Грех.

      Два мужских полуголых тела лежат на кровати, за окном давно расцвели звёзды, в монастыре все служащие спят, а не могущие увидеть сон не собираются выходить из своих уютных отапливаемых комнат. Старые деревянные окна-дверцы пропускают осенний холодный ветер, который дует на разгоряченные тела. — Прошу не надо, пожалуйста — еле слышно сказал первый мужчина. Руки второго были на теле первого, губы второго заглушали и без того тихие просьбы первого. Смуглый мужчина прижал бледного к кровати, он был уже между ног, покрытых лёгкой тканью домашних шорт. Рука священника легла на бедро первого мужчины, начиная медленно продвигаться вперёд к изначальной цели. — Нет! — послышался крик, как гром среди ясного неба. Мужчина со всей силы толкнул священника в грудь и поджал ноги, после чего, перепрыгнув через невысокую спинку кровати, прижался к тумбочке позади себя. — Не трогай меня, — намного тише и менее уверенно сказал он. — Пожалуйста, не подходи ко мне, — светлый мужчина еле сдерживал слезы. — Шлюха, блять, хули ты ломаешься, — было сказано твердым басом. Священник срывался на крик. — Тише, прошу, — единственное, что смог из себя выдавить первый, захлебываясь слезами. Второй мужчина ушел злым, зная, что если он продолжит, то поставит на уши весь монастырь. Для первого священника это была долгая бессонная ночь, он понимал, что согрешил, понимал, что сколько бы не молился, он никогда больше не предстанет чистым перед богом.

***

— Жень, Отец зовёт тебя к себе, — прошло пару дней, мужчина все также винил себя, ещё больше начиная молиться в надежде на прощение Бога. После зова Отца ему пришлось оставить молитву незаконченной. Дверь со скрипом открылась, Женя остался стоять на пороге и поклонился. — Вы звали, Отец? — Проходи, присаживайся. Будешь чай? Его только принесли, — как всегда, с лёгкой улыбкой на лице сказал Отец — Да, пожалуй, — сказал Женя, садясь на табурет. Отец уже наливал чай. – Я слышал, ты в последнее время усердно молишься. — Я и вправду начал молиться чаще, Отец, — голос дрогнул, вспоминать ту ночь было физически больно. — Не расскажешь, что стало причиной? — будто и не заметив изменений в голосе, спокойно спросил священник, попивая чай. – Я не могу, Отец, я сильно согрешил, — давясь комом в горле, отвечает он. Признаться было трудно, но, по словам Евгения, Отец поможет добиться прощения Бога. — Ты всегда можешь исповедаться, — Женя опустил голову вниз, он не знал, сможет ли сдержать слезы. Он слишком провинился, слишком поздно осознал, была ли возможность все исправить? Перед глазами было твердое «нет», но надежда щекотала сердце огнем. — Хорошо, Отец, я продолжу молиться. — Знай, Бог простит тебя, если ты искренне раскаешься. — Да, отец, — уже выходя с комнаты, ответил Женя. За всю дорогу, длинной с две сотни метров, он так и не заплакал, но так и не поднял голову.       Слезы потекли ручьем, как только он закрыл дверь в свою комнату, как будто река прорвала дамбу. «Ужасный, ужасный, ужасный» — думал он. «Такой мерзкий, я не могу это рассказать, я слишком мерзкий». Захлёбываясь в немой истерике он продолжал убиваться: «Я не достоин жить, я не достоин рая, я должен умереть самой поганой смертью». Челюсть сводило, зубы болели и скрипели от того, как сильно он их сжал. Пол был холодный и уже давно не убранный, но Жене все равно, он сидит на этом мерзком, грязном, холодном полу, ведь «мусор должен быть среди мусора». Ему так хочется биться головой об дверь, чтобы разбить ее, проломить себе череп, чтоб было адски больно и мучительно... Он заслужил это, и он в этом уверен. Но он может только давить головой на эту злополучную дверь, потому что никто не должен знать. Он может только что силой сжимать челюсть, хотя хочется орать до порванных связок, чтоб весь мир услышал, но никто... Никто. Не должен. Знать. Весь в соплях и слезах, ему бы умыться, но сначала он должен хотя бы чуть-чуть привести себя в порядок. Вытерев лицо платком он посмотрел на опухшее лицо и такие же опухшие красные глаза. «Урод» — все, что он мог подумать в этот момент.

***

      Уже около месяца он не мог нормально ни есть, ни спать. Всепоглощающее чувство вины не давало ему существовать, только молитвы могли успокоить его душу. Вспоминая о трудах мучеников, он начал время от времени заниматься самоистязанием, которое, как ни странно, помогало ему. Он не ложился спать, он вырубался от постоянных истерик, панических атак, от больших, но совместимых с жизнью, потерь крови, от недостатка еды. Когда он в последний раз ел? Неделю, две назад? Первое время он пытался притворяться, что все нормально, но силы закончились очень быстро. Стук в дверь прозвучал слишком неожиданно, он не успеет ничего сделать. — Я могу войти? — Это святой Отец, ему точно конец. Он успевает только стянуть рукава, которые тут же пропитываются кровью и прилипают, печет жутко, но надо спрятать лезвие. Оно летит под тумбочку, на ходу вытирая слезы тыльной стороной ладони, он хочет открыть дверь, но в глазах темно, горячая голова болит, он стоит, облокотившись на ручку двери и пытается пошевелиться. Это длится так долго, казалось, вечность, казалось, он уже состарился и умер, казалось, весь мир уже умер. Дверь толкают, он немного отходит, вроде бы стало легче, в глазах, которые он не спешил поднимать, рябит, но хоть что-то видно. — Жень... Как ты? Что случилось, ты сам не свой последнее время! - скорее с возмущением, чем с заботой, спрашивает Отец. Или ему кажется. — Все в порядке. Я просто устаю. Немного. Все в порядке. — Я принес ужин. Мне сказали, ты давно не появлялся в столовой. Если ты не будешь кушать, понятное дело, сил не будет. — Да, простите, я просто замотался. — Если у тебя так много обязанностей, попроси старших с этим разобраться. Ты в последнее время сильно изменился: похудел, побледнел, ходишь поникший. Все же переживают. — Я разберусь, Отец, простите за беспокойство. — И.. если так продолжится, я насильно отправлю тебя в отпуск. Думаю, тебе пойдет на пользу пару дней провести с матерью. Она звонила, беспокоилась, ты перестал ее навещать, даже не звонишь. — Простите. — Да не извиняйся ты, лучше приведи себя в порядок, мы скучаем за нашим добрым и веселым Женей. И позвони матери, она волнуется. — Хорошо. Спасибо за беспокойство. И за обед.       Отец ушел, а он стоял до тех самых пор, пока шаги не перестали быть слышны. Ему так повезло, что рукава были черными.       На следующий день он решил все же поехать к матери. Отпросившись у старшей сестры, он как следует выспался, проспав с 7 вечера до часу дня. Сил это не прибавило, казалось, так только хуже. Так и должно быть, он ведь не заслуживает счастья? Конечно нет, странный вопрос. Он не заслуживает даже сегодняшней встречи с матерью, но и не имеет права причинять ей боль. Собравшись с мыслями, попытки с третьей он все же сел на край кровати. Голова резко заболела ещё сильнее, будто кто-то вонзил кинжалы со всех сторон. Из глаз полились слезы, какой же он жалкий. Тихий смешок. От безысходности ли? Он сходит с ума, похоже. Вся постель была залита кровью, ведь он не удосужился остановить ее перед сном, отрубившись сразу после ухода Отца. Надо было идти в ванную, которая находилась в конце коридора. Как же хорошо, что в такое время душевая пустая. Надо было как минимум умыться и размочить рукава, что присохли к вчерашним ранам.       Взяв с собой сменную одежду, в которую он спрятал бинты и пластырь с ножницами, он все же решился выйти из комнаты. Как же долго он не выходил, все кажется таким незнакомым, таким неродным и даже отвратительным. Путь к ванной был мучительнее многочисленных порезов, казалось, с каждым шагом она отдалялась на два. Путь, который занял не больше минуты, казался той вечностью, что существует все живое. Мытьё ещё никогда не было настолько невыносимо болезненным физически и душевно, не то что мыться, просто раздеться было чертовски больно. Последнее время он почти не двигался и не заметил, сколько вреда нанес своему телу. Сложно было найти квадратный сантиметр не истерзанной кожи. Руки, ребра, ноги, живот - все было в порезах и царапинах, а кожа вокруг пестрела синяками, на спине же было не так много порезов, как синяков и ссадин. Как же это мерзко, противно, уродливо, невыносимо.       Выкрутив кран на холодную воду, он сидел на полу и думал, за что он это заслужил? Он ведь ничего не сделал. Ничего такого... Но мысли. Это ведь тоже важно, он влюбился в мужчину, он целовался с мужчиной, он хотел больше... Он ведь хотел. Вода была настолько холодной, что обжигала, а сильные струи били по телу со всеми его ранами жестоким наказанием. Несчастный комочек боли. Такой беззащитный, такой маленький... Согревали его только горячие слезы. Под такой ледяной водой тело плохо слушалось, поэтому даже дотянуться до крана было очередным испытанием. Мышцы непроизвольно сокращались, а, дотянувшись до крана, выкрутили его на слишком горячую воду, после которой кожу жгло определенное время. Попытавшись аккуратно смыть под уже более-менее нормально настроенной водой кровь, он понял, какие же глубокие порезы он делал. Сердце посетила тревога, хотя, кажется, она уже не гость, а полноправная жительница его души. Раньше он и не задумывался об этом, но, видя это довольно в ярком свете, было понятно, что каждый порез оставит свой шрам. Кровь никак не смывалась, а помочь ей рукой было невыносимо больно, намного больнее, чем делать порезы, кажется, он сейчас задохнётся от волнения, что же делать. Конечно, взять себя в руки, он ведь не достоин нормальной жизни, такое грязное отродье должно жить в невыносимой боли. Кажется, трогать руки было ошибкой, кровь опять хлынула ручьем, что ж за проклятье. Плакать тихо уже не получалось, поэтому пришлось отвлечься от душа и заткнуть рот обеими руками. Ведь никто не должен знать. Только кое-как остановив кровь он подумал о том, сколько воды сейчас потратил. Ещё одна причина ненавидеть себя. Он не должен тратить так много природных ресурсов на такое ничтожество, что пало ниже животного. Обмотав предплечья бинтами и закрепив их пластырями, он надел одежду, что взял с собой. Кажется, он выглядит ещё хуже, чем когда вошёл. Чувство грязи на коже никуда не делось, да и едва ли он смог бы себя помыть с таким истерзанным телом.