Noli me tangere

Входная дверь в школьный спортзал издаёт противные скрипы и мерзко ездит по ушам. Её не спасают даже повешенные несколько дней назад украшения – подобия снежинок из бумаги, мишура и почти потухшие гирлянды. Вова смотрит на это с долей иронии, но изо всех сил старается не осуждать. Они с Максимом и Владом почти опаздывают на начало торжества. Почему-то в магазине напротив школы впервые решили спросить документы при покупке алкоголя; выкрутились только из-за Ломакина. Он же тащил сейчас в рюкзаке все виды зелёного стекла, на которое школьникам только хватило денег. Конечно, риск попасться был выше среднего. Конечно, Семенюк понимал, что, если такое произойдёт, его не оправдает даже Алексей Александрович. Но падкость – может, даже тяга – была сильнее. – Ты когда пить собираешься? – Максим выглядит максимально счастливым, почти блаженным. Любой человек, оказавшийся на месте Вовы, мог бы совершенно уверенно усомниться в его трезвости. - Вов? Семенюк поднимает голову и хмурится. – Что не так? – Ты мне не ответил. Они смотрят друг на друга, стоя посреди заполненного школьниками спортивного зала, но одиннадцатиклассник по-прежнему не может понять, чего хочет от него Павлов. Влад тащится впереди, почти убого придерживая рюкзак: он как будто стесняется нести алкоголь, словно чувствует себя заранее замеченным и осуждённым, и всё это виднеется не только в невербальных жестах, но и во взгляде. – Хватит зависать. Ты чё, бухал, пока мы всё это убирали? – Максим медленно сокращает расстояние и кладёт руку Вове на плечо. Тот лишь качает головой и ненадолго отворачивается. – Я-то сразу заметил, что ты какой-то странный. – Нормально всё, – Вове, очевидно, не сильно хочется болтать. – Просто заебался. Мне не нравится наша компания на ближайшее время. Видел тех? – он, обернувшись, незаметно указывает ладонью на нескольких девочек. – Десятиклассницы, вроде. Какого хуя их вообще сюда пустили? – Ну, видимо, Игоревич решил, что он теперь новая Мать Тереза. Подумал, что будет лучше, если он попытается приютить всех униженных жизнью детей. – Как будто он не знал, что мы нахуяримся в хламину, - иронизирует Семенюк и закатывает глаза. Павлов прыскает, а затем хватает его за рукав худи и тащит в сторону Влада. – Ну, блять, разве я не прав? Максим смеётся – Вова выглядит невероятно маленьким в сравнении с его крепкой хваткой. – Ты, безусловно, всегда прав, но это не говорит о том, что нам надо пиздеть прямо посреди помещения. Есть варик, ну... выпить и не спалиться. Влад предлагал, помнишь? – Та тема с выходами в коридор? Серьёзно? – Вова останавливается, когда Макс добирается до стола, и складывает руки в замок. – Ты в курсе, что нас засекут через пару таких моментов? А потом дисциплинарка и «пока-пока, второй дом». Короче, мне проблемы не нужны. Ломакин, который до того момента молча складывал бутылки без этикеток под стол, неожиданно поднимает взгляд на Семенюка и вклинивается в диалог: – Ты вообще себя слышишь? Как ты, блять, по-другому пить собрался, дружок? – Может, я вообще пить не буду. Кто меня знает. Тишина зависает слишком осознанно. Вова молча отходит от столов к стене, прислоняется к ней плечами и оценочно оглядывает толпу. Попавшие на глаза десятиклассники кажутся врагами – парень всё ещё не особо понимает, кто в здравом уме мог согласиться впустить их. Это ведь их личная награда, их тусовка, их поминки старой жизни. Как можно отнестись к и без того бедным детям столь жестоко, как можно отобрать у них последнюю возможность почувствовать себя людьми? Вова смотрит на толпу больше пожирающе, сканирует её, изучает каждый силуэт и взгляд, и всё происходящее начинает с каждой секундой казаться ещё более нереалистичным. Столько людей, столько разных нарядов и звуков, столько (не)приятных ощущений. На лице Семенюка буквально читается смесь отвращения и усталости. Он думает сейчас только о том, что заявляться сюда было, вообще-то, не самой остроумной идеей. Что столько лиц в одном помещении – потенциально небезопасная ситуация, что любой из присутствующих может оказаться долбоёбом. Это, конечно, дурость всё – равно как и то, что с ним вообще может что-то случиться, но Вова попросту не может избавиться от этих мыслей. – Перестал дуться? – Максим подпирает локтем стену и встаёт так, чтобы встретиться с другом взглядами. – Пойдём, Вов, ну хватит уже. Вечер только начинается. – У меня предчувствие хуёвое, Макс, - Семенюк не унимается, отдаётся этой тревоге полностью, позволяет ей себя контролировать. - Как будто скоро что-то случится. – Не неси хуйни. Случиться может только то, что ты, простояв тут весь вечер, останешься или злым, или голодным, или трезвым. А может быть, всё вместе. Тебе же это не нужно, так? – Так. Макс тут же расцветает в кривой, полупьяной улыбке, а затем стучит ладонью по чужому плечу. – Вот-вот, и я о том же. Давай, пойдём. Я там у девочек коктейлей напиздил, Влад уже дегустирует. – Блять, ты как всегда. Как будто своего мало, – Вова смеётся в кулак, но больше не выражает протест. – Так уж и быть. Мамой клянись, что я не заебусь, и не буду потом валяться где-то в собственной блевотне. – Ты так не пизди, а-то вдруг, у меня мама, может, умерла. – Пизды бы тебе за такое прописать. *** Даша опаздывает на дискотеку ровно на двадцать одну минуту. Ей, честно говоря, абсолютно плевать – вряд ли на таком мероприятии вообще реально пропустить основное веселье. Причём плевать настолько, что Куданова даже не сразу понимает, что задержалась. Определить это удаётся только по двум десятиклассникам в компании группы мальчиков из девятого, которые, будучи совершенно пьяными, сидят на основной лестнице рядом с входной дверью. Выглядят они убого, говоря откровенно: один из девятиклассников пинает спину другого грязными вансами, пока десятиклассники с остальными раз в пару секунд перекидываются односложными репликами. Куданова смотрит на них больше с сочувствием, но решает никак это не комментировать. Не её дело ведь. Что-то внутри замирает при виде этой картины, почти замедляется, и ей невольно хочется остановиться. Как будто станет легче от наблюдения, или, может, станет понятнее, как и куда двигаться дальше. Смотреть на других вообще, если честно, сказка. Она выглядит как роковая чертовка в лице недавно рождённого ангела, и в этом столько же пафоса, сколько и в её наспех подобранном парфюме; светло-голубое платье чуть ниже колена, которое переливалось от каждого источника света, безумно подходит ей не только по цвету, но и по фигуре. В качестве аксессуаров выбраны небольшие белые бусы и парочку колец, которые ей дарили несколько лет назад — бижутерия творит чудеса. Этот день – особенный, как будто обведённый красным маркером в календаре. И Даша разочарована в нём с самого начала. Всё кажется необратимо чужим. Каждый возглас, звук, шаг, взгляд – любой отпечаток чужой личности в сознании одиннадцатиклассницы оставляет такое странное впечатление-шлейф, что одна мысль о попытке избавиться от него отражается чем-то болезненным. Да, Куданова бывает на многих вечеринках, – не всегда по своему желанию – да, она точно знает, что заранее, ещё на пути к школе, готовится к самому худшему. Но всё это как будто выступает совершенно несопоставимым с тем разочарованием, которое она чувствует прямо сейчас. Она находит в себе силы и добирается до центра зала. Подростки вокруг выглядят почти угрожающе. – Осторожнее, – один из десятиклассников случайно влетает в Куданову и чуть задевает её плечи. – Смотрите под ноги. – Блять, – она ругается больше по инерции. – Извини, я… – Не извиняйся, - парень поднимает взгляд и улыбается. У него смешная, но приятная ухмылка. – Просто смотри, куда идёшь. Даша смотрит на него в полной тишине пару секунд и, осознав всю глупость ситуации, неожиданно понимает, что видела его где-то до этого момента. В свободное школьное время Куданова не то что часто выходит из кабинета, и уж тем более, не смотрит на лица проходящих мимо учеников – и это может говорить только о том, что их встреча произошла где-то ещё. – Мы случайно не встречались раньше? – Внезапно, – десятиклассник трёт аккуратно выбритый висок и ненадолго зависает. – Слушай, понятия не имею. Может быть. Ты вообще ходишь на такие тусовки? – Не фанатка, но… всякое бывает, знаешь. – Ну вот, скорее всего, там и виделись. Короче, надеюсь, я тебя не ушиб. Куданова не успевает ответить: парень исчезает так же быстро, как и появился несколько мгновений назад. Она стоит посреди танцпола, смотрит ему вслед – как будто возможно выследить одного школьника среди сотни прыгающих голов – и думает о том, что эта встреча, какой бы странной она ни была, значит для неё нечто большее, чем простое столкновение. Как бы то ни было, девушка забывает об этой мысли почти сразу. В противном случае, если она продолжит зависать и искать смысл там, где его нет, то непременно останется без сидячего места. Она сразу же видит Вову. Парень сидит за дальним столом и активно копается в телефоне, держит-крутит в ладони стакан с чем-то газированным. Даша смотрит на него пару секунд – может быть, пытается ответить себе на вопрос, есть ли смысл в попытке завести диалог – и садится в противоположном углу. Как бы то ни было, не хочется сейчас никого отвлекать. Одиннадцатиклассница смотрит на окружающие столы толпы подростков и пытается отыскать хотя бы одно знакомое лицо. Никого из её одноклассников не видно; может быть, это должно напрягать. Зато есть обилие младших. С одной стороны формируются небольшие группы ребят из девятого, каждая из которых обсуждает, как достать алкоголь и не попасться преподавателям. С другой – десятиклассники. Много десятиклассников, которые заняты чем-то своим. Даша наблюдает за ними, ловит взглядом детали, цепляется за одежду и украшения, и до сих пор пытается понять, что она на самом деле чувствует. Потому что всё происходящее – каким бы оно ни было ярким, громким и “значимым” – напоминает о том, что следы прошлой жизни постепенно отступают назад. Скоро начало другого календарного года, скоро до экзаменов останется чуть меньше шести месяцев, скоро всё станет совсем по-другому. У Кудановой до сих пор было ощущение скорой катастрофы, которое нельзя было перебить ни одной бутылкой вина. И даже сам процесс наблюдения, который обычно выступает в роли лекарства от любого недуга, сейчас только утяжеляет мыслительный процесс. Даша смотрит на мир, слышит каждый возглас, песню и вдох, и медленно наполняется атмосферой вечеринки. *** Ваня держится в стороне от всех, оглядывается и щурит глаза. Ему точно не хочется оказаться в чём-то виноватым: хотя бы потому, что сейчас на нём висят несколько маленьких девочек, каждая из которых так и норовит зацепиться за шею и оттянуть золотую цепочку. Не хочется и попасться не тем людям – он знает, что Алексей Александрович всё ещё здесь, и он, уж точно, слишком дотошный, чтобы не обращать на происходящее никакого внимания. Это – блядская сделка с дьяволом, но Бессмертных тащится от этого, почти сходит с ума. Девочки – не сильно, но вполне ощутимо пьяные – морщат лица от каждого чужого прикосновения и двигаются к одиннадцатикласснику ближе, чтобы кожа-к-коже. Он переглядывается с ними больше играюще, ловит воздушные поцелуи и отвечает неудобной для всех ухмылкой. Одна из них, самая невероятная в своей чистоте, тянет руки к чужим карманам. – Что ты хочешь? – он снимает её ладонь с собственного бедра и отодвигает, больше с отвращением, нежели с желанием действительно что-то понять. – Не лезь. – Ты прячешь там что-то интересное. И Ваня, честно говоря, не может спорить. Он еле выпутывается из этих почти что бабочек, отходит на пару шагов назад и загадывает желание – лишь бы не нашли и не стали клянчить. Пакетики не бесконечны, как и, впрочем, его терпение, а раздавать всем подряд – почти что путанить, только как-то… иначе.  Та самая девочка выбирается из толпы за ним и трёт губы кончиками пальцев. Они снова встречаются взглядами, и Бессмертных в этом – почти искусный маньяк. – Ты не такая, – он врёт прямо в лицо, но это успешно сходит с рук. Девочка быстро включается в разговор: светлая до тошноты, пьяная и улыбчивая. – Хочешь продолжить в другом месте? У меня есть кое-что. Они переглядываются снова, и Ваня притворяется ручным зверем: разглаживает чужие непослушные ладони, касается кончиками пальцев тонкой кожи и подмигивает – и есть в этом что-то приветливое. – Где? Я не одна пришла, наверное, не… – Разве есть проблема? – Бессмертных снова подмигивает, более завлекающе, и закусывает губу. Пакетик с экстази мелькает в свободной ладони и тут же прячется там же, откуда его только достали. – С кем ты там, с подружками? Я поговорю с ними, не переживай. Поехали, родная, ты заслужила хорошо отдохнуть. Она заметно мнётся и смущается, и Ваня не понимает всего происходящего до конца, но продолжает настаивать. Ему нравится так играть, нравится притворяться бесконечно нежным и трогательным, чтобы заполучить что-то подобное – такое же светлое, нетронутое никем, выросшее в домашних условиях в самой любящей семье. Руки от этого развязываются почти незаметно и неощутимо, Бессмертных тащится до дрожи от самого осознания, но продолжает держаться: слишком рано, она не готова, она ещё не понимает, что именно ей предлагают. – Ты молчишь. Он лениво поджимает губы и поворачивает голову набок, смотря больше оценивающе. Она – закатный ребёнок, трогательная девочка из сказки – сжимает ладони между собой и складывает их у ног. – Я думаю. Не знаю, это… Так нельзя. – Ты боишься меня? Девочка явно теряется в мыслях и даже стесняется такого напора. Ване нравится так – нравится почти нападать одними только словами, нравится выглядеть в глазах других зверем. Больше всего сейчас ему хочется вцепиться в её нетронутое, хрупкое, почти нечеловеческое тело и разорвать зубами, не оставив и следа. Хочется, но не можется. – Ты чё делаешь? Ваня чувствует на себе тяжёлую ладонь и резко оборачивается. Парень, ростом почти с него, а то и выше — кто ж там, в такой темноте, видит — уверенно держит его за плечо и смотрит нездорово-злобно. – Чего хотел? – он решает не выходить из образа раньше времени. – Какие-то проблемы? – Лёш, чего ты… Девочка подаёт взгляд, и Ваня понимает всё почти мгновенно: тут же отползает, снимает с себя ладонь и делает три шага назад, уже готовясь получить в лицо. Игры никогда не приводят к хорошему, — хотя бы потому, что у любой есть минимум три концовки — но Бессмертных каждый раз думает, что всё сойдёт с рук. Потому что пользоваться глупыми девочками, у которых нет ни надежд на будущее, ни конкретных целей — только несбыточные мечты, набор детских травм из-за покинувшего дом папаши, объективно, проще, чем сталкиваться лицом к лицу с теми, с кем они всё ещё делят и пищу, и кров. – Никаких проблем, – парень улыбается и выступает вперёд так, чтобы девочка оказалась за ним. – Отойди от моей сестры. Ваня выжидает. Конечно, у него не начинают говорить ни совесть, ни внутренний голос; первая исчезла с наступлением подросткового возраста, а второй он попросту игнорирует. Но где-то между лёгкими и сердцем, а то и глубже, прямо в груди, что-то противно воет и скребёт. Ему одновременно хочется обернуться в хамелеона, мастерски сыграть удивление и извиняться без дрожи в голосе; и по-глупому признать, что проебался. Что даже в такой личности, если закопаться в самое пекло, можно вычислить человека.  – Чего заткнулся? – не унимается он. – Если я ещё раз тебя рядом с ней увижу, то не поленюсь пустить на мыло. Ты меня понял? Бессмертных отвечает что-то нелепое и бессвязное, спешно ретируется в другой конец зала и поднимает глаза к потолку. Во всём этом, какой бы ситуация ни была абсурдной и страшной, его волнует только одно: её глаза. Она ведь нуждалась в нём. Как и нуждалась в возможной дозе, как и нуждалась в хорошей ночи. А может быть, и в чём-то большем. Она не похожа на безвольную. Так почему она ничего не сказала? Почему сделала вид, что это её не касается, почему позволила утащить себя под руку так нагло и бездарно? И это бесконечное «почему» скребёт в глотке и остаётся отпечатками пальцев на лёгких. Ваня смотрит в потолок, покачивается под занудные биты и не может перестать задавать вопросы. Ответов на них не удаётся найти. *** Денису некомфортно, страшно и тяжело. Волнения полупьяной толпы не только не восхищают, но и словно подливают масло в огонь. Его не устраивает ни музыкальное сопровождение, ни чужие пьяные лица, ни сам факт его присутствия. Это — что-то про бесконечное тяготение к пустоте, к осознанию себя, как кого-то большего, чем окружение. Это и про неуместную рефлексию; про то, каково это — быть пустым местом.  Он является на вечеринку ни по чьему-то приглашению, ни по своей воле, ни по пророчеству свыше. Просто приходит, потому что так надо: потому что тут будут все, потому что “пропускать такое нельзя”, потому что… Да хуй с ним, почему. Ему даже кажется в момент самих сборов, что в этом есть какой-то смысл; что он придёт, и одноклассники, смотря на него без доли сожаления, начнут пить и веселиться, и что сама дискотека прогремит до утра. Пророчества не сбываются. Коломиец стоит в полном одиночестве посреди крупного спортивного зала, потаскивает из трубочки дешёвый алкоголь — потому что «так надо» — и томительно ждёт чего-то нового. Ему остаётся только имитировать интерес к жизни, улыбаться проходящим мимо девчонкам — как будто они действительно кому-то сдались — и подмигивать, чувствуя себя при этом абсолютным придурком.  В то же время, Денис продолжает задаваться вопросами. Это происходит больше по инерции, как вечный процесс обдумывания какой-то ненужной херни, про которую ты бы и не вспомнил, если бы занял себя делом. Есть ли смысл в этих заигрываниях и подмигиваниях, в мнимом интересе к собственной персоне? Оно же лопнет и оборвётся, как последний шов на неправильного размера футболке. Лопнет тогда, когда придёт день. В чём вообще плюсы чрезмерного внимания? Что оно, в конце концов, может дать личности? Денис смотрит на толпу почти томно и сглатывает слюну. Его, на деле, не трогает ни одна картина сегодняшнего вечера. Он мнительно бродит между отдельными группами веселящихся, с непривычным для него интересом разглядывает их лица и не может отметить ни одного плюса его присутствия. Конечно, сильно подбивает отсутствие друзей: если остальные могли хоть к кому-то приткнуться и стать “знакомым на вечер”, то Коломиецу не предоставляется и такая возможность. Его всегда не сильно жаловали в школьных кругах, но сейчас, как будто, это осуждение доходит до нездоровой крайности.  Денис видит в чужих глазах настоящее отвращение. Или не видит вовсе, но ловит на уровне ощущений.  Бессознательная прогулка обрывается, когда Коломиец лицом к лицу сталкивается с фигурой Ильи. Парень стоит максимально близко к импровизированному диджейскому пульту и внимательно наблюдает за движениями рук Дани — того десятиклассника, который сегодня вызвался «править» вечером. Он будто даже не вникает в звуки, не реагирует на чужую неопытность — или волнение — и совершенно точно не интересуется кем-либо ещё; и больше всего этот факт подтверждают глаза. Глаза Мазеллова кажутся как никогда сияющими: словно к ним поднесли фонарик, совсем близко, а может и засунули его внутрь, прилепили к самому хрусталику и нажали на кнопку для получения небывалого блеска. Денис даже пугается собственного подробного отражения ощущений, поэтому спешит провести тыльной стороной ладони по губам и отвернуться.  Ему впервые настолько плевать на происходящее у Ильи, и это пугает уже повторно. Денис не узнаёт себя в подобном безразличии — когда Серёжа зависает с кем-то, обращает внимание на других, смотрит так по-детски восторженно, его словно ломает внутри. Сейчас Коломиец не чувствует ничего. Просто смотрит в пол, изредка заглядывая на Даню и Илью исподлобья, и думает о своём. Поток мыслей прерывается уже во второй раз, но теперь как-то слишком внезапно. В другой стороне зала Денис внезапно застаёт Ваню в кругу малолеток, и это… Нет, не трогает. И даже не бьёт. Скорее, вспарывает. Толпа активно вымаливающих и постыдно «скулящих» девочек кажется абсурдом. Нет, это и есть абсурд, но в глубине души руки Бессмертных, божественно устроившиеся на талии одной из девятиклассниц, почему-то отзываются у Дениса картинкой Серёжиных рук той ночью. Всё вокруг: и лица, и атмосфера, и звуки, и ощущения начинают внезапно возвращаться в чужую квартиру, в запертую спальню, где даже не включили свет, в ванную, где было очень больно и неудобно сидеть на полу. Перестают работать привычные способы успокоения при панических атаках и всех подобных им состояниях, перестаёт радовать ощущение себя человеком, перестают проявляться нотки ясности среди постоянной тревоги. Денис теряет равновесие, но остаётся неподвижным.  Это происходит внутри. Его почти душит осознание собственной беспомощности: эта юная девочка-ангел ведь много раз пожалеет о содеянном, она ведь не простит себе уже из прошлого, что отдалась этому придурку, она ведь точно задушит себя при первой возможности. Она ведь будет травмирована, убита и распорота. Если не физически, то морально.  Но на деле это всё одна большая глупость, и навсегда ею останется. В глубине души ему хочется помочь, подойти, отвлечь или попытаться понять, но на это будто недостаточно ментальных сил. Коломиец смотрит на девочку и Ваню, пропускает через себя очередной сквозной удар — как будто получает несколько выстрелов в лёгкие — и кашляет в кулак. Его отвлекает новая мысль, звучащая сначала как спасение, и Денис почти радуется; но тут же чувствует себя придавленным к полу снова. Он ещё раз обходительно осматривает Ваню и замирает. Приходится анализировать всё происходящее ещё активнее. В поведении Бессмертных будто проявляется что-то знакомое: нечто, что до этого момента ползало под рёбрами, разливалось и разваливалось там, изо всех сил стараясь предпринять хоть какие-то попытки выбраться наружу. Нечто — страх. Он ли? Коломиец выдыхает полной грудью и щурится. Он наконец-то опознаёт то, что лениво сидело внутри и просыпалось, всякий раз стоило ему посмотреть в сторону одноклассника.   Они с Серёжей не просто похожи. Это поведение как будто было сделано по одному и тому же примеру; что-то типа дебильного паттерна.  И, что самое неприятное, Ваня во всей этой ситуации был подобен не человеку, а заранее собранной и запрограммированной под разрушение машиной. Почти демон-искуситель. Только вот девятиклассница совсем не была подобна Еве, даже приблизительно. Впрочем, не Дену судить. Первую женщину он, слава всему, не встречал. Иначе бы пришлось искать лекарство от бессмертия.  Он снова почти ныряет в котёл раздумий, цепляет из головы что-нибудь толковое, – что-то, что даст хотя бы ненадолго отвлечься от воспоминаний о той самой ночи – но в итоге сдаётся.  Причины для сопоставления Серёжи и Вани пропадают сами собой. Эти истории никак не могут быть связаны. Серёжа – человек, а Ваня… Ваню лучше не вспоминать. *** – Хули ты под ногами мешаешься? – Нахуй иди. Серёже никогда не было так плевать на происходящее вокруг, как сейчас. В его планы, очевидно, не входят ни дискотека, ни что-либо на неё похожее — целью визита становится известие о большом количестве бесплатного и вкусного алкоголя, который кто-то заботливо принёс и замаскировал под соки. Он появляется в зале совершенно внезапно, обходит всех, кого можно и нельзя, и сразу же вцепляется в несколько аккуратно спрятанных бутылок. Руки мелко дрожат от предвкушения продолжения вечера: ему давно так не наливали даже в самых приветливых заведениях. Тем не менее, нельзя молчать и об одной важной детали, которая этот вечер не скрасит, а превратит в цветастую обёртку. Пешков не дурак; ему давно донесли, что под столом, прямо там, куда специально кто-то заботливо даже постелил ткань, чтобы стекло не звенело, прячется несколько бутылок водки.  Он, конечно, обычно такое не пьёт. Смешивать водку, пиво и пару капель джина даже некрасиво — в конце концов, никто не знает, в каком состоянии его найдут через несколько часов. Но сам факт такой дружеской заначки-подачки настолько дёргает и душит, что Серёжа не может себя удержать. Разумеется, у Пешкова есть план. Он старательно поджидает, когда ненужные люди — учителя — отвернутся, заболтают о какой-нибудь бессмыслице, вроде погоды, чтобы он мог забраться под скатерть и занавески и залить себе в пустые пластиковые бутылки всё, что другие успели пронести. Конечно, подъедать за остальными — дело весьма падальное и гиблое, но у Серёжи нет выбора; если бы он не решился похмелиться после очередной бурной ночи, он бы точно слёг где-то поблизости в полной прострации.  Удача оказывается на его стороне.  Учителя действительно отворачиваются. Серёжа, выхватив момент, толкает сосущихся малолеток ближе к стене и ныряет сначала к столу, а потом под него. Удивительно, но кто-то предусматривает момент с алкоголем заранее: каждая бутылка была замаскирована под сок или лимонад очень старательно. Как будто кто-то готовился к этому несколько дней, терпеливо срывал старые этикетки и клеил новые, только что распечатанные. Интересно, кому тоже так хотелось напиться?  Впрочем, это не главное. Важнее то, что у Серёжи теперь не может быть заёбов. Что можно спиздить — нагло и без предупреждения, всем же плевать — и уйти подальше. Хоть в туалет, хоть на крыльцо школы. Всё равно сейчас все надзиратели здесь; хуже ему точно не будет. Ему не везёт только в одном. Как только Серёжа выползает из-под стола, ему в лицо внезапно тычутся чужие брюки. Тело практически сводит от страха. Его не могли так позорно спалить, это же история из какого-нибудь дурацкого ситкома. Пешков кашляет в кулак и поднимает глаза. Благо, это не препод, а какой-то десятиклассник. Рыжий, рослый и очень неприятный. – Под столом интереснее, да? Серёжа смотрит на него с презрением и всё-таки встаёт на ноги. Он подходит к парню почти вплотную и двигается губами к чужому уху: – Если никому не скажешь, что меня здесь увидел, счастливым будешь. Парень смеётся и закатывает глаза, а потом протягивает руку для рукопожатия. Так по-детски, что аж жалко его. – Это провокация? – он выдерживает паузу. Серёжа закатывает глаза и отметает рукопожатие. – Как тебя зовут хоть? Ты из какого? Я тебя не видел раньше. – Не знакомлюсь и не планирую. Они молча смотрят друг на друга. Десятиклассник — с интересом, непониманием и вызовом; Серёжа — с презрением и усталостью. Пешков действительно не нуждается в лишних ушах и глазах. Такие знакомства, заведённые «случайно» и без особой радости, никогда хорошим не заканчиваются. У Серёжи уже есть пример такого общения — Денис. И ещё один лоб, вряд ли сообразительный, судя по его поведению, одиннадцатиклассника нисколько не привлекает.  – Я могу своё отдать, если надо, – парень кивает на рюкзак, который валяется рядом с его ногами. – Похмелье что ли? Пешков приподнимает бровь и недолго молчит. – Если бы, – его голос звучит пугающе и трезво. Непонятно, что из этого хуже. – Тут же есть подвох, да? Сначала дашь, а потом сдашь. Или как у вас это работает. Рыжеволосый парень смеётся, а потом взмахивает рукой. – Чел, серьёзно? – он говорит без доли стеснения, и Пешкова начинает затягивать. – Ты думаешь, мне не похуй на то, чем ты там занимаешься? – Кто ж тебя знает, – Серёжа улыбается уголками губ. – Если что, я всё ещё никогда раньше тебя не видел. Почему я должен тебе доверять? Парень недолго мешкается. Пешков продолжает держать зрительный контакт и слабо улыбаться. – Окей, – он тяжело выдыхает, и Серёжа ловит на себе слегка уставшие глаза. – Давай так. Я достаю две бутылки чего угодно, а ты говоришь своё имя. – Всего две? Они синхронно смеются. Десятиклассник согласно кивает и закусывает губу. – Почему нет? Или у твоего имени другая цена? – Ты знаешь, – Серёжа шоркает ногами по полу и ненадолго оборачивается через плечо, чтобы проверить, где стоят учителя. Их по-прежнему не видно. – Обычно я о таком не задумываюсь. Как-то не планировал… Продавать себя. Парень снова смеётся и ненавязчиво касается плеча Пешкова, как бы пытаясь подбодрить или отвлечь. – Поверь, у меня нет никаких потаённых целей. Просто имя. Дальше я всё сделаю сам. – Что тебе действительно нужно от меня? Серёжа чувствует, что разговор начинает уходить в совершенно другое русло, но не понимает, что с этим делать. Он слегка морщится и переступает с ноги на ногу. Честно говоря, ему не хочется терять много времени на пустую болтовню, которая, к тому же, не играет в его системе мира никакой роли. Одним человеком больше, другим меньше; есть ли смысл вообще просить у этого парнишки помощи в излечении дыры в груди, если он пытается скорее подкатить или познакомиться, нежели сделать дело, которое сам пообещал?  – Ты просто мне приглянулся, – парень пожимает плечами и поворачивается к Пешкову спиной. – Забей, ты всё равно не поймёшь. Вон, смотри, – он указывает пальцем на стоящих чуть поодаль подростков. – Шаришь? У них есть всё, что тебе нужно. Если ты скажешь имя, то принесу всё, что ты только пожелаешь. – Я не уверен. Серёжа слегка прыскает и снова поднимает взгляд на учительские фигуры. Алексей Александрович стоит так, что закрывает другим поле зрения, поэтому повода переживать до сих пор нет. Тем не менее, его что-то тревожит — то ли ощущение бесконечной беды, то ли собственный страх оказаться по-детски подставленным. Они с десятиклассником молча пялятся друг на друга, и Пешков ведёт плечом. – Давай я просто принесу, и мы поговорим. Идёт? Серёжа молча кивает и спешит отвести взгляд. Нет, это просто отвратительно. Любой знающий его человек много раз подумает, прежде чем решит так нагло влезать в его личное пространство. Более того, даже после тщательного обдумывания ситуации, никто не станет настолько рисковать.  Шанс получить от Пешкова негативную реакцию, если не равен сразу ста процентам, то, по крайней мере, очень хорошо граничит с этой мерой. И больше всего во всей этой ситуации Серёжу удивляет то, с какой лёгкостью его новый «знакомый» пытается наладить контакт. В конце концов, такая тяга к риску не всегда оборачивается красным флагом.   Тот парень, тем временем, быстро подходит к ребятам, на которых ранее указывал пальцем, и о чём-то шумно с ними говорит. Он как будто соткан из разноцветных слоёв свободы — той самой, о которой обычно фанатично пишут поклонники романтизма. Той, которая с первого взгляда ощущается непостижимой, эфемерной, совершенно отдалённой от земной жизни. И это действительно впечатляет всех: кого-то в большей степени, поскольку людей к нему начинает тянуть, словно намагниченных, кого-то — в меньшей. Как и Серёжу.  Но нельзя не обратить на это внимание, не отреагировать, не задуматься.  Пешков осуждает себя за такую реакцию, но не может ничего исправить. Где-то в глубине души противно ёрзает остаток рассудка. Через пару минут десятиклассник уже стоит рядом с Пешковым с тремя бутылками, замаскированными под сок. Его придурковатая улыбка и копна рыжих волос делают своё: хотя бы потому, что выглядит он впечатляюще забавно. Парень протягивает Серёже бутылки и смеётся: – Я своё дело сделал. Теперь, выходит, твоя очередь. Пешков хмурится, но бутылки забирает. Руки мелко дрожат. Как будто уже выпил и решил похмелиться. – Тебе всё ещё нужно только имя? – кивок. – Окей. Спасибо за выпивку, кстати. Отзыв, к сожалению, не дам. Не планирую тут задерживаться. Парень напротив него заметно напрягается, и Серёжа чувствует себя абсолютным придурком. Он улыбается уголками губ, спешно прячет алкоголь в рюкзак, а затем вновь ровняется с ним и поднимает голову. – Серёжа. Правда, не знаю, что тебе с этого будет. Десятиклассник, видимо, хочет спросить что-то ещё, но не успевает: Пешков моментально, чуть ли не проползая между группами школьников, покидает спортивный зал. В какой-то мере он, вероятно, чувствует себя победителем; всё-таки, не каждый день предлагают неплохой алкоголь за столь базовую информацию о себе. Он даже задумывается о том, что в любой другой ситуации бы сильно страдал от невозможности получить от окружающих его ребят хотя бы стакан дешёвого пива. Наверное, эта встреча что-то значит в какой-то из частей реальности.  Просто в этот раз Серёжа не готов к чему-то важному. Единственным местом, где Серёжа точно может практически молиться на свой комфорт, является туалет на втором этаже. Путь по лестнице оказывается нездорово трудным: парень путается в ногах, случайно врезается в полной темноте в стену и на секунду даже полностью теряется в пространстве. Что забавно, Пешков точно не пьян, дабы так путаться во всём вокруг. Это происходит словно и не по его вине. Как будто кто-то сверху, прямо Оттуда, вкладывает в его путь невероятную тягость, чтобы парень точно мог подготовиться к тому, что может произойти дальше. На этот раз встреча Серёжи с зеркалом не выходит ни знаковой, ни противной — он не чувствует вообще ничего. Только хочется пару раз пошутить над самим собой, рассмеяться в голос с того факта, что очки, которые он напялил ради защиты от лишнего внимания — всё-таки, расширенные зрачки видно всегда — совсем не скрывают глаз. Он вообще выглядит вычурно и глупо, и здесь не получается при всём желании ассоциировать себя со зверьём или с чем-то ему подобным. Пешков даже позволяет себе задуматься над тем, почему он вообще в прошлый раз чувствовал себя именно так. Почему испугался, почему видел напротив не человекоподобное создание, а набор звуков, эмоций и страхов, приправленный то ли стыдом, то ли гневом — один Бог разберёт, если ему вообще есть дело. Ответа, впрочем, нет. Как и нет ни малейшего намёка на то, что вообще делать дальше с этой ситуацией. Денис, конечно, может его простить и забыть обо всём, но это не отменит того, что Серёжа будет вынужден по-настоящему мучиться. И если и есть какой-то смысл в этих мучениях, то точно эфемерный и нелепый. *** С первой минуты мероприятия единственным, кто всерьёз интересует Илью, оказывается диджей, который своенравно правит проходившим мероприятием. Одиннадцатиклассник стоит в стороне от всех и тщательно следит за каждым, кто хоть на пару метров приближается к парню с рыжей макушкой.  Если честно, Мазеллов и сам не может ответить себе, почему его вообще так притягивает к этому мальчишке. В нём ведь нет ничего столь выдающегося внешне. Есть ли что-то внутри? Когда на горизонте возникает Серёжа, ситуация буквально переворачивается с ног на голову: диджей выходит из-за стойки и идёт прямо к нему с неясной для Ильи полуулыбкой. Это отдаётся в груди неприятной тягостью, неуютно елозит по лёгким и выходит наружу еле слышным вздохом. Одиннадцатиклассник в очередной раз пытается-хочет сопоставить Пешкова с образом чего-то нелицеприятного для масс: с Дьяволом; с чем-то вроде духа, который селится в людских домах и мешает им жить. Конечно, весьма наивно искать для такого разнопланового человека конкретное определение, как минимум потому, что не одно из них не может быть трактовано со стопроцентной верностью. Но на деле Илье не так уж и тяжело даются ассоциации противных существ с Серёжей. После злополучного вечера на вечеринке, когда на утро Денис вёл себя с Мазелловым нездорово холодно, парень не может воспринимать его по-другому.  Да и, вероятно, ситуация того не требует.  Пока Илья размышляет над происходящим, загадочный рыжеволосый парень успевает переговорить о чём-то с Пешковым, обратиться к толпе младших поблизости и отправиться назад к стойке. Мазеллов откровенно зависает: глаза перестают бегать, дыхание постепенно выравнивается. Даже руки, до того момента жившие практически обособлено, начинают двигаться в такт звучащему треку. Диджей, неторопливо проходивший мимо дальней стены, обращает внимание на Илью. Его глаза светятся крайне неопределённо, но очень маняще, и одиннадцатиклассник невольно засматривается ещё сильнее.   Они наконец пересекаются взглядами.  – Ты просто зависаешь? Или чего-то хотел от меня?  Илья неопределённо смеётся в ответ и ведёт плечом.  – Второе, – полуулыбка не сползает с лица. – Сколько лет ты в музле варишься?  – Достаточно, чтобы иметь представление о том, как оно работает изнутри. А тебе что? Тоже влиться хочешь? – Считай, что я уже… В какой-то степени вливаюсь, – Илья ненадолго зависает и стесняется сам себя. Десятиклассник хочет посмеяться, но в итоге лишь пожимает плечами. – Пока что на уровне вольнослушателя. Не знаю, зайдёт ли это куда-то ещё. Меня всё устраивает, но хочется какого-нибудь нестандартного опыта. – Прямо на старте? – Мазеллов кивает. – Интересный ты, конечно. Они переглядываются и ненадолго цепляются друг за друга глазами. Илья понимает, что это его человек. – А зовут тебя как? – десятиклассник улыбается уже более приветливо. – Будет странно, если мы разговоримся, но так и не познакомимся. – Илья. А тебя? – Данила. Но, конечно, лучше просто Даня. Разговор, который до того момента скорее плёлся, нежели неторопливо перетекал от одного парня к другому, ощутимо взлетает. Мазеллов больше не чувствует себя отрешённо: всё резко обретает смысл, становится таким простым и банальным, что хочется делать всё, что угодно душе или сердцу, лишь бы продолжать. Даня говорит безумно гладко, и каждое его слово отзывается внутри волной бесконечного интереса. На него хочется смотреть, с ним хочется только соглашаться — желательно молча — и неотрывно внимать. Илья почти ёрзает на месте от удовольствия, слегка поджимает губы, закусывает их — как будто сам не до конца понимает, насколько неловко в глубине души осознавать такую близость впервые за долгое время — и улыбается. Даня лишь подмигивает и продолжает говорить. Они быстро договариваются перейти в другое место. Если честно, болтать в столь заполненном чужими голосами помещении действительно некомфортно, даже несмотря на острый слух обоих собеседников. Илье периодически приходится переспрашивать Кашина окончания фраз, и от этого было неловко. По крайней мере, одиннадцатикласснику кажется, что он выглядит безумно глупо.  Новым местом для светской беседы становится туалет на третьем этаже. Вечно заполненный, часто грязный, — и не только физически — но самый близкий к залу.  Дабы у Дани не появился соблазн сбежать и бросить так и не доигранный сет. Дабы у Ильи не появился соблазн зацепиться за него, метафорично говоря, и руками, и ногами, и утянуть за собой в поток рефлексии и бесполезных рассуждений об устройстве звука и мироздания.  Мазеллову жутко неловко: они сходятся крайне невовремя, когда он ловит исключительно недружественное и отталкивающее от социума состояние, и вливаться заново и слеплять из себя человека по остаткам призрачных границ сознания не очень хочется. Стоил ли Даня таких жертв? Нуждается ли он в них вообще?  Вопрос, конечно, более странный, нежели корректный.  Будем честны, все вопросы Ильи подходят под это описание.  Дане, напротив, словно абсолютно плевать. Как будто такие знакомства — местами чересчур нелепые — случаются с ним ежедневно, как будто каждый раз к нему подходит странный одиннадцатиклассник с явным намерением заговорить. Как будто всё это — набор не дебильных совпадений, а заговор самого фатума.  Он вытягивает из кармана пачку яблочного чапмана и молча закуривает. Илья не может оценить этот жест, — хотя бы потому, что такое курят или придурки, или пидоры — но про себя несколько раз повторяет, что всё могло быть намного хуже.  – Ты хорошо играешь.  Вырывается дурацкая фраза.  Илья морщится сам от себя. Даня только ухмыляется и делает ещё одну затяжку.  – Спасибо, – он улыбается с долей коварства. – А ты хорошо следишь за окружающими.  Мазеллов хмурится. Эта фраза ставит в тупик.  В конце концов, разве у таких вещей бывает хороший подтекст? Хорошо следишь — значит, делаешь что-то, что не делает большинство. Смотришь не туда, думаешь не о том, подаёшь признаки девиации.  – Как ты это понял?  Неловкое и чуточку злое.  Даня молчит.  – Ты на хамелеона похож, – звучит из уст парня ужасно правильно. Аж выворачивать начинает от этой правильности, практически праведности. – Вроде есть, а вроде и нет. Но... Знаешь же сам. Всё видишь, всё слышишь. Я такого давно не встречал.  Илья хочет что-то ответить, но банально не успевает.  Они оборачиваются синхронно. Дверь скрипит с непривычным для неё клокотом, словно изъявляя желание слезть с петель.  – Кому мы, блять...  Но Мазеллов замолкает. На пороге стоит Денис. *** – Маленький принц был восхищен. Вот бы ему такое могущество! Он бы тогда любовался закатом солнца не сорок четыре раза в день, а семьдесят два, а то и сто, и двести раз, и при этом ему даже не приходилось бы передвигать стул с места на место! Миша аккуратно прижимается к плечу Валерия Юрьевича и прикрывает глаза. Всё же, решение никуда не идти сегодня и остаться дома оказывается прекрасным выбором: они не только могут насладиться компанией друг друга, но и ничем не рискуют. В конце концов, в ином случае Силажик мог бы оказаться в крайне неприятной ситуации.  Ментальные перегрузки никому не делают лучше.  – Мне хотелось бы поглядеть на заход солнца… Пожалуйста, сделайте милость, повелите солнцу закатиться… – Лагода выдыхает и ненадолго прикрывает книгу, сжав нужную страницу между пальцами. Миша поднимает взгляд. - Ты же слушаешь, звёздочка?  – Да, конечно. Я просто... Извините. Немного зависаю. Устал.  – Опять на вы? – он улыбается и гладит парня по голове. – Всё в порядке. Давай потом дочитаем?  Тем не менее, Миша не отвечает.  Его определённо что-то беспокоит.  Что-то, что нельзя называть ощутимым или осознанным состоянием; что-то, что может чувствовать только определённый человек.  Что-то, что нельзя раскрывать до нужного момента.  И это что-то — мысль. Почти ведение. Нелепая идея о том, что скоро грядёт нечто пугающее, подобное взрыву или расколу Вселенной, подобное всем самым кошмарным прогнозам.  Он смотрит прямо перед собой, нервно перебирает края футболки и хмурится. Валерий Юрьевич, словно считывая риск скорой сенсорной перегрузки, молча продолжает гладить его то по голове, то по плечам, и этот жест почти успокаивает. Миша тяжело вздыхает. – Что такое, звёздочка? Тебе нехорошо? Голос Лагоды эхом проносится в ушах. Силажик отрицательно качает головой и закусывает губу. – Не знаю. Что-то не так. Скоро что-то произойдёт. Они синхронно замолкают. Валерий Юрьевич кладёт руку поверх ладони Миши, откладывает книгу в сторону, и мягко сплетает их пальцы. Мальчика это на секунду отталкивает — ему кажется, что во всём происходящем между ним и учителем есть та самая грань, которую они разрушили по незнанию, и которая начала медленно сгнивать прямо внутри. Лагода снова считывает его реакцию и хмурится. – Миш, в самом деле. Что с тобой происходит? – он выдерживает лёгкую паузу, пока Силажик ёрзает на месте и опускает голову. – Я же всё вижу. Мне, между прочим, на тебя не насрать. – Я знаю, просто… – Просто что? Они снова молчат. Миша не находит в себе сил выдавить хоть что-нибудь в ответ, хотя бы одно выстраданное оправдание или слово. Даже звук, пускай самый ненужный и нелепый. Он окончательно сползает в сторону от Лагоды, закрывается руками, обнимает колени и тяжело дышит. Валерий Юрьевич поднимается с места, кладёт «Маленького принца» на полку и подходит вплотную к дивану. Силажик задерживает дыхание. – Я не хочу сделать тебе больно, звёздочка. Переживаю, понимаешь? Хочу тебя пожалеть. – Со мной всё хорошо, – интонация Миши звучит действительно уверенно. Лагода хочет оспорить, но решает не перебивать. – Мне немного тревожно. Я не знаю, как это объяснить. Как будто скоро с кем-то будет что-то ужасное, и я… Я знаю, да, это странно и глупо, но… – Ты чувствуешь, что это правда? – Именно так. Лагода снова садится рядом, придвигается вплотную и кладёт руку на чужое плечо. Миша сжимается — ему не хочется тактильности, не хочется издавать звуки, не хочется иметь возможность слышать. Мир замирает вместе с его душой. И от этого нет никакого спасения. Он не выбирается из чужой хватки, но ментально делает всё возможное, чтобы будто бы сжаться в пространстве. Приходится даже закрыть глаза. И этот жест, возможно, не самый логичный, оборачивается нужной стороной. Миша видит взрыв. Рыжие огни расползаются по всем сторонам, сжирая за собой всё, что только можно, и обнимают пламенем все тёмные участки. Они двигаются настолько хаотично и страшно, что его на секунду словно замораживает. Огни постепенно становятся ярче, мелькают-мерцают перед глазами, а затем заполняют всё вокруг. Чёрные пятна исчезают. Миша снова перестаёт дышать, какое-то время даже не двигается, а затем медленно открывает глаза. Ему кажется, что сама Вселенная только что говорила с ним. И теперь она точно в опасности.