Король и его рыцарь

Добровольно вступая в войско Ордена рыцарей, клянусь: всегда и везде способствовать славе и процветанию Ордена, не допускать, чтобы мое личное тщеславие или распри подрывали силу и могущество Ордена, верно служить Ордену и беспрекословно выполнять распоряжения моих командиров. И если я нарушу эту клятву, пусть мои доблести будут забыты, имя покрыто позором, и позор мой станет известен всему рыцарству. (Клятва рыцарей Камелота)

— Зеркало разбилось. — Что? — Зеркало разбилось. Упало на пол и вдребезги. Поэтому вот… Вслепую водить бритвой по горлу мало приятного. — А… Ну да, понятно.       Хауг смутился и поспешно отвел взгляд. Мне осталось только усмехнуться. Едва заметно, но совсем сдержаться тоже не смог. Дураку ясно, что засмотрелся Хауг вовсе не на двухдневную щетину. Но за пять лет к косым и откровенно любопытным взглядам я привык. А Хауг — неплохой парень и обидеть точно не хотел. Да и потом — много кто смотрит. Тут уж или терпи, или из дома на улицу не высовывайся. — Есть новости? — Из столицы? Нет. Откуда? Дороги видел, как развезло? По такой грязи свинья и та не пройдет, — Хауг оживился, довольный, что я сменил тему, — с месяц назад солдаты проезжали. Рассказывали, в Дарткастре теперь что не день — то праздник. Король с басманцами мир заключил, теперь на балах пропадает каждый вечер. Раз войне конец. А вельможи все ждут, когда его величество натанцуется и королеву выберет. Наперегонки ему дочерей подсовывают. Вроде как для смотра. — Долго будут ждать. — Это почему?       Вместо ответа я отпил из своей кружки. Что в здешнем трактире было выше всех похвал, так это эль. Терпкий, с легкой горчинкой, которая растворялась секундой позже глотка, не оседая на языке. — Левис. Почему?       Хороший парень Хауг, только въедливый — спасу нет. Хотя, может, не будь у него этого — мы и не сдружились бы. Нет ничего общего между мной и улыбчивым плечистым сыном трактирщика, любимцем окрестных красавиц. Разве что возраст — Хауг как-то обмолвился, что ему тоже двадцать девять минуло. Только вот у меня уже волосы поседели, вряд ли кто-то сочтет нас одногодками. И я-то точно ничьего общества не искал, особенно поначалу. Это Хауг пристал как банный лист. — Почему ждать-то долго? — Ну, если король сих пор не женился, значит ждет чего-то. Или кого-то. С колдунами, пойди разбери, что им нужно, вечно заморочки не как у людей. Помню, травника одного спросили, он жил отшельником: не скучно ли одному век куковать, а он сказал: «Не нашел такую, чтоб энергетические потоки совпали». Может, и король наш такой, вот до сих пор и не женился… Тоже дурью мается, ищет ветра в поле. Твою ж…       Мохнатая ночная бабочка, верно затаившаяся еще с лета под стропилами, вылетела прямо у меня перед лицом коричневым сгустком, заставив непроизвольно отшатнуться. И без того шаткий стул опасно накренился, пришлось схватиться за стол, чтоб не свалиться на пол. Хауг хрюкнул, поймал мой злой взгляд и неубедительно закашлялся, пряча смешок.       Наверное, со стороны это и правда выглядело забавно. Скорее всего, бабочка давно кружила где-то над моим плечом, но с правой стороны, где повязка закрывала глаз, меня окружала одна темнота. — А… Лучше не?.. — Нет, не стало. Может, хватит?       Хауг кивнул, чересчур легкомысленно, вроде как речь шла о ерунде, из-за которой не стоит расстраиваться, преувеличенно бодро покрутил головой, подыскивая новую тему для разговора, ничего не придумал и скрылся на кухне, пообещав, что «на минуту, а то чуть не забыл».       Злость отступила так же легко как нахлынула. Вместо нее быстро пришло сожаление. Не стоило срываться на Хауге. В конце концов, не он виноват, что местному знахарю — травнику-недоучке, невесть за что выгнанному из столичного университета магов, так и не удалось вернуть зрение рассеченному глазу.       Лично я с самого начала не верил, что из этой затеи выйдет что-то путное, хотя и согласился на всякие припарки и капли. А вот Хауг загорелся, поверил, порывался помогать, чуть ли в поле за травами лично ходил. И его наивная вера в чудо порой сильно злила. Может, потому что мне надоело отвечать на один и тот же дурацкий вопрос — «не стало ли лучше». Может, потому что у меня самого такой веры уже давно ни во что не было, как и сил взрастить ее в душе.       День выдался тоскливым. Серым. Сырым. Как и вся осень. В иные года лес до зимнего сухостоя стоял в золоте, и погода была с бодрящим морозцем по утрам и сдержанно-теплым невысоким солнцем к полудню. Нынче же дожди зарядили с самых последних дней лета. Деревья пожухли и облетели меньше чем за неделю. В такую пору хорошо запереться на все засовы, растопить очаг, да запивать медовухой жаренную оленину, придвинувшись ближе к огню. Странно, что мне дома не сиделось. Не иначе осенняя хандра зацепила, раз потянуло выбраться из четырёх стен, заглянуть в трактир, выпить эля, да потрепаться с Хаугом.       — Левис Тревино?       Говорят, можно возненавидеть с первого взгляда. Я шагнул дальше и возненавидел с первого слова. Голос, вырвавший меня из тягучих неспешных раздумий, был резким, холодным и вызывал неприятное дергающее ощущение острой досады, как если неловко порезаться листом бумаги. — Смотря, кто спрашивает.       Обычно я не любил, когда ко мне подкрадывались сзади. Но в этот раз поворачиваться до странного не хотелось. Наоборот, я бы дорого дал, чтобы человек за спиной сказал, что спешит, обознался или просто исчез вообще без предлога. Но как и большинству моих надежд, этой не суждено было сбыться. Сообразив, что надо что-то делать или ему останется разве что пялиться на мою спину, незнакомец сам обошел стол и стал сбоку от меня, предусмотрительно выбрав зрячий глаз. — Руфио Тьери, магистр третьей ступени ордена Круга личного протектората его величества короля Элиаса.       Вот почему мне не хотелось оборачиваться — чувствовал, что хорошего не жди. К счастью, говорил магистр Тьери негромко. В трактире было довольно оживленно, на новое лицо косились, но мимоходом, особого не интересуясь. Путник, как путник. Черный камзол, кожаные сапоги, кинжал на поясе — ничего необычного. Если нашелся сумасброд, по осенней распутице не пожалевший лошади, так это его дело. Ему не повезет — зато волки точно будут рады.       Я же мог поклясться, что никакой лошади у коновязи нет. Максимум, горелое звездчатое пятно где-нибудь за сараем от телепорта. Пятерка лучших магов Круга входила в верховный королевский Совет. Третья ступень — маловато для таких почестей, но открыть «окно» за сотню верст от столицы — сможет однозначно. И в слова моего нового знакомого, будто он из дворца, я почему-то поверил сразу. Может, потому что с таким холеным невозмутимым лицом только и тереться у королевских покоев. — Левис Тревино. Я уполномочен его величеством передать вам послание.       Переспрашивать имя не стал — значит, узнал. Откуда? Лично я этого хмыря не помнил совершенно. Такое лицо с острым подбородком и узкими лисьими глазами, я бы не забыл. Мы встречались?       Белый конверт лег на стол рядом с моей рукой. На толстой сургучной кляксе четко прорисовывался королевский герб. Сердце предательски екнуло. Оттиск был сделан не официальной гербовой печатью, а гравировкой королевского перстня. Личное послание? — Как верноподданному его величества, вам приказано ознакомиться с приказом, изложенном в письме, и сразу же после этого приступить к его выполнению. — У вас все в порядке? — Хауг вынырнул из-за плеча королевского посланца с обманчиво радушной улыбкой, — могу ли я чем-то угодить гостю и узнать с кем имею… — Нет, не можете. Остролицый коснулся подбородком груди в коротком церемониальном поклоне, протиснулся между двумя выпивающими подмастерьями сапожника и вышел. Мы с Хаугом остались, оторопело глядя ему в след.       Первым очнулся Хауг. — Это кто такой был? Откуда он взялся? Я неопределённо покрутил рукой в воздухе. — И что он от тебя хотел? Левис… Левис, это что — королевский герб? Дьявол…       Задумавшись о странном госте, Хауг поставил кувшин, принесенный с кухни, — судя по кисловатому запаху — с домашней сметаной, как раз на таинственное послание. Спохватившись, убрал, но влажный ободок на бумаге остался. — Левис! Это же королевская печать. Это письмо из дворца? — Возможно. — От самого короля? — Возможно… — И ты не хочешь… Не знаю, открыть? — Не хочу.       Слова вырываются сами собой. Даже странно, но спустя столько лет, это — чистая правда. Я действительно не хочу знать, что в письме. Что бы там ни было — оно должно было прийти давным-давно, еще пять лет назад. А теперь бесконечно поздно. — Левис? — от потрясения Хауг даже глаза выпучил, — письмо. От короля. И ты не хочешь открыть? — Да ерунда, — хорошо хоть Хауг не понял, что письмо запечатано не обычной печатью, — что там может быть? Наверное, из казначейства, насчет пособия. Не король же лично мне пишет.       Смешок под конец я добавил специально  — подчеркнуть абсурдность такой идеи. Уловка сработала, Хауг расслабился, только вот тему не сменил. — А ты сам короля-то видел, Левис? Когда служил… — Мельком приходилось. — А как он колдует видел? — Нет. — И даже когда… — Нет.       Стоит Хаугу начать фантазировать о жизни при дворе, и его уже не остановить. Первое время после нашего знакомства он только расспросами о жизни в королевском дворце меня и пытал, так что пришлось даже цыкнуть, чтоб не лез. Хотя, по совести — его-то понять можно: молодой парень из глубинки, ничего кроме своего городка, да отцовского трактира в жизни не видевший. Ярмарка для здешних жителей — событие, поездка в соседний Бреквик — уже настоящее приключение, даром, что Бреквик — тоже одно название «город»: три улицы, да два переулка.       Когда отец по старости отойдет от дел, Хауг займет его место за стойкой трактира. Будет жарить кур на вертеле, покрикивать на разносчицу, и жизнь его вовек не изменится, если не придёт мор или война. Неудивительно, что рассказы о столице для Хауга как мед для мухи, он и приставал. Только вот мне вспоминать прошлую жизнь не хотелось совершенно. А рассказывать то, что помнилось — еще меньше.       Правильнее всего было бы вообще не говорить, откуда я приехал, но первый раз я зашел в трактир в синей солдатской куртке элитного королевского легиона, благо без гербов или вензелей.       Тогда, в самом начале моей отставки, слишком сильно смахивавшей на изгнание, вся жизнь казалась сплошной вымерзшей пустыней, и хлеб был без вкуса, и вино без цвета. Тогда я вообще не задумывался о будущем и тем более не волновался, что обо мне подумают или за кого примут. Но хотя первые месяцы дались тяжело, жизнь на удивление не остановилась. А потом ее жернова сломали мою скорлупу, заставили шевелиться, дергаться, думать. Куда-то идти, что-то делать. Обустраивать новое жилище, договариваться с охотниками о мясе и с пекарем о хлебе. Постепенно знакомиться с соседями — обживаться одним словом. Вот тут-то вопросы и посыпались. А глазастый парень, сын местного трактирщика, припомнил мне солдатскую куртку. Поэтому отбрехаться от прошлой службы в полку его величества не вышло, хорошо хоть удалось убедить Хауга, что я был простым солдатом и дальше казармы и плаца ничего особо не видел.  — Говорят, наш король настолько могущественен, что коллегия чародеев Басмании не решилась ему противостоять. Потому ихний герцог и подписал мирный договор, — гнул между тем свое Хауг, — а все генералы во время войны восхищались его дальновидностью… — Никто не выигрывает войны в одиночку. Эль в кружке закончился и отмалчиваться стало сложнее. — Не пошли нам его боги, не будь он во главе войска, черные басманские псы могли победить, — голос Хауга дрогнул, — какую кровавую жатву они бы с нас собрали… Эти дикари… Редмиру пришел бы конец. Пусть славятся дни его величества короля Элиаса.       Я кивнул и, слепо уставился на ярко начищенную кастрюлю за спиной Хауга.       Элиас Кайсиль Редмирский. Любимец звезд. Сильнейший маг королевства. Тот, в ком говорили, течет кровь самих богов. Повелитель четвертой части света. Тонкий венец в черных, как уголь волосах, рассыпанных по плечам. Белая кожа, сильные руки, прямая спина под расшитыми золотой нитью одеждами. Пристальный, проникающий в душу взгляд голубых глаз, мужественное, волевое лицо. Королевское величие и хищная грация в каждом жесте. … — Вы возглавите моих доблестных рыцарей, минейр Тревино. Вы задушите басманскую армию. Здесь, на перевале. Враг не должен пройти. Это — решающая битва. И удар вашего фланга — будет самым важным. Минейр Редфилд скажет, что я сошел с ума — поручить левое крыло рыцарей вам. Но я верю, что ваше бесстрашие и ваши таланты война принесут успех. Помните, неудача исключена. Это приказ! Принесите мне победу!       И я обещал. Поклялся, опустившись на одно колено, что оправдаю доверие моего короля, чего бы мне это не стоило…       А битва и правда предстояла жестокая. Я это знал. И хотелось тогда сказать многое, но при свете солнца я не посмел.       Даже по ночам, в те дни, когда он звал разделить с ним ложе, даже тогда, на шелковых простынях, сплетаясь в единое целое, чувствуя его напор, его ласки, его руки, мне не удавалось подавить невольный трепет и забыть, что он — мой король. А посреди зала для собраний королевского Совета, среди белого дня, пусть мы и были там одни, я и подавно не решился сказать, что нет нужды приказывать. Что мои тело и душа давно и безвозвратно принадлежат ему. И одного слова достаточно, чтобы я шел, куда он скажет, и убивал, кого он скажет. Просто ради его желания… — Левис. Я буду ждать тебя. Возвращайся как можно скорее.       Нежданный окрик настиг в спину, когда я был уже у дверей. Солнце, проникавшее в зал через высокие стрельчатые окна, обволакивало фигуру в мантии золотистым ореолом. И голубые глаза смотрели с тревогой. А пальцы, унизанные перстнями, беспокойно теребили край карты, брошенной на столе. Таким я его и запомнил. Тогда я не знал, что это последний раз, когда он захочет меня видеть. — Еще плеснуть? Я помотал головой. Хватит с меня выпивки. И столицы с сиятельным королем Элиасом хватит. — А в округе есть новенькое что-нибудь? Хауг почесал в затылке. — Дык… Флик на днях вроде как в Бреквик обоз отправляет. Мужиков вчера спрашивал, не хотят ли в охрану наняться. Если охота есть — можешь тоже попробовать.  — Я? Хауг развел руками. — А ему-то что беречь? И от кого? Соль возит. А охрана так — волков шугануть… Мужики-то, Деян согласился — рыбак, разве что здоровый как бык. И Флафий… От безденежья. Его за пьянки из кузни, говорят, выгнали. Они вообще ничего кроме дубины в руках не держали. — Ладно, буду иметь ввиду.       Меч, пристегнутый к поясу, оголовьем ткнулся в бок, напоминая, что все еще тут, никуда не делся. Раньше я чувствовал его как продолжение руки. А теперь… — Левис?       Наверное Хауг заметил, как изменилось мое выражение лица, и тоже подобрался, моментально сменив залихватский веселый тон на сдержанно-серьезный. — С тобой все в порядке? — Ага. Пойду я. Может, Флика в лавке застану еще. Так потолкую с ним о деле. — Ну, давай. Не пропадай. Сметану возьми. Ринна сама делала. Говорит, ты тощий слишком. Себя не бережешь. Оттого и седина. Так что специально для тебя старалась. — Возьму. Передай спасибо. — Сам заходи, да скажи. Только не тяни. Она с обозом в Бреквик собирается, отец ей новое платье обещал — поедет на рынок, ткань выбирать.        Дождавшись, пока я спрячу письмо, Хауг, привычно, помог мне левой рукой подцепить куртку. Правый, пустой рукав, я поймал и запихнул в карман, чтобы не болтался.       Странное чувство неловкости, почти растерянности, ощущение неправильного шевельнулось в душе и пропало, стоило сжать кулак так, чтобы ногти впились в ладонь. Оно возникало иногда, когда я смотрел на свой корявый почерк. Или когда пристегивал меч на другой бок, теперь — под левую руку. Или когда боль обжигала несуществующее предплечье перед грозой.       Пять лет прошло с той битвы на перевале, в которой я потерял глаз и руку. Но быть калекой, как последний дурак, так и не привык, то ли не смирившись, то ли не поверив до конца. — Ладно, уговорил. Загляну к вам на днях, отблагодарю Ринну.       Хауг кивнул и подал кувшин. Проводил до ворот. — Береги себя, Левис. Теперь пришла моя очередь кивать. А в конце улицы, уже сворачивая за угол, я обернулся, как будто кто-то за шиворот дернул, и увидел неподвижную фигуру напротив трактира, до последнего пристально глядевшую мне вслед.