Белая глициния

«Я в жизни многое отдам, Чтобы тебя собой лечить! Так скоро близится финал… Как трудно миг остановить!»

Подчинение и смирение. Персики набирали цвет в саду у храма, в тот день, когда к зданию подошёл человек, одетый в замысловатую форму: тёмно-коричневая, с высоким воротом, закрывающим шею. На поясе висел футляр с клинком, в руке — письмо в сиреневом конверте. Дочерям священника не дозволялось видеть больше положенного, но юные умы сложно удержать: две белоголовые девушки, годов тринадцати, бесшумно разглядывали гостя сквозь ветви сада. Именно гостя, а не прихожанина храма — те, кто приходит молиться, делают это сразу после того, как пришли. А этот мужчина словно бы кого-то выжидал, пока, наконец, из храма не вышел священник. Девушки были слишком далеки от них, чтобы расслышать хоть что-то. Хотя, священник и гость почти не говорили, только письмо теперь хозяин храма держал, как великое сокровище, явно боясь помять. Такую красивую бумагу для конверта могут позволить себе не многие — девушки переглянулись и юркнули обратно, в гущу деревьев, чтобы остаться незамеченными. Храм, подпираемый сосновыми колоннами, устрашающе возвышался у подножья горы, на которую давно никто не смел подниматься — ходили легенды о демонах. И это тёмное, мрачноватое здание построено тут именно для защиты от них. Детям священника полагалось носить чёрные одежды. Они не знали, как в других храмах, но их отец велел им именно так. Так что, завидев чёрную фигуру посреди деревьев, они знали, что встретили одну из старших сестёр — со спины их сложно различить — они погодки, обе белоголовые и скромно одеты. Только у старшей более сложный характер. Об Амане этого не скажешь — когда ты второй ребёнок, ты, чаще всего, бываешь забыт. Особенно, если в доме есть младшие. И это делало вторую сестру тихой и смиренной во всём. На счастье, перед ними была именно Амане — она медленно повернула голову в их сторону, и белые волосы растрепал поток ветра. Значит, Амане только встала, раз ещё не заплелась. Опростоволоситься — тоже грех в семье священника, но это только если тебя увидят посторонние. А эта часть сада… Это подарок дочерям. Одно единственное место, где им дозволялось чуть больше. — Сестра! — девушки подбежали к Амане — Птичка принесла, в храме есть странное письмо. Манера речи тоже резко отличалась от общепринятой. Фраза «птичка принесла» означала «мы подглядели», на что Амане покачала головой: — Последний год, много писем приходит. И это такое же. Ступайте в дом. Они послушно, без лишних слов, поторопились в дом. Амане подняла глаза к небу — тучи наливались свинцом, и оставалось только ждать грозы. Писем и правда много — с тех пор, как старшей сестре минуло семнадцать, её пытаются засватать. Да, это почётно — взять в жёны дочь священника: чистую, покорную и молчаливую, за которую придётся заплатить огромный выкуп.       Амане никогда не сватали — может, потому, что отец брал с собой в город только старшую? Она была чуть выше, и её лицо было более белым. Может быть, поэтому? И все письма, которые приходили в храм, были о Хоши, лишь по этой причине? Хотя, не так плохо жилось и при храме — никогда не нужно было работать, либо получать наказания, тебе нужно лишь быть тихой и подчиняться всему, что тебе говорят.

***

— Отец, он слишком юн, — Хоши сказала это сразу после того, как письмо из сиреневого конверта было зачитано вслух перед всей семьёй — Разве не рано ему отправлять такие письма?       Священник вздохнул и пригладил редкие волосы — ни одна из четырёх его дочерей не унаследовала их смольный цвет — потом встал перед детьми: — Клан Убуяшики — один из самых богатых и благочестивых. Не забывай, что мы живём на деньги, которые жертвует храму и он в том числе. Хоть их новому лидеру едва исполнилось четырнадцать, он уже год как управляет кланом без всякой помощи. — Отец, напиши отказ, — старшая сестра сказала это без всякой заносчивости — Он ещё ребёнок, и я не согласна на это.       Несколько раз в месяц повторялось одно и то же — священник собирал дочерей в своей тесной комнатке, затем зачитывал вслух очередное письмо, в котором Хоши собирались брать в жёны. И каждый раз отец писал отказ. И с каждым месяцем в храм приходило всё меньше пожертвований. А деньги от клана Убуяшики составляли почти половину тех, что получал храм. Так что в это раз, священник не мог согласиться с дочерью: — Подумай о своих сёстрах — если мы откажем клану Убуяшики, им будет нечего есть. — Амане уже достаточно взрослая, чтобы её тоже сватали. Пусть она выходит за него замуж, ведь их разница не так велика.       Девушка вздрогнула, но ничего не ответила. Дождь тарабанил по стёклам, землистый запах и прохлада проникали в дом. Конечно, по возрасту действительно подходили только младшие сёстры: Ками и Юми, но они были слишком юны. А ответ нужен был в ближайшее время. Семья затихла, и отец ещё раз молча перечитал письмо: — Тут не говорится твоё имя, Хоши… — он снова вчитался — Просят мою дочь, но не говорят, какую. А ты, Хоши, и правда не подойдёшь из-за возраста. Амане… — она снова вздрогнула — Значит, замуж выходишь ты.       Препираться, отказываться или умолять — смысла не было. Отец любил старшую дочь сильнее всех, а потому, потакал её капризам. Но клану Убуяшики отказывать нельзя, иначе это означало верную голодную смерть. Выбора просто не было. Будь жива мать, она обязательно бы остановила всё это! Будь она жива… Амане кивнула головой, смирившись. Подчинение и смирение — вот то, что должно быть в дочери священника, за которую отдадут огромные деньги.