Бегство в болезнь

Вторая сестра Кассандры — рыжая, скалящая затянутые кровавой пленкой зубы в широкой улыбке, — подстерегла Итана в узком коридоре со светильниками, сделанными в виде лилий: узкие лепестки из матового стекла, плафоны в виде вытянутых бутонов, золоченые стебельки и листья, теплый свет, игравший на вычурных рамках портретов дам с выразительными носами и мужчины с кустистыми бровями, и цепкие пальцы ведьмы, вцепившиеся в волосы на макушке Уинтерса. Он успел только спустить курок; девушка с размаху впечатала Итана лбом в стену, и перед глазами словно просыпался звездный дождь. Боль, пропоровшая голень, вырвалась низким сдавленным криком из пересохшего горла, ногу резко дернуло вперед, и мужчина упал, заваливаясь на спину, бестолково взмахнув руками. Пистолет он выронил, до ножа дотянуться не получилось: Итана поволокло по ковру, собиравшемуся под ним складками. В голове трещало после удара и падения, нога словно отнялась, хотя он чувствовал, что тянули именно за нее; пусть так, все лучше, чем сходить с ума от боли, а ясный рассудок еще понадобится. Третья ведьма была совсем не такой, как Бэла с ее болезненным самомнением и Кассандра, заигравшаяся в симпатию; подняв голову, Уинтерс увидел точеные девичьи плечи, узкую спину, обрисованные тканью юбки бедра, тонкую руку, держащую рукоять серпа, которым она подцепила ногу Итана, будто крюком. Как тушу в мясницкой лавке, и теперь тащила его на разделку. Мужчина дернулся, однако боль, раскаленной волной пронесшаяся по нервным окончаниям, едва не парализовала его; с губ слетел тихий стон, Итан, вмиг устав, откинулся на пол, крепко приложившись затылком. Ведьма, лучась довольной улыбкой, бросила на Уинтерса лукавый взгляд через плечо; при всей своей хрупкости, тащила она Итана почти без труда. — Тебе удобно, милый? — прощебетала она и кокетливо хихикнула, склонив голову; в свете ламп и светильников волосы девушки отливали закатным огнем. — Потерпи, мы скоро придем. — Куда?.. — прохрипел Итан, чувствуя всю абсурдность своего вопроса; какая к черту разница, куда ведьма его тащила?! Ясно же, что не к Розе; Уинтерс попытался извернуться, чтобы пнуть девушку по ногам, уронить ее, вынудить разжать пальцы; вряд ли получится далеко уйти с таким ранением, однако покорно ждать, пока его, как жертвенного ягненка, приведут на бойню, мужчина не собирался. Напрягшись, он вскинул ногу, стиснув зубы от боли в пропоротой насквозь голени; целил в щиколотку, прямо в сухожилие, но каблук ботинка ударил в пустоту, а ведьма, приподнявшись над полом, развернулась к Итану и погрозила ему пальцем. Она висела в воздухе словно приведение, и черные мясные мухи кружили вокруг нее, распаленные, стремительные и быстрые, точно кометы. — Какой несносный мальчик, — заворковала ведьма, проворачивая лезвие серпа в ране, Итан забился на полу умирающей рыбой, чем только рассмешил девушку, которая, склонившись над ним, выдохнула прямо в лицо, — не нужно строить из себя такого неприступного. Я же знаю, что ты влюбился в меня с первого взгляда. Глаза ее казались черными, взгляд зиял ледяной темнотой; пахла рыжая ведьма совсем по-другому: в отличие от аромата феромонов Кассандры, в котором Итан терялся, и запаха Бэлы, вызывавшего дурноту, от их сестры веяло чем-то сладким и затхлым, словно от подпортившихся фруктов. Кровь на лице девушки была свежей, она стекала на подбородок, висла тягучими каплями, влажно блестя. Она облизнула губы, и Итан вжался затылком в пол, стараясь быть хотя бы на миллиметр подальше от ведьмы, которая надулась, капризно сведя брови, от чего стала похожей на обиженную маленькую девочку. — Хватит притворяться, — потребовала девушка, — как будто тебе в самом деле нравится Кассандра. Меня не проведешь, Итан, я сразу поняла, что это не так. Я помню, как ты смотрел на меня там, в зале. Ты совершенно потерял от меня голову. Запрокинув голову, ведьма самоуверенно рассмеялась и взмыла вверх, и лезвие серпа — за ней, рассекая голень Уинтерса; мужчина рванулся следом, прижимая ладони к ране, мгновенно покрасневшей от крови. Штанина была мокрой, кровь сбегала вниз, к колену, и девушка шумно принюхивалась и сглатывала слюну; завернув за угол, они оказались в просторном зале с плотно задернутыми окнами, стульями, стоящими в несколько рядов, небольшой сценой с бархатным занавесом и расписным потолком. Из-за полутьмы и мутной пелены в глазах Итан не смог толком рассмотреть, что же там было изображено; мужчина легко скользил спиной по паркету, попытка ухватиться за стул или за нечто громоздкое, укутанное простыней, не увенчалась успехом: пальцы слабо мазнули по ножке стула, однако успели схватить угол простыни, которая легко соскользнула вслед за мужчиной, обнажив высокую арфу. Ведьма, заметив инструмент, круто развернулась к нему, от чего Итан проехался затылком по полу. Комнату огласил тонкий мелодичный звук, когда девушка пробежалась пальцами по струнам. — Потанцуем, Итан Уинтерс? — весело выпалила она; не дав мужчине возможности ответить, ведьма отбросила его ногу, по-прежнему насаженную на серп, и, схватив за ворот куртки, подняла рывком, позволила навалиться на себя всем весом, крепко обняв Итана за шею. Комната кружилась, пол качался, словно палуба угодившей в шторм лодки, отяжелевшее тело тянуло вниз, но рыжая ведьма не давала Уинтерсу упасть. Заливаясь смехом, она порхала по залу, таская Итана, будто безвольную куклу, просунув руки ему подмышки. Мужчина спотыкался при каждом шаге, кривясь от боли, жмурился, потому что не мог, не хотел видеть смеющееся лицо ведьмы; все три сестры были удивительно похожи, однако светловолосая Бэла и эта рыжая вызывали страх и отвращение, словно парочка ядовитых змей. Кассандра была такой же, но из-за нее Итан испытывал злость и обиду: за то, что оказалась одной из них, за то, что помогала прятать Розу, за то, что они не смогли встретиться в другое время и в другом месте. Итан с силой прикусил щеки изнутри, силясь сдержать стон; лучше бы они вообще не встретились. Само их существование — ненормально, то, что здесь творилось… всего этого не должно быть! Место Розы дома, с любящими родителями, а не в этой деревне. — Ну, же, Итан, обними меня, — прошептала ведьма, потираясь щекой о его скулу, и из горла мужчины вырвался нервный сиплый смех. Да она не в себе! Из троих девиц Димитреску эта рыженькая самая психованная! У него в ноге серп, в ботинке хлюпала натекшая кровь, его ребенок пропал, а ведьма требовала от него чуть ли не серенад и реверансов. Уинтерс предпочел бы порадовать ее ножом под ребро или выстрелом в упор, но ослабел от боли и кровопотери; рыжей на это, разумеется, было плевать. Главное, что ей весело. — Ты что, стесняешься меня? Не думала, что ты из робких, — девушка строптиво тряхнула головой, — с Кассандрой ты был куда смелее. Рассердившись, ведьма оттолкнула Итана, которому холод пола был куда приятнее ее объятий; мужчина растянулся на спине, только подумал о том, что можно попытаться отползти в сторону, достать нож, сделать хоть что-нибудь, чтобы противостоять рыжей, как девушка наотмашь хлестнула его по лицу, словно загулявшего мужа, а после — вновь взялась за рукоять серпа, и Уинтерса снова окунуло в самую пучину боли. На сей раз разъяренная ведьма буквально летела по коридорам замка, и Итан, совершенно дезориентированный, даже если бы хотел, не смог бы запомнить путь. В какой-то момент ему стало все равно, что с ним будет, лишь бы все поскорее закончилось, однако на место апатии и тупому равнодушию почти мгновенно пришла злость: Итан не должен сдаваться. Он обязан бороться ради своей дочери; что будет с ней, если папа не придет? Плевать, что задумала Миранда и ее прихвостни, Розмари они не получат! Уинтерс попытался приподняться, когда ведьма влетела в двери, толкнув их плечом, и мужчина едва не вписался лбом в косяк; вовремя заслонившись рукой, он ударился локтем об угол двери. По сравнению с болью в насаженной на серп голени, ушиб был слабее комариного укуса; девушка, застучав каблуками по полу, проволокла Итана еще несколько шагов, после чего небрежно стряхнула его ногу с лезвия; поднеся серп к лицу, она обнюхала окровавленный клинок, по-звериному трепеща крыльями носа. Высунув язык, ведьма была готова облизать лезвие, как огромная тень, вальяжно расположившаяся в кресле, шевельнулась, выдыхая седой, причудливо завивающийся дымок. — Девочка моя, как не культурно. Наш гость может о тебе неправильно подумать. — Он подумает, что мне не терпится попробовать его на вкус, — пальцем собрав кровь с изогнутого полумесяцем клинка, ведьма провела по нему языком, трепеща ресницами от удовольствия. Итан брезгливо отвернулся; боль в раненой ноге постепенно стихала. Тень с изяществом, неожиданных для ее габаритов, поднялась с кресла; от тяжелой поступи по полу прокатилась дрожь, как в преддверии землетрясения. В отсветах камина белый шелк отливал золотистым как облака на заре, но кожа женщины казалась известково-серой, и на фоне ее и губ, покрытых темной помадой, зубы блеснули ослепительно белым. Жеманно поправив широкополую шляпу, женщина поднесла ко рту мундштук, но прикуривать не стала. Вместо этого она прищурила янтарно-золотистые глаза, искрящиеся насмешкой и каким-то ребячливым озорством. — О, Итан Уинтерс! Добро пожаловать в мой замок. Как мило, что ты решил к нам заглянуть. Не думала, что после забав дражайшего Гейзенберга у тебя останутся силы на визиты. — Он пришел сюда искать Розу, — счастливо заявила рыжая, — он думает, что ее держат здесь. Какой наивный дурачок! — Как и все мужчины в той или иной степени, — пожала женщина плечом, похожим на валун; она шагнула к Уинтерсу, от чего он невольно подался назад, развеселив хозяйку замка. — Боишься меня? Зачем тогда ты пришел сюда, раз тебе так страшно? — К Кассандре, наверное, — ангельским тоном заметила ведьма, — он ей очень приглянулся. И она ему тоже, судя по всему. Настолько, что даже перед чарами Бэлы остался равнодушен. — Что ты такое говоришь, Даниэла? — леди Димитреску чуть повысила голос. — Чтобы мои дочери пытались добиться внимания мужчины? Этого жалкого, грязного ничтожества? Не может быть, чтобы мои наследницы опустились до такого! — Они даже ссорились из-за него, — продолжала счастливо ябедничать Даниэла, и Итан криво усмехнулся: паршивка обличала сестер, однако о том, что сама висла на Уинтерсе, решила умолчать. Маленькая лицемерная дрянь. — Даниэла, не шути так, — отчеканила женщина, темнея лицом, — с твоей стороны крайне легкомысленно говорить так о сестрах. — Но это же правда! — рыжая ведьма недовольно взмахнула серпом. — Бэла и Кассандра подрались, когда Бэла напала на него. Она могла привести к тебе Итана Уинтерса еще тогда, но Кассандра ей не позволила, потому что хотела оставить его себе. — Вот как, — протянула леди Димитреску и прикрыла глаза, обхватывая мундштук губами; она втянула щеки, затягиваясь, ее грудь угрожающе поднялась над низким вырезом, грозя переплеснуться за край декольте. Выдохнув облачко дыма, женщина задумчиво созерцала, как он тает в воздухе, пока Даниэла, дрожа от нетерпения, приплясывала за ее спиной; лицо ведьмы лучилось предвкушением, какой-то жадностью, она то и дело сглатывала и облизывала губы, пожирая Итана взглядом. Из всех сестер рыжеволосая Даниэла показалась Уинтерсу самой несдержанной, самой безумной и дикой. Однако все три ведьмы меркли перед леди Димитреску, чье лицо исказило яростью. Схватив мужчину за ворот куртки, она подняла его над полом, словно котенка, после чего впечатала лицом в паркет под азартный визг своей рыжей дочери. — Подлец. Каков же подлец! Ворвался в мой дом, посмел непотребно вести себя с моими девочками!.. — рычала женщина, но Итан едва ее слышал сквозь звон в голове и шум крови в ушах. — Так это все правда, Даниэла?! Кассандра позволила себе столь низменное увлечение? И Бэла тоже? — Они обе хотели его получить, и ни одна не хотела делиться, — радостно подтвердила девушка, и леди Димитреску, взревев, швырнула Уинтерса в угол, легко, небрежно и презрительно, словно грязную ветошь. Мужчина упал со стойким ощущением, что если так и дальше продолжится, то подняться ему уже не удастся. — Позор. Какой же позор, — приговаривала леди Димитреску. Она затягивалась глубоко и часто, стараясь успокоиться, но на щеках женщины вздулись желваки, выдавая ее напряжение и злость. — Все так, мама. Кассандра и Бэла повели себя очень скверно. Они не заслужили добычи, — Даниэла коварно блеснула медовым золотом глаз, — поэтому… можно я заберу его себе? Только мне ведь удалось его поймать, значит, я заслужила… — Что-о-о?! — разъяренный рев леди Димитреску ударил по ушам; Итан скорчился на полу, надеясь, что ведьмы о нем забудут, и начал тихонько ползти к двери. Нога почти не болела, однако все равно ему не дадут далеко уйти. Здоровенной суке в шелковом платье хватит и пары шагов, чтобы догнать Уинтерса. — После того, как стыдила сестер, ты смеешь просить у меня этого мужчину?! Отвратительно, Даниэла. Не ожидала я, что ты потянешься вслед за сестрами в этих глупостях! — Но мама!.. Я же его поймала! — заныла девушка, плаксиво сморщившись. — Нечестно! Кассандра с ним целовалась, и Бэла… почти. Я тоже хочу! Почему им можно, а мне — нет?! Разреши, разреши, пожалуйста, с ним немного поиграть! Совсем чуть-чуть! Ведьма, как ребенок, принялась подпрыгивать на месте от избытка накативших чувств, умоляюще сложив ладони; леди Димитреску смотрела на дочь с плохо скрываемым раздражением. Она уже не курила, сигарета тихо тлела в мундштуке, и женщина свирепо раздувала ноздри, поджав губы. Итан был уверен, что виноватым во всем хозяйка замка видела именно его: как же, вскружил ее дочерям голову, поссорил между собой, а то, что все они здесь поганые вурдалаки и упыри — норма для этой деревни. По сравнению с местным населением, именно Итан Уинтерс здесь — урод. Дверь скрипнула, чуть приоткрывшись, в проеме лепестком черного георгина мелькнул край юбки, и Уинтерс испуганно вскинул глаза; он боялся увидеть Бэлу или, что еще хуже, Миранду, однако, узнав черные локоны и желтый, цвета церковных витражей и лимонных леденцов, камень в ожерелье, бледно улыбнулся, хотя встреча с одной из ведьм Димитреску сулила мало хорошего. И все же Итану было приятно видеть Кассандру, пусть в груди разлилась липкая чернота, похожая на расплескавшуюся нефть, неприязни, злости и отвращения, однако, глядя в ее лунно-белое, чисто умытое лицо, Уинтерс словно отогревался. Это было странно и неправильно, но это единственное, что было хорошего в замке Димитреску, и мужчина отчаянно цеплялся за это чувство, невольно позволяя ему крепнуть. Итан думал, что Кассандра войдет, попытается вмешаться в разговор матери и младшей сестры, чтобы защитить его, но девушка, видимо, решила не рисковать и не препираться с леди Димитреску. Вместо этого она поставила на пол флакон с чудодейственным лекарством и, виновато улыбнувшись, рассыпалась роем насекомых; на Уинтерса в ту же секунду навалилось одиночество и тянущее чувство утраты, как в тот миг, когда Крис на его глазах расстрелял Мию. Но Кассандра — не Мия, не его жена; Кассандра жива, и она… чудовище. Такое же, как ее мать и Миранда. И Итану было горько, словно в этом была его вина.