Тёмные грёзы

Сяо Чжань никогда не чувствовал себя одиноким. У него никогда не было отношений. Он был единственным ребёнком, и о втором ребёнке родители никогда не говорили. Всю жизнь Сяо Чжань прожил в одной квартире с родителями, но не то чтобы они близко общались. В своей семье он чувствовал себя скорее квартирантом. Сяо Чжань не чувствовал себя одиноким, в его руках был фотоаппарат, который сохраняет всё, что хочется сохранить или просто оставить. А ещё под рукой всегда есть листы бумаги, на них можно изобразить мир таким, каким хочется видеть: что-то добавить, что-то убрать. Например, можно нарисовать долгожданный ливень, когда на улице жара. Сяо Чжань любил рисовать людей в метро в этот момент, когда их пути пересекались в этом вагоне: кто они? откуда? Почему в глазах столько грусти или, наоборот, что заставляет их так улыбаться? Поэтому Сяо Чжань не чувствовал себя одиноким. Нет, никогда. Он почти накопил на отдельную квартиру в Шанхае. Именно в Шанхае есть море. И так это было кайфово: вечером сесть на песчаный берег и всматриваться вдаль в ожидании, пока почти алое солнце не скроется за линией горизонта. А потом облака обнажат жемчужную Луну, и её свет ляжет дорожкой на морскую рябь. И эта дорожка уходит куда-то далеко, за горизонт, и лишь россыпь звёзд на небе знает, где она заканчивается. Вот так вот он хотел. Заканчивать побыстрее работу, какой бы она ни была, лишь бы нравилась. Плевать на зарплату, только бы заканчивать возиться уж если не к позднему вечеру, то хотя бы к ночи, а потом сидеть и слушать морской прибой. Грезил о том, что скоро всё будет настолько прекрасно, что даже дух захватывает. Обязательно должно быть. Ведь должно когда-нибудь, не так ли? *** Сяо Чжань очень нетерпеливо ожидал именно этого выходного дня — неделя выдалась напряжённой. Начальник офиса — настоящий козлина — мало того, что вешает на него дополнительную работу, так ещё и придирается к мелочам. Сяо Чжань так бы и спал, если бы, как назло, солнце не стало пробиваться меж плохо задёрнутых штор и слепить глаза. Ещё и мама открыла дверь, позвала: — Чжань!.. Чжань, а Чжань! Тот лениво протёр глаза и только промычал в ответ. — Ты завтракать-то собираешься? Вот ведь несправедливость, он каждый день с работы едва не в десять приходил, а его тут будят с утра пораньше. — Мгм, — мычит он. — На столе, — быстро поясняет мама и уходит. Обычно Сяо Чжань любил просыпаться рано, усесться на подоконник и смотреть на утро. Раннее утро, когда город только-только начал просыпаться. Это самое прекрасное время для размышлений и уединения. А ещё он любил эти моменты за то, что именно в одно такое утро он ясно осознал, что нет смысла продолжать жить в этом надоевшем городишке. Надо перебираться куда-нибудь, где жизнь кипит вовсю, где успешная карьера, где слышен морской прибой. А ещё хочется любить и быть любимым. Чтобы дома кто-то ждал, целовал по утрам и перед сном, обнимал и был рядом. Хотелось… А какую бы ему хотелось?.. Сяо Чжань понял, что прожив двадцать восемь лет, он так и не знает, какого человека хотел бы видеть рядом с собой. Наверное, милую, заботливую, добрую, весёлую… Да, именно такую. Но как всегда, отношения он оставляет на самый последний план. Впереди у него — Шанхай и свобода. То ли убаюканный этими светлыми мечтами, то ли совершенно не выспавшийся, но Сяо Чжань насилу одолел завтрак, которого и так было немного, и неожиданно для себя отправляется обратно спать. Ноги не держали совершенно, а глаза закрывались на ходу — уж думал, до постели не дойдёт. Упал на неё без сил. *** Сяо Чжань редко спал днём, поэтому сейчас просыпаться было так лень. С трудом разлепляет сонные глаза — в них как песка насыпали. Тяжело поднимает голову и постепенно восстанавливает мутное зрение, проходит несколько мгновений, прежде чем картинка перед глазами проясняется. И только… Сейчас осознаёт, что проснулся не в своей квартире. Хотя заснул точно у себя в комнате. Точно. Сяо Чжань не пил. Хотя во рту пересохло. Но не пил. Точно помнит. Помнит, как жутко клонило в сон, и голова разболелась потом. На ватных ногах доплёл до кровати. Своей. Своей, мать его, кровати. Но точно не.… Первое, о чём думает: главное, — без паники. Пытается пошевелить конечностями — вроде цел. Руки-ноги на месте. Но затекли, так что понадобилось ещё несколько секунд, чтобы суметь сделать хоть какое-то телодвижение. И в это время широко распахивает глаза в надежде разглядеть хоть что-то. Пусто. Темно и пусто. Хотя, нет, слева, кажется, окно. Но оно плотно зашторено тёмной светонепроницаемой занавесью. Осознание приходит не сразу. Для начала нужно открыть окно, чтоб увидеть хоть что-то, а потом уже начинать паниковать. Пусть голова закружилась как в водовороте, но Чжань сел, и невероятно мягкая кровать тут же просела под его весом. Но сейчас абсолютно не до этого. Спустился ногами на пол, — тот был холодный. А ещё Сяо Чжань босиком. А ещё, во что он вообще одет?.. Не в домашнем же халатике его привезли сюда? Если вообще привезли… Быстро расшторил окно и тут же зажмурился — дневной свет ударил в глаза. Даже между бровей заныло. Сяо Чжань потёр лоб и переносицу и первым делом опустил глаза. Одет в чёрные джинсы в обтяг и голубой свитер. Не помнил, как оделся в это, но эти вещи определенно его. И определённо самое первое, что может попасться на глаза в его комоде. Ладно, это тоже сейчас неважно. Поднял голову и увидел, что в окно утыкаются ветки деревьев. Однако окно перекрывали железные прутья решётки. Приподнялся на носки, опёрся руками о широкий подоконник, всмотрелся вниз. Второй этаж. Внизу — короткостриженный аккуратный газон, какие-то мраморные статуи, красивые деревья и железный высокий забор со штыками и пиками. За забором уже идут деревья, только если всмотреться, можно где-то там различить трассу. М-да, это не радовало. Обернулся, чтобы комнату осмотреть. Странно, но Сяо Чжань не сказать, что сильно паниковал. Наверное, просто либо знал, что это ни к чему особо не приведёт, либо от природы был таким спокойным. Комната была не сказать, что сильно просторная. Одна только кровать половину занимала. Изначально Сяо Чжань не заметил, но если опустить ткань с её верхней части, то она развернётся и упадёт вниз струящимся потоком. Это впечатлило, потому что Сяо Чжань никогда не видел вживую кровати с балдахином. У кровати стояла тумба с лампой. Надо же, вот это роскошь. Кеды аккуратно так приставлены к кровати. Сяо Чжань надел их, не расшнуровывая. В такой ситуации и так сойдёт. У стены напротив стояли платяной шкаф, письменный стол со стулом, на стене висели плазменный телевизор и большое овальное зеркало. Как номер в отеле. Неуверенным шагом прошёлся вперёд. Надо же, от входной двери была ещё одна, только сбоку, в стене. Нашёл выключатель, и загорелся свет. Впрочем, на дворе стоял день, так что свет смысла не имел. Тогда с любопытством открыл другую дверь, включил свет. Здесь были душевая кабинка, раковина, унитаз. И всё так чистенько. «Может, и впрямь отель?», — успевает подумать Сяо Чжань. Отель или нет — его мало интересовало. Сам не знает, почему, но так решительно дёрнул за ручку входной железной двери, будто думая, что она так легко откроется. Но нет, заперта. Сколько ни дёргай — заперта, и всё тут. А вот тут уже сердце забилось чаще. Нет, ну кому понадобилось утаскивать из дома взрослого мужчину?.. И смешно и страшно одновременно. Начал кулаком барабанить в дверь. — Эй! Есть тут кто? Выпустите меня немедленно!.. Каково же было его удивление, когда дверь отворилась так быстро. Мужчина, вошедший внутрь, не заставил себя долго ждать. В комнате было очень светло, поэтому Чжаню ничего не стоило рассмотреть его лицо вблизи. «Красивый», — признаёт про себя он, отступая назад. Разве что, на вид несколько моложе. Невообразимо ровный овал лица, неприлично пухлые губы, глубокие глаза с холодным выражением. Даже язык закостенел. Вошедший мужчина размеренным, но широким шагом подходил ближе, не сводя с огорошенного Сяо Чжаня глаз и практически не моргая. И вид такой внушительный, отстранённый, что не по себе становилось. — Вы кто? — сумел-таки совладать с собой Сяо Чжань, хотя внутренне ещё пребывал в шоке. Мужчина с пухлыми губами остановился. И теперь смотрел несколько мягче. Но голос, глубокий и бархатистый, проходился по нервам как иголки: — Здравствуй, Сяо Чжань. А вот тут уже окончательный ступор. Его, Сяо Чжаня, тут ещё и знают?!.. — Моё имя Ван Ибо, — беззазорно продолжал тот, — и хватит на меня пялиться как баран на новые ворота. То, что Сяо Чжань пялился — осознал это ещё изначально, но когда незнакомец произнёс его имя, так взгляд просто машинально застыл на нём. Было ясно видно, что Ван Ибо не считает денег. Красивые волосы, выкрашенные в какой-то тёмно-пепельный, дорогие брюки, пиджак, рубашка. И всё это такое вычурное, экстравагантное. Не скажешь, что по дому ходит. Чёрт, красивый, да, ну и что теперь? Ван… Где-то он слышал эту фамилию… Ван Ибо явно хотел сказать ещё что-то, но шокированный Сяо Чжань первым возмутился, сведя брови: — Как я тут оказался?! Пока он едва не бесился, Ван Ибо же вообще не дрогнул ни одной мышцей лица. — Успокойся, Сяо Чжань. Тебя привезли сюда на машине. — Кто? — не унимался тот и чувствовал сильное волнение. — Твои родители. -… Чжань вообще стоял, как молнией поражённый. Неожиданные повороты то тут, то там. — Что? — Твои родители. — спокойно отвечал тот. — К-как? — вконец растерялся Чжань и теперь уже беспорядочно бегал глазами по полу, — Когда? Зачем? Ибо еле слышно вздохнул, прежде чем ответить: — Вообще-то вопросы здесь должен задавать я. -… — Фамилия Ван тебе говорит о чём-нибудь? Чжань поднял на него свой нелепый взгляд. — Да, — уже не так уверенно говорил он, — но… Я не совсем ясно помню, о чём именно… — Мой отец — Ван Цзысинь. Сяо Чжаня как осенило. — Ах, да, понял… — выдыхал он, но всё ещё не совсем осознал, — кажется, у него свой крупный бизнес, если я не ошибаюсь?.. Ибо коротко кивнул: — Да. Крупный бизнес, но не просто в Чунцине, а во всём Китае. Чжаню, откровенно говоря, было плевать. — И при чём здесь это?.. — Твой отец, Сяо Сифэн, содержит прибыльную машинную мастерскую и дружит с моим отцом. Чжань закивал: — Да, но откуда вам известно? Ибо чуть раздражённо, что его перебивают, ответил: — Нам известно многое, Сяо Чжань. И давай, наконец, на ты. — Зачем? — выходил из себя постепенно другой, — я не собираюсь оставаться здесь надолго. И тут глаза Ван Ибо полыхнули каким-то неведомым ранее игривым огнём, а губы исказила чуть злорадная усмешка. — Не собираешься, значит… — Не собираюсь, — решительно мотнул головой тот, всеми силами успешно напуская на себя безразличный вид. Однако голос Ван Ибо звучал куда бесстрастнее: — Никуда тебе не деться отсюда, Сяо Чжань. Чжань шумно сглотнул, подбирая слова и давясь возмущением. — Что? С чего бы это? — его злости не было конца. Так он офигевал с этой наглости. — Сяо Чжань, — вздохнул Ибо и опустил глаза, деловито убирая руки в карманы, — боюсь, бессмысленно тебе это говорить, так как вряд ли ты поверишь. — Говори. — сказать по паравде, Сяо Чжань уже приготовился к наихудшему. И ответ почти убил. — Десять миллионов. Столько я заплатил за тебя. Чжань чуть пошатнулся, но это просто от неожиданности. Мозг категорически отказывался принимать это всё. — Десять ми… В каком смысле? Что ты имеешь в виду? На самом деле, на самых закоулках сознания Сяо Чжань постепенно начинал понимать. Принимать не хотел. Ибо же продолжил легко и бесстрастно: — Твой отец давно мечтал заняться автобизнесом. Но где взять деньги на это? А тут — вот удача — старый друг пришёл на помощь. Дыхание Чжаня участилось. Негодование мешалось со злостью. Ибо продолжал: — Твой отец обещал отдать моему все долги. Но сумма немаленькая, сам понимаешь. И, как ты мог догадаться, время-то на исходе… — Заткнись, — сквозь зубы процедил Чжань, с хрустом сжимая кулаки. Ибо взглянул на него и увидел едва покрасневшие глаза. Не мог выносить этого. — Сяо Чжань.…. Чжань расширил глаза, но всё ещё не смотрел на него. Да и зачем было?.. Давиться этим безразличием, витавшим вокруг?! «Отец…» — затерялось эхом в его голове. Да, они не были близки с родителями, но все же он был их сыном…их единственным сыном. Так в чём же дело?! Что случилось?! Что он сделал не так, что его… его променяли на машинную мастерскую?! А мама? Что же мама?.. Неужели молча согласилась? Отдала своего ребёнка вот так?.. Сяо Чжаню нужно было время, чтобы всё это переварить. Ноги сами подкосились, и он почти бесшумно сел на постель, до сих пор не удостоив собеседника и мимолётным взглядом. — Десять миллионов… — едва слышно прохрипел он. И всё. Больше ничего не смог произнести. Было настолько больно, что смешно. Чжань горько усмехнулся, дёрнул головой. Что ж, теперь он хотя бы знает себе цену. Голова была тяжёлой, но он нашёл в себе силы поднять её, чтобы посмотреть на Ибо. — И… Зачем же я тебе?.. Кажется, до этого лицо Ибо было немного нежнее, но сейчас похолодело. Он сделал всего один шаг вперёд к Сяо Чжаню. Второй же был почти на грани. Горло остро сдавило, не позволяя вымолвить ни слова больше. В тёмных глазах Ибо играли ледяные искорки. Губы чуть заметно дёрнулись, и он нагнулся, оказавшись с Чжанем лицом к лицу. Это властное, прежде абсолютно не знакомое Чжаню выражение. Просто глобальное игнорирование ситуации. Вот, что выражало это лицо. И глыбы льда в глазах. Однако Ибо приближался ещё и ещё, пока губами не коснулся мочки уха оторопелого Чжаня. Мысли у того сплетались в клубок, и тело, думалось, отказало. Горячее дыхание опалило нежную кожу, и Ибо севшим басом шепнул: — Теперь ты мой, Сяо Чжань. Чжань бы отвесил ему пощёчину за эту наглость, если бы щёки не окрасил беспорядочный румянец, а руки послушались. Он только посмотрел на Ибо. Непонимающе, ошеломлённо, распахнул глаза широко-широко и стал похож на белку. — Ч-чего? — Муа. — Ибо сделал что-то типа смачного поцелуя в воздух. Чжань настолько сейчас ошалел, что не помнил, как тот направился к выходу. Только знает, что сам, как ужаленный, вскочил с кровати и метнулся за ним. Но тот закрыл дверь прямо перед носом. Чжань стоял несколько секунд в ступоре, и лишь потом начал дубасить в дверь то кулаками, то ладонями. Кричал так, что сам оглох: — Эй, Ван Ибо! Ван Ибо, чёрт бы тебя побрал! Открой, открой немедленно! Ты не имеешь права, слышишь?! Ван Ибо!!! Когда же ему не открыли, он начал пинать железную дверь ногами, так, что с пола штукатурка посыпалась. Визжал, орал, даже охрип. И всё ещё не верил, что с ним так гадко поступили. Словно игрушка. Поигрались — надоело — выкинули. — ПО-ЧЕ-МУ?! Кричит он в пустоту, надрываясь, позволяя потечь первой слезе. Кричит, уже наперёд зная, что в ответ будет лишь тишина. Совершенно непонятно. Приводит в шок. Который почти парализует. Так несправедливо. Настолько больно от того, что ответ на его этот вопрос не приходит, что за этой пустотой приходят счастливые воспоминания о том, как они с родителями улыбались вместе, строили его будущее, как его так нежно и сильно любили.