Остывшее сердце

— Ну и что, вы долго ждали ещё маршрутку? — сочувственно вздохнув, спросила Нина, когда Леся позвонила ей вечером и привычно рассказала о произошедшем за день. — Да нет, она довольно быстро пришла и более свободная. Артём меня даже усадить смог. — А сам чем занимался? — Ну как чем? Навис сверху и потерялся взглядом в декольте. — Опять нарядилась? Вот нравится тебе его мучить! — голос подруги был добрым и насмешливым, обволакивал теплом и немного спокойствием, которых так не хватало. — Смотри, лопнет у мужика терпение — снасильничает прямо в маршрутке. — Вряд ли до этого вообще когда-нибудь дойдёт, — в груди защемило от какой-то обиды и неуверенности в себе и в своих женских силах. Пришлось плотнее завернуться в одеяло — в конце августа ночи стали холоднее, будто и не было дневной жары. — Мне уже кажется, что я сама себе всё придумала и верю в то, во что мне хочется, а ему совершенно ничего и не нужно. Ну, пялится, и что? На меня вечно мужики пялятся, это не новость. Только выбирают они всегда других. — Это каких же? — Нина, кажется, стала строгой и приготовилась спорить. — Побогаче, без прицепа, ну, и серых мышей. Желательно, чтобы всё в одном флаконе. — Что за серые мыши? Страшненькие, что ли? — Ну да, или просто никакуси, — обняв подушку, Леся покосилась в сторону спальни, но дочка, которая порой любила подслушивать их разговоры, уже так посапывала, что и в зале было слышно. — Мужики чаще всего выбирают серых мышей. Считают, что у них нет ни кавалеров, ни претензий. Сразу твоя будет — ни бороться за неё не надо, ни ухаживать особо. Думают, что из благодарности, что они внимание на такую мышь обратили, она им в рот смотреть будет и руки целовать. Экономия знатная — даже на цветы тратиться не нужно — и так даст. Так и получается, что у красивых часто никого даже на горизонте нет — за ними же ухаживать нужно, бороться за них, заботиться, а у серых мышей по нескольку таких дурачков имеется, и те даже не знают друг о друге. — Ну, может, думают, что у красивых завышенные требования окажутся? — Ой, Нина, я тебя умоляю! У серых мышей эти требования зачастую гораздо выше. Такие, что только новый русский потянет. Потом разводятся с ними и ноют, что все бабы — суки меркантильные. И, ясное дело, что отношений уже ни с кем не хотят заводить вообще. — А прицеп — это что за недвижимость? — Это дети. Они же с детьми брать не хотят, чтобы не помогать о них заботиться. Если у тебя ребёнок, то для них это чёрная метка — не подходи. Ещё родители, если они уже старенькие и им помогать нужно. Я, выражаясь мужским языком, вообще много лет с двойным прицепом была — о маме заботилась и Катюшу растила. Такую, по их словам, вообще любить нельзя — считают, что большая обуза на их шею. — Ничего не понимаю. И о родителях заботиться нужно, и дитя родить — святое дело, — голос Нины стал растерянным. Будучи человеком старшего поколения, она, порой, совершенно не понимала того, что для многих давно стало нормой жизни. — А зачем ему такая, которая о близких не печётся? Это же она и о нём толком заботиться не станет. — Так мужики однозадачные, они об этом не думают, — устало улыбнувшись, Леся потёрла переносицу. Как ещё объяснить то, что и так очевидно? — Зато потом голосят, что все бабы никудышние. А то, что сами таких целенаправленно выбирают, до них не доходит. Сначала хотят как проще и легче, а потом не понимают, что в этой жизни не так сделали, что им ни внимания, ни заботы должной. За что боролись, на то и напоролись. — Так сколько их на женщинах с детьми женится. Сколько раз слышала — и с двумя, и с тремя берут. А потом ещё и совместного рожают, и живут прекрасно. — Я тоже про таких слышала, только ни разу их не видела. Наверное, это всё басни женские, чтобы веру в лучшую долю не терять. По факту, они и своих-то детей не всегда иметь хотят. Я же рассказывала, как за бабушкой двоюродной своей в хосписе смотрела — утром и вечером к ней ходила: вещи настиранные носила, купала, кормила — она после двух инсультов есть сама не могла. Катюшу с собой брала, ей тогда трёх лет не было. На лавочку бабушку выводили посидеть. Так мне там один дедок сказал: «Какая у вас бабушка счастливая, вы о ней так заботитесь, столько для неё делаете, а у меня ни детей, никого нет». Я у него и спрашиваю: «Что же вы не женились и их не родили? Было бы сейчас кому о вас заботиться». Он меня своим ответом тогда наповал сразил. Говорит: «Что я, дурак что ли, чтобы такое ярмо на шею вешать?» Понимаешь? Жена и дети для них ярмо на шее, и не более того. — Ну не все же такие. Мой Андрей не такой был, — Нина заговорила тише, вспомнив о своём муже. Глубокая рана от его потери не затянулась до сих пор. — Мы с ним поженились, когда мне восемнадцать было. Мальчишек родили, всё вместе зарабатывали и наживали. По общагам и съёмным квартирам жили, пока завод квартиру не дал. И всегда он у меня и опорой, и защитой был, я с ним жила и горя не знала. Всегда «Ниночка-Ниночка». — Он был один на миллион, — вспомнив улыбчивого, светловолосого, поджарого Андрея, который за считанные дни сгорел от коронавируса, Леся тоже загрустила. — Такого сейчас днём с огнём не сыщешь. — Я так по нему скучаю, Лесь, дня не проходит, чтобы я у Бога не спрашивала, за что он его у меня забрал, — голос подруги надломленно задрожал, но, помолчав несколько секунд, она сумела взять себя в руки. — Так ты думаешь, твой Артём из тех, кому тоже никто не нужен? — Какой он мой? Разве что в фантазиях. Я уже не знаю, что мне думать, — поднявшись с кровати и засунув ноги в забавные зелёные тапочки с плюшевой клубникой, Леся отправилась в коридор выкурить сигарету, которая сейчас казалась настоящим спасением. Делая частые неглубокие затяжки и поглаживая мурчащую Кильку, она, наконец, рассказала о разговоре двух незнакомых женщин, случайно подслушанном в курилке. — Я сама не знаю, что это было. Артём их явно не знает, но то, что они говорили, слишком похоже на правду. — Да нет, Лесь, я думаю, они не о вас, — тут же усомнилась Нина, которой, наверное, просто не хотелось верить в подобное. — Ты же сама говоришь, что он порядочный и благородный. — Одно другому не мешает, — очередная затяжка не слишком сильно успокоила, но и без неё никак — нервы совсем ни к чёрту. — Одиннадцать лет разницы — тоже подозрительное совпадение, знаешь ли. Я уже честно ничего не понимаю ни про Артёма, ни про эту жизнь вообще. Наверное, родилась не в то время и не так воспитана. Мужчинам нужны стервы, которые будут им мозги с утра до ночи грызть, и с ночи до утра. С такой наивной дурой, как я, скучно и неинтересно. — Глупости, Лесь, — тут же, шумно выдохнув, возмутилась подруга. — Просто ты порядочная и слишком добрая. — Ну да, чокнутая мать Тереза. Меня скоро так каждая собака называть будет. И лапу при встрече подавать!.. — Ну, так они своих за версту чуют. — Ну, спасибо! — возмущённо пискнув на заливистый смех Нины, Леся вспыхнула, но тоже хихикнула — от правды никуда не денешься. Она — ебанутая мать Тереза, даже Павел Григорьевич недавно в этом духе высказался, когда узнал о её ежепятничной подработке — за копейки подъезды моет и бабушкам помогает, а то они совсем старенькие и одинокие. Даже милицию не вызвала, когда один полубезумный дедок её сумку с документами себе в квартиру утащил и не хотел отдавать. Благо соседи помогли его вразумить, и всё закончилось хорошо. Да и его, Павла Григорьевича, за выходки и хамство прощала вместо того, чтобы самого шлангом переебать в дальнем закутке завода. Совсем ведь недавно грозился прибить за то, что форзицию подстригла не так, как ему виделось. Обещал прикопать в розарии на второй аллее и исправно носить гвоздики на могилку. — Собакой меня ещё никто не называл.       Только Клеопатрой и заинькой. Всё тот же вездесущий Павел Григорьевич. — Если мне не изменяет память, то лисёнок это тоже щенок. — Нина! — задыхаясь от смеха, Леся затушила окурок в красивой пепельнице с Эфелиевой башней в яблоневом цвету. — Хватит надо мной издеваться! Вот уж Артём меня собакой точно не называл! — А ты никогда не задумывалась о том, как он тебя в душе величает, когда ныряет взглядом в декольте твоего очередного наряда, а возможности прикоснуться к увиденному не имеет? — Ну, знаешь ли, это уже его проблемы! — в груди закипело праведное возмущение, но ведь Тучка и правда часто злился, когда лицезрел её в пикантно декольтированных платьях. Между прочим, подобранных специально, чтобы произвести на него неизгладимое впечатление. — Если имеет желание, то пускай берёт на себя определённые полномочия, и тогда у него появятся возможности!       Следующее утро началось с новых «гениальных» идей Павла Григорьевича. Мастер явно бредил фантастическими увертюрами. Ему приспичило в конце августа готовить розы на второй аллее к зиме. Он так и заявил — срезать всё к такой-то матери. Подстричь их, как солдат в армии, фактически под нолик. Омолодить самым нехитрым образом. Вряд ли шипастые красавицы пришли бы в восторг от такой жёсткой «пластической» хирургии. Леся не оценила гениальную идею раньше них. Теша себя надеждой, что Павел Григорьевич передумает и благополучно забудет о своей остроумной затее, она, прихватив секатор, сбежала за гальванику. Там тоже был красивый розарий, в котором, кровь из носа, нужно было выстричь поросль вездесущего шиповника. Начальство и правда не названивало часа четыре кряду, что на самом деле было чудом Господним, и уже перед обедом, радуясь своей изобретательности, она отправилась в курилку механики, где засели Артём со Шреком.       Настрой у обоих был позитивный, как тёплое солнышко, которое щедро делилось ласковыми лучами. Утонув в мягком взгляде своего персонального Серого Волка, Леся была вполне счастлива слушать непритязательные баянистые анекдоты и смеяться, когда было особенно весело. Но идиллия длилась недолго. Ровно до той минуты, пока, как гром среди ясного неба, не раздался телефонный звонок мастера, и не пришлось снять трубку, иначе тот может и вконец озвереть. — Клеопатра, твою мать, ты чем всё утро занималась?! — Резала, — честный и тихий ответ после взгляда на лежащий перед ней на столе секатор. — Что ты резала?!       Надо же, как истошно разорался. Наверняка даже в цеху несмотря на шум вентиляции и станков слышно. Вон как Шрек с Артёмом уши заинтересованно навострили. Ещё бы — очередной скандал с её скромной персоной в главной роли намечается. — Шиповник из роз на гальванике вырезала. Он там слишком сильно попёр. — Попёр, говоришь? — почти ласково мурлыкнул Павел Григорьевичь и тут же так оглушительно гаркнул, что она чуть не подскочила на скамейке, как испуганный заяц. — А я тебе что делать сказал? — Резать, — тихо выдохнула Леся, округляя глаза в ответ на то, как ещё больше округлились недобро потемневшие глаза Артёма. — Вы сказали резать под самый корень, я так и сделала. — Хватит из меня идиота делать, пока я тебя саму не расчленил под самый корень! — кажется, стадия обезумевшего тиранозавра пройдена — дальше будет хуже. Можно было смело накрываться белой простынёй и ползти на кладбище, пока там не все козырные места разобрали. — На второй аллее и конь не валялся, а я сказал там всё выстричь к ёбаной матери! — Павел Григорьевич, меня же в дурку за такое отправят без права на адвоката! — громко выдохнув, наконец, возмутилась Леся. — Нельзя сейчас розы резать, они силу набирают для сетябрьской волны цветения! Вы видели, сколько на них бутонов?! — Да ебал я их бутоны! Мне нужно, чтобы они почку новую от корня выгнали, а не ваши пестики-тычинки! — Так стрессанут же!.. — Стрссанёшь ты у меня! Так выебу, что глаза на лоб полезут! — А как же техника безопасности?! — Клеоптра, я тебе… — Слышишь, ты, умпалумп доморощенный!.. — отобрав у неё изрыгавший крики мастера телефон, медленно произнёс в динамик Артём. Даже на секунду запнулся — врождённая интеллигентность, похоже, мешала ругаться так же по-чёрному. — Если ты ещё раз заорёшь на мою женщину, я тебя самого… — За заводом поймаю и выдерну под корень всё лишнее! — перебив его, громче самого Павла Григорьевича проорал Шрек. С той стороны тут же раздались короткие гудки отбоя. — Вот чертяка трусливый! Нахрена ты это терпишь? — А что делать остаётся? — получив назад свой телефон, Леся продолжала смотреть на Артёма, в котором явно кипела куча эмоций: и праведный гнев, и злость, и глубокое чувство удовлетворённого нездорового юмора. Вон как губы дёргаются — явно сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос. — Человека накрывает, предлагаешь ему уподобиться? — Ну, можно же просто народными методами подлечить, — не унимался распалившийся Шрек. — Не буду я его с утра похмелять! — Да то много чести! Что, у вас некому его из-за угла лопатой огреть? — А как же насилие третьих лиц на рабочем месте? — Так за заводом же, — не выдержав, всё же рассмеялся Тучка. — Никто не предлагает делать это внутри.       А взгляд оставался всё таким же тяжёлым. Ещё бы. Столько лишнего наговорил. При его-то скрытности. — Вот на тебе и постажируюсь, — не то пригрозив, не то пошутив, Леся поднялась со скамейки и забрала секатор.       Пора сдаваться мастеру.       Без боя.       Даже страшно представить, в каком он сейчас гневе.       Пройдясь по коридорам корпуса, она вышла в их увитую девичьим виноградом курилку у малярки. Перед обедом огнедыщащее начальство предпочитало отдыхать и собираться с силами для новых затей именно здесь. Патовую ситуацию спасло большое количество свидетелей, тоже выделивших время на перекур. Впрочем, это ведь далеко не всегда помогало. Может, всё-таки совесть взыграла? Или ещё что другое? — Клеопатра, ты можешь гулять хоть с половиной завода — мне пофигу, — сдержанно произнёс Павел Григорьевич, окинув её медленным задумчивым взглядом. — Но чтоб ко мне твои хахали на пушечный выстрел не приближались.