Госпиталь

      Я считал остановки, шатаясь в городском автобусе в такт подрагивания колес по немецкой брусчатке. Наконец еле слышный женский голос объявил что-то отдаленно напоминающее "Центральный парк" и мы вышли. Чтобы наконец понять, кто такой я и откуда взялись эти самые "мы", мне прийдется на время вернуться в прошлое, недалекое, всего недели за две до той поездки.       Я и моя бабушка сидели у врача, когда нам сообщили что мне предстоит плановое оперативное вмешательство. У меня потемнело в глазах, ведь где я, а где операционный стол?! Да, безусловно, еще пару лет назад я сам рвался стать хирургом, но ведь это далеко в прошлом, я не хотел ложиться под нож, пусть он и был скальпелем в руках профессионала. Делать нечего, надо значит надо, поэтому пришлось готовиться. По правде говоря, моя подготовка заключалась в участии во всех возможных конкурсах и мероприятиях до госпитализации и ничего другого я для подготовки не делал. Даже вещи собрал только в понедельник, за день до выезда. Окончательно свое положение я осознал только в тот самый момент, с которого мы и начали, когда я вышел из старенького автобуса. Бабушка шла со мной по парку и мы что-то оживленно обсуждали. Обычно я помню все, о чем мы с ней беседуем, начиная с вопросов вселенской важности, заканчивая тем, что она вчера приготовила на ужин. Но именно в тот день я спрашивал, отвечал, слушал абсолютно не вдумываясь в смысл слов, их значение и силу. Я мог думать только о том, что ближайшую неделю я не увижу это лицо, являвшее в себе всю любовь, доброту и заботу, с которыми могла сравниться лишь материнская улыбка. В парке пахло свежей краской, бензином и еле заметными ароматами первоцветов. Несмотря на то, что это была уже середина апреля, цветы и почки не торопились распускаться, помня недавние двадцатиградусные морозы, сковавшие балтику. Парк готовили к наплыву гостей, каковыми ни разу не являлись мы, каждый раз пересекавшие его по пути в больницу. Возможно, оно и к лучшему, ведь мне уже пятнадцать лет, я уже взрослый, а они не едят сахарную вату и не катаются на аттракционах. (На самом деле единствен-ное, что меня удерживало от впадание в детство и бурю эмоций так это состояние всех этих аттракционов, способных послужить декорациями к какому-нибудь психологическому триллеру или очередному фильму про "Пилу").       Уже сидя в приемном отделении оказалось, что из-за моей забывчивости, граничащей с безответственностью, я забыл поставить печать на очередную справку. Очередную потому как у меня их было без малого 16! Мое тело, пожалуй, давно так тщательно и подробно не изучалось. Скрестив пальцы в надежде на то, что промах не аукнется мне перенесением госпитализации, я зашел в небольшую комнатку для подписания тысячи и одной справки. Я даже заполнил отдельную анкету, в которой чуть ли не кровно поклялся о том, что у меня знакомых с "корововирусом" нет, и вообще я живу в танке.       Интересно, сколь глубокий шрам оставил на теле человечества этот вирус и сколь долго продлится вся эта истерия... Не подумайте, мою семью эта пандемия тоже задела, причем далеко не по касательной, но некоторые последствия оной я считаю странноватыми, а иногда и вообще смешными. Надо, значит надо, сказал я себе, расписываясь в графе "Я уведомлен о мерах наказания в случае сокрытия информации о контактах с COVID-больными".       Потом мы пошли по территории больницы, раскинувшей множество корпусов с таким же количеством всевозможных переходов и арок, в поисках входа в мое отделение. Бабушке весь этот архитектурный ансамбль, составляемый во многом неоготикой напоминал монастырь, мне же это все напоминало обычную для нашей области мешанину из советского конструктивизма, немецкой неоготики и современного "модерна". В отделение мы попали через лифт, открывающийся по специальной ключ-карте, чтобы, видимо, не дать кому-то сбежать из отделе-ния. На втором этаже находилась "Хирургия №1", к которой относилась и нужная мне урология. Не буду вдаваться в подробности моего диагноза, скажу лишь, что операция заключалась в том, чтобы изъять из меня небольшое новообразование. находившееся в... области урологии. Самое лояльное отделение, как я потом узнал от моих соседей. Тут даже не предусматривалась строгая диета, а режим дня был по сути на усмотрение больного, с оговоркой на соблюдение тишины в соответствующее время.       Когда мы зашли в палату на часах было уже около десяти часов утра, что соответствовало окончанию времени приема госпитализированных. Меня положили на последнюю свободную койку в палате №1, где лежало уже шесть человек. Бабушка, как обычно, начала проявлять свою заботу и тут же принялась заправлять койку, чего я ей, сославшись на свой возраст, сделать не позволил. Она отошла поменять пуховую подушку на синтетику, а я, продолжая бороться с квадратным пледом, который нужно было поместить в прямоугольный пододеяльник, осматривал моих соседей. По правой стене (если считать от двери в палату) располагалось две койки, на которых лежали, а вернее бесились, два мальчика, лет семи-восьми, рассыпав-шие целый автопарк игрушечных машинок по полу. У стены напротив окон стояла единственная койка, на которой сидел самый старший в палате, на вид лет семнадцать, и что-то писал. На его тумбе лежал пузатый томик Ницше, а волосы были собраны в мощный хвост, которому многие могли бы только позавидовать. Дальше, слева от дверного проема, располагалась раковина, зажатая в углу, и еще две кровати, на одной из которых лежал мальчик лет одиннадцати и парень около шестнадцати лет. Оба копались в телефоне и даже ухом не повели по причине моего появления в палате. Вишенкой на торте всей этой композиции являлись две койки, сдвинутые вплотную так, что образовывали широкую двуспальную кро-вать, но моего соседа по койке в палате еще не было.       Разложив вещи в тумбу и попрощавшись с бабушкой, я достал ноутбук и продолжил работу над проектом. Тишина нарушалась лишь детскими криками и периодически входящим в палату соседом, которому, как мне показалось, было около пятнадцати лет, мы молчали. В одиннадцать утра моего ближайшего соседа уложили на каталку, упеленали в одеяло как в конверт и увезли на операцию, как я потом узнал, идентичную моей. Спустя час забрали и второго по старшинству больного, а еще минут через двадцать привезли прооперированного пациента. Его переложили на койку и укутали в одеяло под его возмущенные реплики, которые с трудом смогла бы разобрать, пожалуй, и его собственная мать. Самому старшему наказали приглядывать, чтобы в "посленаркозном отходняке" его сосед не натворил делов. Первому понадобилось отлучиться заварить чай, а потому просьба была продублирована и мне. По приходу Влада, как я затем выяснил, мы познакомились, перекинулись парой фраз о Ницше и окунулись каждый в свое дело.       Писать об антибиотиках мне надоело довольно быстро, потому я продолжил изучать и конспектировать "Статистику для чайников", которую мне посоветовал мой научный руководитель (Если вы это читаете, то знайте, что вы крутая!). Когда парень немного отошел от анестезии, мы также познакомились, но из-за его дикции я так и не понял, Руслан его зовут, или Рустам, но до конца нашего знакомства он отзывался на первое имя... Ближе к полднику привезли уже очухавшегося Даниила, который уже не спал. Анестезия действует на каждого абсолютно индивидуально и ее последствия порой невозможно предугадать, о чем я узнаю на своем опыте уже через сутки, но об этом позднее. Под свою коронную фразу "Полдник детям", которую медсестра-хозяйка не ленилась произносить, открывая дверь в каждую палату, нас позвали, собственно, кушать.       Уже выходя из палаты у нас с Владом состоялся разговор примерно такого содержания: -А как же эти?- Кивнув в сторону Руслана и Данила, спросил я. -Этот,- Влад показал на младшего,- еще спит и не в состоянии что-то натворить. А этот,- парень указал на старшего,- уже вроде адекватен. Сейчас этот диалог не вызовет ни у кого из вас и тени эмоции, но меня, ожидавшего подобных манипуляций над собой, такое отношение удивило и даже несколько повеселило.       На полднике мы сидели вместе, обсуждали причину моего интереса к немецкому философу, рассуждали о сути самого мироздания и теории струн, в общем, знакомились. Затем я продолжил переписывать неимоверно скучные конспекты по химии, которые мне любезно отправила моя подруга, с которой мы и ездили в университет на дополнительные занятия. На ужин Руслан смог сам встать, но вот Даня, у которого операция задевала тазовые мышцы, оставался в постели еще до обеда следующего дня.       Придя в столовую на тот самый ужин мы узрели "картофельное пюре с рыбой". Насчет бедного обитателя водоемов я сказать ничего не могу, ибо рыбу я ем в самых исключительных случаях, которые можно обобщить "Ну маааам". Но вот о картошке я могу сказать многое. Настолько прозрачного пюре я не видел, честно говоря, никогда. Без преувеличения, если высушить ее на солнце, вышел бы неплохой витраж или что-то на подобие того.) Я поглотил всю эту толченку и попросил молочную кашу, предназначавшуюся для родителей, лежавших со своими детьми. Это блюдо у них вышло намного удачнее и вкуснее. В целом, я думаю, что все имеют представление о больничной еде. Я не исключение, потому поблагодарил поваров за их старания и прошел в палату, которую до последнего упорно называл комнатой.       На часах была половина второго ночи, но я лежал и размышлял обо всем на свете. В целом, мое положение было не таким уж и бедственным, я бы даже сказал, довольно неплохим. Обычная больница, как сотни и тысячи других, неплохие соседи, как и в сотнях тысяч таких же палат, даже розетку свободную нашел для ноутбука (конечно же, в коридоре). Меня лишь тревожили сомнения об операции. Не стоит думать, что я боюсь медицину или врачей, нет, я им всецело доверяю и нет для меня человека более чистого и доверительного, чем, пожалуй врач. Великие альтруисты и герои эти люди. Но у всех нас бывает такое мерзкое чувство беспокойство, тень сомнения, толика страха, которая в два счета может перерасти в панику. Я, к счастью, не дал этим семенам прорасти, но все равно немалое беспричинное беспокойство мной овладевало. В таких мыслях я наконец и уснул...