быть рыцаршей, защитницей и каменной стеной для слюнтяя с погремушкой в штанах не хочется. Слишком свежи были в памяти слова бывшей свекрови о том, что она рожала сыночка для того, чтобы он о ней, родной маменьке, всю жизнь заботился и её одну обеспечивал и содержал. Этой мудрейшей женщине и в голову не приходило, что её сын может жениться и обзавестись своей собственной семьёй. Когда же это случилось, свекровь сумела повернуть всё так, что любимое чадо несло ей фактически все заработанные деньги, несмотря на то, что жило у молодой жены и за счёт этой самой жены. Бриллиантом, который Леся после развода вынесла из этого кошмара, была успевшая родиться Катюша, а в остальном: жизненный опыт на то и жизненный опыт — легко он никому не даётся.       После такого опыта на мужчин не смотрелось, и никто не нравился от слова «совсем», да и времени на свидания ни секундочки не было, а вот теперь поди же ты — когда девичество давно миновало, случилась такая напасть. Понравился мужчина. Казалось бы, эка невидаль? Но ведь раньше не нравились. Да и замуж выходила потому, что соседки да родственницы с подругами все уши прожужали — до двадцати пяти не выйдешь — потом никто не возьмёт, останешься в девках. Зовут — нужно непременно идти, иначе дура ты распоследняя.       А дурой быть не хочется.       В итоге ею и оказалась.       Глотнув остывающий в кружке с нарисованным смешным котёнком кофе, Леся опять взглянула сквозь оконное стекло на свинцовое грозовое небо.       Мрачное, как Он, когда бывает в своём обычном настроении.       Почему Он всегда такой тяжёлый и холодный?       Может быть, она решилась бы побороть свою застенчивость и познакомиться с ним, чтобы хоть немного узнать поближе и понять весь этот непрошибаемый холод, но саму после смерти матери сбила с ног тяжёлая болезнь, на лечение которой денег не было. Да и близких родных, чтобы помогли, тоже не было. Безвыходная ситуация. Ужасающе страшная, когда ты одна с ребёнком. В ней точно не до мужчин. Всего три месяца назад благодаря поддержке нескольких друзей была сделана операция. Врачи в БСМП совершили чудо — спасли жизнь, хотя попала к ним в критическом состоянии. И вот, поди же ты — что за непутёвая баба? Едва почувствовав прилив сил и крупицы наконец вернувшегося здоровья, тут же распушила хвост и начипурилась: хочется же быть красивой для своей Тучки. А как его по-другому называть, если даже имени не знаешь?       Тучка.       Сколько туч в жизни.       Ещё один взгляд на рассекающие грозовое небо молнии, и Леся вдруг вспомнила ночь, когда видела домового третий раз в своей жизни. В их семье все женщины его видели. Он к ним ко всем ласково относился. Иногда показывался, но только если должно было случиться что-то важное — предупреждал, оберегал своих девочек.       В первый раз домовой пришёл, когда она заканчивала колледж и были трудности со сдачей диплома: препод от всех выпускающихся хотела только денег, иначе угрожала х и пустить четыре года учёбы коту под хвост. Сказал: «Не переживай — сдашь. Всё будет хорошо».       Второй раз показался, когда ждала Катюшу. Уже перед родами. Беременность тогда из-за слабых почек протекала тяжело, врачи настаивали на её прерывании и грозили: «Сама на родильном столе сдохнешь, и с ребёнком неизвестно что будет». Домовой и тогда сказал: «Не бойся, всё будет хорошо» — и комнату показал, залитую солнечным светом, где она пелёнки гладила. Было тяжко, была клиническая смерть в родах. Больно было понимать, что умираешь, не увидев дочь, за жизнь которой так боролась. Но всё обошлось. Выжила. Не обманул.       Третий раз был десять лет назад, когда ночами ревела после развода — горько было за разрушенную стараниями свекрови и мягкотелостью бывшего мужа семью. Хотелось ведь сохранить, сберечь. Но не получилось. Осталась одна с ребёнком. И мама уже тогда болела. Тот август выдался жарким, ночь была душная от марева. Именно в этом мареве сквозь пелену слёз она его и увидела. Седой, лохматый, добродушный, он с тёплым человеческим пониманием смотрел на неё. И говорил тоже тепло, по-отечески: «Не переживай. Не твой это был мужчина. Не твоё. Будет у тебя муж. И любовь будет. Самая настоящая. Только терпения наберись и жди. Всё будет хорошо». Марево в комнате обернулось синеватым свечением, потолок с крышей словно вовсе исчезли, позволяя звёздам заливать своими холодными хрустальными лучами тех, кого Леся увидела. Мужчину и женщину. Себя и незнакомца. Они были полностью раздеты, но в этой наготе не было ничего эротического или пошлого. Только полная открытость, доверие друг к другу. Словно это души, а не тела льнули друг к другу в крепких, почти ощутимых объятиях. Он так сильно сжимал её в руках, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Широкие плечи, волевой подбородок, вьющиеся волосы, выразительные, нереально красивые глаза за тонкими стёклами очков, хищная напряжённость, нервозность — всё было родным и необходимым, как воздух, как сама жизнь. В этих руках было так хорошо, спокойно и уютно, так трепетно, что невозможно передать никакими словами. Такое можно только почувствовать, иначе не объяснишь.       Всё будет хорошо.       Жди.       Леся знала, домовому можно доверять, он никогда не обманывал. Ждала. Но с тех пор, как он показал это видение, прошло столько времени, жизнь несла с собой столько утрат, трудностей и невзгод — болезнь мамы, вынужденное становление каменной стеной для неё и маленькой дочери, работа без передышки, больничных, отпусков и выходных, чтобы обеспечить их всем необходимым, что даже остановиться, выдохнуть не было времени, не то что думать о загадочном обещании, которое за десять лет так и не сбылось.       Постепенно обещание ушло куда-то в прошлое, на задворки памяти, в самый дальний и наивный уголок сердца, где ещё жива вера в чудеса. Та самая вера, которую стараешься раздавить, заглушить. Потому что уже давно взрослая, знаешь жизнь и умом, если не душой, понимаешь — чудеса это такая редкая и эфемерная штука, что им не место в реальной повседневной жизни. Их место в сказках, которые сочиняют взрослые, чтобы развлечь детей.       И вот теперь пальцы, сжимавшие кружку с остывшим кофе, мелко дрожали, на глаза наворачивались слёзы отчаяния глубоко одинокого человека.       Тучка.       Это был он.       В видении.       Леся была уверена в этом на все 200 процентов. Нужно только заглянуть ему в глаза, попытаться прочувствовать, и тогда всё станет окончательно ясно.       Она всегда боялась любви, боялась влюбиться. Предчувствие ужасной, невыносимой боли заставляло словно дикого зайца убегать от любого мужчины, который проявлял интерес и пытался сблизиться.       Не хотелось бежать только от Тучки.       Может быть потому, что он никакого интереса не проявлял вовсе?       Старое забытое видение стояло перед глазами как наваждение. Теперь, воскреснув, оно не отпустит, грозя обернуться то ли обещанной домовым любовью, то ли жутким кошмаром, адской болью и разбитым сердцем.       В чудеса не верилось от слова «совсем».       Рыцарь ордена Тучки притягивал, как магнит.