Грех.

      В душе он провел не больше часа, конечно же успев возненавидеть себя ещё больше. Что же надеть на встречу с дорогой матушкой? Надо быть красивым. Цвет лица уже стал более менее сносным, хоть синяки под глазами и были большими, в общем он расходился, и даже появились какие-то силы. Заглянув в шкаф он сразу обратил внимание на свитер, что так любит его мама. Вся одежда светлая, невыносимо. Из темного только его церковные наряды, что же делать, вдруг потечёт... В прочем, неважно, нет, он ведь хорошо все перемотал, не должно. Кремовый свитер все ещё неплохо обтягивал стройную фигуру, хотя и был свободнее, чем раньше. Светло серые брюки и черный ремень, что больно сдавливал изрезанную кожу на косточках. Свежие раны были только на руках, так что из-за остальных можно не так переживать, так ведь? В любом случае, бинтов не осталось даже на один виток. Черные туфли успели запылиться, ох, как бы мама была расстроена сейчас. Вся его комната давно запылилась, а срок сдачи книг в библиотеку прошел ещё пару недель назад. Он и забыл про эти книги, придется платить штрафы.       Погода совсем не располагалась к такой теплой одежде, куда уместнее было бы надеть белую футболку и шорты из темно-серой брючной ткани. Но к этому не располагает его тело. Ранняя осень не отличалась от лета: зелёная шумная листва колыхалась по дуновению лёгкого теплого ветерка; птицы весело пели и перелетали с ветки на ветку, будто играя в догонялки; бездомные животные раскидывали свои лапы посреди тротуара, греясь на солнце, что не успело потерять своей силы; дети, ещё не успевшие устать от учебы, весело играли на площадках. Он и не заметил, как в этих мыслях дошел до материнского дома.       «Мам, если бы знала, ты бы больше не обняла меня». Ему не пришлось звонить: милая женщина с уже кое-где седыми волосами, в лёгком домашнем платье, что шло ей, несмотря на возраст, открыла дверь и крепко обняла сына, что не был готов к близкому телесному контакту. Тело и душу пронзила острая боль и разочарование в себе. «Если бы ты знала, мам!». Сложно было держать себя в руках, хотелось рассказать, какой он ужасный поступок совершил, ведь он не заслуживает теплого приема, горячих объятий, материнской любви и заботы... Все это - не для него, не для такого дикого и павшего животного. Он обнимал ее в ответ без всяких сил на слезы. Не смотря на все, он был счастлив, ведь самый родной человек правда любит его, дорожит им, переживает. — Я очень скучал. Прости, что меня долго не было. — А я как скучала! Проходи, солнце, я тебе сейчас твой любимый чай сделаю. Хочешь кушать? — "Очень" - мгновенно подумал он. Сколько он не ел? Он ведь так и не поел принесенную ему еду. Или поел? Воспоминания путаются. — Конечно, мам. — Ну а то, смотри как исхудал, раньше этот свитер почти в облипку был, а сейчас весит. Ты вон в свитере в такую погоду, мерзнешь небось, ибо мало ешь! — Ох уж эти материнские причетания, но в них чувствовалась искренняя забота. — Твоему этому святому Отцу выговор устрою! — Конечно она говорит в шутку, она очень волнуется за сына, но не станет решать его проблемы, он взрослый мальчик, ведь так?       Материнский дом был наполнен уютом, большое количество домашних растений, фотографии на стенах и комодах, расписанные в разных стилях вазы, старый, но чистый диван серо-голубого цвета. Все навевало воспоминания о детстве, о тех днях, когда он мог приехать домой и забыть об учебе. Школа при монастыре была строже обычной, поэтому отдых ценился как золото, если не больше. Дом всегда был приятным воспоминанием, но сейчас... Было до жути неуютно, будто он чужой, он не заслужил здесь находится, разве может он порочить это прекрасное место, разве может так поступать с домом, в который его любимая матушка так много вложила? Сев на диван он почувствовал резкую боль: ремень ещё больше надавил на раны. Решив отсрочить пытку, он встал и пошел к матери на кухню. — Я приготовила твой любимый пирог, тебе же можно его сейчас? — Да, мам, пост закончился ещё в августе. — Скажи, что у тебя случилось? — Женщина поставила чайник на плиту. — Я же волнуюсь, а ты молчишь. — Да ничего, мам, просто дел навалилось, — как не стыдно врать. — Уверен? Надо же беречь себя, ты ужасно выглядишь, кожа да кости! А синяки под глазами...Да даже мешки с картошкой меньше! — Прости, мам... Я скоро приведу себя в порядок. — Если тебя там заваливают - нельзя это терпеть, скажи, что это слишком. Или они сами не видят, что тебе плохо? — Я не знаю, просто так вышло, они меня не заваливали. — У тебя что-то в личной жизни произошло? Чего ты улыниваешь от ответа? Ты же знаешь, я не расскажу твоему Отцу святому этому. — Хах, ты меня хорошо знаешь, — Он грустно улыбнулся и сел напротив матери. — Не думаю, что ты это хорошо воспринимаешь... — Я твоя мама, как я могу плохо воспринять что-то о тебе? Ты же знаешь, я вообще не очень поддерживала твою идею стать священником. — Но ты оплачивала школу и говорила, что я обязательно им стану, — На душе становилось легче. — Конечно! Не скажу же я: "Сына, не хочу чтоб ты был священником, иди в космонавты!" — Чайник закипел, и женщина, заварив чай в красивом хрустальном заварнике, начала накладывать на поднос еду. — Ты рассказывай давай, я сама донесу, — Женя, конечно, не послушал ее и помог донести матери чашки и пирог до гостиной. Сев на диван он развернулся к матери. Дышать становилось тяжелее, он не планировал рассказывать, но он ведь не может скрывать? — Мам, только... — Говорю же все хорошо будет, — Она придвинулась и положила руку ему на колено. — Волнуешься, будто человека убил. — Мам, я... Неправильный. — Что это значит? — Я с мужчиной, — Руки предательски дрожали, так, что чай вот-вот выльется, горький ком подкатил к горлу, дышать стало слишком тяжело. — Вы переспали? — Нет, — К волнению прибавилось смущение. — Нет-нет. Ну, точнее, почти, но, — Всхлип. Он заплакал. — Как объяснить-то, — он поставил чашку на стол, ладони вспотели, кажется, температура всего тела поднялась. — Ну и что тут такого? Это ведь нормально. — Нет! Это вообще не нормально, совсем не нормально, — Сейчас главное не сказать лишнего, ведь не стоит петь маме песни о ненависти к себе, она будет переживать ещё больше. — Так не должно быть, мам, — Слова были ели понятны за плачем, голос дрожал. Женщина обнимает его так крепко, как может, а он не смеет коснутся. Боль от прикосновения заглушалась надеждой, что мама правда его примет. — Почему же это ненормально? Бог так сказал? — Любой секс не ради детей. Ненормально. — Но вы же не переспали. — Почти! — Плач переходил на крик. — Я думал об этом, я хотел! Мам, я так ужасен! — Он сполз с дивана и сейчас сидел на полу, утыкаясь в колени матери. Женщина была растеряна, ей оставалось только пытаться поддержать сына. — Но это не ужасно, сынок, это нормально. — Я такое животное, — Голос становился все тише и тише. — Все люди животные, солнце, — Не то. — Библия так не считает? — В ответ молчание. Кажется, он заснул или опять упал в обморок. В любом случае, женщина была напугана, сердце выпрыгивало из груди уже у нее.

***

Очнулся он уже в больнице под капельницей. "Нет нет нет нет нет" - единственные мысли, что посещали голову, видя перевязаное тело. "Матери все сказали? Или она сама видела? Боже, почему, зачем, надо было молчать". Немая паника была хуже слез, ужасное чувство, будто он сейчас умрет. Ужасно ли это? В данной ситуации "да" заставляет сказать лишь мать, что наверняка волнуется больше, чем он. Он привстает, пытаясь принять вертикальное положение, но в глазах темнеет. "Темно, как а моей душе" - проскальзывает мысль, что даже немного веселит. Видимо, он не заметил, что когда он очнулся, рядом была медсестра, которая уже привела доктора. — Вот он, очнулся. Вам желательно не вставать, молодой человек! — Позови его мать, — низкий голос, неожиданно низкий для внешнего вида врача. Темные волосы были явно давно не стриженны, хоть все ещё и не доставали до глаз, темные брюки подчеркивали стройные ноги и подтянутые ягодицы, рубашка же подчеркивала сильный торс, и широкие плечи, на которые был накинут халат. — Ну, как самочувствие? — Вы сказали ей? — Про порезы? Да, она знает, — он смотрел не на него, а на свои бумаги. — Ты ведь сам себя так изрезал? Тебе даже несколько ран зашили, — он оторвался от бумаг и посмотрел на него. — В общем, варианта два: либо ты добровольно ложишься к нам в психиатрическое отделение, либо нам придется волочится с документами, чтоб насильно тебя уложить. — Зачем? Я в порядке. — Да? — наигранное удивление с широкой улыбкой. Это даже немного пугало. — Правда? В порядке? Да ты что! — этот взгляд будто выворачивал душу наизнанку, обычные карие глаза казались сейчас не иначе, как огнем из ада. — Мне многие попадались, но так нагло мне ещё не врали. Парень, ты изрезан от кончиков пальцев до кончиков ног и при этом ещё голодал какое-то время. В порядке он. А ты весёлый. — Мне сказали я не могу ее привести, только с разрешения того, под чьей он ответственностью, — в палату вошла та самая медсестра. — А на кого его повесили? — Разве не на вас? — Я с психиатрии, его ещё ко мне не перевели, — врач поднялся со стульчика у кровати. — Можешь идти? Тут недалеко, боюсь она не уйдет, пока не поговорит с тобой. — Да, — он придвинулся к краю кровати и попытался встать. В кисть больно отдала игла от капельницы. "Почему кровати такие высокие?". Это создавало больше сложностей. — Давай помогу, — доктор взял того под плечо, сделав работу почти полностью за него. — А ты ещё легче, чем я думал. — Помолчите, — он и без того был смущён, учитывая, что в его окружении и подавно таких крупных мужчин нет. — Как скажешь, — врач совсем не обиделся, но вот Женя подумал, что это было грубо с его стороны так говорить. На ногах он держался не хуже, чем утром, так что точно дойдет, но вот что он скажет маме? На размышления ровно путь до холла. — Женя! Все в порядке? Как ты? — она подбежала к нему и начала осматривать, гладя руками по голове и лицу. — Жить будет, если останется. — Конечно останется! Ты же останешься? — Конечно, мам, все хорошо будет, — не задумываясь ответил он. Кажется, у него больше нет выбора. — Ну все, думаю вам пора, — прервала их медсестра. — Мы позже вам сообщим, когда вы сможете его навещать, ваш номер у нас уже есть. — Думаю, он может пройтись на улицу подышать, ходит твердо, — сказал доктор и первым направился в сторону выхода, уже вытаскивая из пачки сигарету.       Недолго поговорив на улице, Женя заверил маму, что точно пройдет лечение, что точно так больше не будет, и она может не переживать, а та в свою очередь не докучала бессмысленными вопросами. Больше времени им не дали, ведь, докурив, теперь уже его лечащий врач, сразу забрал его обратно в палату, всучив его матери список вещей, которые ей надо привезти. — Тебя уже оформили в мое отделение, как прекрасно, тебе осталось только подписать, что ты согласен, — слова никак не вязались с безразличной интонацией. — Это правда обязательно? Я ведь правда в порядке, — повторил он, подписывая документ. — Расскажешь мне это на приеме, мы обсудим твое "в порядке", — опять взгляд прямо в глаза, все такой же жгучий. — Небольшой список вопросов, ответь на них до вечера, я зайду.       После неинтересных и коротких разговоров с персоналом его провели к его палате, что оказалась довольно далеко, в другом корпусе, который не соединялся с основным зданием и приходилось идти по жаре и солнцу. По дороге ему показали где душ и предупредили, что уединиться с самим собой ему предстоит не скоро. В его палате было 4 кровати и один стол, из всех мест было занято только одно. — Твой сосед тоже Женя, кстати, только он ребенок, так что поаккуратнее с ним, он впечатлительный. Сейчас все на обеде, но ты пообедал витаминами из капельницы. — Понятно. — Выбирай любое место, когда мама привезет вещи, разложишься. — Она зайдет? — Нет, теперь свидания запрещены, их может утвердить только твой врач. Федор Евгеньевич не из тех, кто идёт на уступки. Да и методы его жестоки, так что готовься. — Я понял.