Noli me tangere

- Хули так холодно? Урок информатики, как и все остальные, проходил достаточно типично. Почти что уныло. Зимний пейзаж за окном, признаться честно, утомлял. Небо потемнело и не планировало становиться светлее и чище. Ленивые машины как бы нехотя влачились по трассе, уступая друг другу тропу в никуда, у которой не было ни конца, ни края. Водители и пешеходы впервые так сильно походили друг на друга из-за схожести серо-синих лиц и пустых глаз, из-за ощущения болезненности и непонимания при взгляде на них. Половина из присутствующих в кабинете спокойно слушали и выполняли все требования Василия Игоревича. Другая же часть, в которую входил и Вова, занимались чем угодно, но не информатикой. Для него этот предмет, как и большинство остальных, были словно созданы для отдыха. Приходишь, расслабляешься, получаешь удовольствие. Что может быть лучше? - Не ебу. Хотя, бля, что за вопрос? Зима ж, - Влад легонько ткнул Семенюка в плечо и рассмеялся, за что в эту же секунду получил по голове от Быстрова. - Ай, Василий Игоревич! - Ломакин, я тут важную информацию говорю, а ты... Будь человеком, послушай учителя хоть раз в жизни. - Ладно, ладно... - постепенно стих голос Влада. Они с Вовой синхронно повернулись в сторону учителя. - Извините. Кабинет информатики был самым неудобным для объявления важной информации, словно его строили только для того, чтобы создать как можно больше неудобств. Из-за странного расположения столов ты чаще всего оказывался в позиции «придётся повернуться к другу жопой, но услышать и увидеть препода», что, конечно, устраивало далеко не всех. Вова, впрочем, знал, что Влад нисколько не обидится, поэтому свободно повторил то, что загадывали архитекторы при планировке кабинета. По трём углам идеально в ряд были расставлены столы. В центре, чтобы всем точно хватило места, располагался ещё один, круглый, правда и за него помещалось редко больше, чем пятеро ребят. Со стороны входа, чуть поодаль, стояла маркерная доска и стол Быстрова. Ни то, ни другое никогда не было в чистоте и порядке, однако мужчина всячески делал вид, что следит за чистотой рабочего места. Вову несколько смешило то, с каким нарочитым спокойствием мужчина ковырялся среди стопок одинаковых листов формата А4, чтобы найти что-то нужное в данный момент. В глубине души, конечно, он знал лучше других, насколько информатик бывает и заносчивым, и грубым, — но разве нужно знать такое остальным? Обычно уроки проходили по группам, поэтому детям хватало семнадцать компьютеров с головой. Сейчас же вышло по-другому: Василий Игоревич намеренно забрал с уроков весь класс, чтобы не оставлять их ради объявления на классный час. Никому не хотелось сидеть в душном кабинете ещё час после семи уроков. Одиннадцатиклассники теснились, сдвинули стулья в ряд, чтобы сделать искусственную “скамейку”, иногда даже намеренно сталкивали друг друга. Другими словами, веселились, как только могли, пока их не прервали: - Итак, ребята. Есть очень важная новость... - дети тут же оторвали головы от изображений на экранах и уставились на преподавателя немигающими взглядами. - Вы усердно трудились на протяжении всего полугодия, поэтому мы с учительским составом решили сделать вам небольшой подарок. Вместо последнего дня учёбы, то есть, двадцать восьмого декабря, в спортивном зале нашей школы пройдёт новогодняя дискотека. Василий Игоревич прокашлялся, чтобы успокоить первую волну галдежа и обсуждений, а потом продолжил: - Зал будет полностью в вашем распоряжении, и мы, учителя, постараемся повеселиться с вами. Не могу ничего обещать, однако, надеюсь, что вам понравится. Ребята загудели с новой силой; основная часть класса отреагировала на озвученную новость крайне положительно. Несколько парней, те, кто сидел в дальнем углу кабинета недалеко от Влада и Вовы, даже захлопали и вскинули руки к потолку с широкими улыбками. Что удивительно, Быстров впервые не стремился их утихомирить; у каждого есть право на проживание радостного момента так, как ему хочется, не взирая на мнение окружающих. Дверь неожиданно распахнулась. В кабинет, с опозданием аж на пятнадцать минут, влетел взъерошенный Серёжа. Ученики мигом развернулись, осмотрели его как-то чересчур неудовлетворённо, словно вошёл не их одноклассник, а подобие кого-то совершенно мерзкого, и поспешили вернуться к обсуждению предстоящего мероприятия. Пешкову было не до них. Он отчётливо помнил, что натворил днём ранее что-то плохое (потому что больше двадцати пропущенных с незнакомых номеров – показатель) и изо всех сил пытался понять, что именно. - Можно войти? - уточнил он больше по глупости, нежели по реальной надобности. Василий Игоревич, мельком глянув на внешний вид ученика, кивнул, и Серёжа принялся бегать глазами по кабинету в поисках свободного места. - Спасибо. Вежливость – ещё один показатель того, что Пешков что-то ну очень нехорошее. Он привык подобным образом ёрничать только с теми, кто мог попасть под раздачу, даже в теории, но сейчас старался наградить каждого встречного добрым словом; чтоб уж точно уверовать в то, что сочувствует всем, кто от него пострадал. На деле же ему абсолютно не нравилось сочувствовать. Как минимум, внешне. Серёжу абсолютно точно прокляли, потому что единственное свободное место находилось за Ваниной спиной. Конечно, он не стал бы ни в коем случае доёбывать Пешкова на уроке, – потому что не был идиотом – но сейчас это не особо успокаивало. Больше всего ему не хотелось каким-либо образом взаимодействовать с Бессмертных, находиться рядом, чувствовать на себе его ебучий взгляд, видеть самому. Не хотелось вообще ничего. Желание быть вежливым сменилось на глубокое расстройство и разочарование. Серёжа вздохнул и таки прошёл к круглому столу, кинул под стол рюкзак и приземлился на стул. Рядом сидела Даша – своеобразное спасение от хуёвых мыслей. - Что происходит? Девушка повернулась к Пешкову, улыбнулась и поджала губы. - Ты про всеобщий ахуй и радость? Да учителя задумали нам подарок: дискотека будет. Ничего особенного, но повеселиться было бы классно. Вроде бы, всё в нашем распоряжении, - Серёжа нахмурился и потёр висок кончиками пальцев. - Ты пойдёшь? - Праздник жизни, получается? Неживых хоть пустят? Вову крайне обрадовала новость о предстоящем мероприятии. Он тщательно обдумывал всё: начиная с того, что он будет пить и в каких количествах, и заканчивая списком песен, которые можно было бы уговорить диджея поставить. Радовал даже не сам факт дискотеки, а то, что на ней стопроцентно будут Макс, Влад и Алексей Александрович. Последний был особенно важен. Они стали проводить меньше времени вместе после той самой ночи у Семенюка дома, и на то были причины. То у Губанова работа, да такая, что закопаться и не вылезать никогда; то у Вовы нет ни времени, ни сил. Общение, конечно, никуда не ушло, — они по-прежнему мило перекидывались сообщениями, особенно в выходные, — но парню было тревожно. Почти что грустно. Тем не менее, дискотека стала одним из самых «вкусных» поводов заявить о себе. Так сказать, с порога заявить и о намерении, и о том, что, вот он, Вова собственной персоной, готовый говорить, вместе пить, танцевать — да что угодно. Мысли ушли совершенно не туда. Мальчишка несколько помялся, поскольку не очень хотел прерывать всеобщий балаган, а потом поднялся со стула и подошёл к Василию Игоревичу: - Можно выйти? - почти шёпотом уточнил он и подмигнул. Учитель изменился в лице. - Пожалуйста. - Будешь курить — жопу надеру. Вова не ответил; лишь со смехом рванул вон из класса, параллельно нащупывая в кармане пачку и зажигалку. В отличие от большинства из присутствующих, Денису весело не было. С раннего утра его настигло ощущение внезапной тревоги, и оно не унималось ни на секунду. Будто что-то неизведанное, но жутко злое, скребло изнутри; что-то, желающее пожирать его душу и превращать в нечто совершенно новое и чужое. Он нервно ёрзал на стуле, активно потирал потеющие ладони и часто-часто кашлял, чем, видимо, раздражал одноклассников: косые взгляды говорили за себя. Единственный, от кого не было ни единого взгляда, — Илья. Это вводило в ступор и пугало. Может, он обижается? Но на что? Денис повернулся к нему крайне незаметно — настолько, насколько это возможно в условиях относительно маленького кабинета и толпы детей — и прищурился. Парень спокойно искал что-то в смартфоне, на экране ноутбука была открыта презентация к проходящему сейчас уроку. Ничего подозрительного или необычного; но что-то точно было не так, как обычно. Коломиец вгляделся в его руки. Такие же, как и всегда: не особо изящные, но внешне очень мягкие, румяные и гладкие. На секунду захотелось подойти после урока и ненароком коснуться, как бы проверить теорию об их мягкости. Почему он вообще задумался о его руках? Парень резко отвернулся, сложил руки на столе крестом (впервые не останавливая себя в этом действе) и тяжело вздохнул. Нет, это всё точно происходило от его душевной нестабильности и тактильного голода, и иных объяснений этому быть не может. И не может, и не должно быть. Денис внезапно задумался о том, что произошло в тот злополучный день между ним и Серёжей. Илья же правда спрашивал, ему было интересно и важно. Может быть, он должен знать всё так, как есть? Разве заслуживает лжи такой человек, как он? Мягкий, светлый. Потешный местами. С одной стороны, всё шло к тому, чтобы признаться. С другой, Коломиец знал, что, если он сделает это, потом обязательно пожалеет. Ни один человек не сможет принять такого рода преступление, как должное, как то, что «было и прошло». И если он расскажет Илье, тот непременно изъявит желание отомстить, от чего потом будут проблемы. Или же просто уйдёт; иных вариантов нет и не будет. Разве с Денисом вообще выходит иначе? Когда его в последний раз передумывали предавать? Дар убеждения себя во всём, что приходит в голову, был единственным, которым Дениса наградили Оттуда. Причём наградили в изобилии, будто у него было особое предназначение, которое можно было исполнить только если ты умел себя в чём-то убеждать. И пока он убеждал себя в том, что делать ничего не нужно, и что всё закончится адски плохо, прозвенел звонок; через двадцать семь секунд на его плечо легла рука Мазеллова. - Пойдём? Ты сегодня какой-то помятый и потерянный. *** Четверг явился незаметно. Для одиннадцатиклассников это был самый ленивый день; никто не требовал домашних заданий, поскольку все поставленные уроки были «дурацкими», ты имел полное право просиживать штаны и нисколько не беспокоиться об этом. В конце концов, если и прилетит, то очень аккуратно, почти нежно. Но этот четверг был особенным. И не только потому, что у Гвинского, который преподавал физику, внезапно образовался выходной. Просто в сегодняшний четверг, день-когда-можно-ничего-не-делать, у Вовы появилось важное задание. Всё дело в том, что на плечи Вовы неожиданно и резко легла большая ответственность, — отнести в кабинет завуча две липовые справки Максима и Влада, которые те слепили в фоторедакторе, дабы не посещать школу. Это выглядело по-божески убого: диагнозы были выведены непонятными буквами, еле-еле читаемыми, и Семенюк был уверен в том, что в реальности таких заболеваний и вовсе не существовало. Тем не менее, у него особо не было выбора. Помогать — залог любых хороших взаимоотношений. По крайней мере, его так научили. В происходящем был и плюс: Вова мог пропустить двадцать минут от первого урока. Кажется, там стояла математика. Можно было заглянуть в туалет на втором этаже и покурить. Подкормить тоску. В эту же секунду парень вытянул из кармана чёрных брюк телефон и открыл беседу класса, а затем чуть ли не окаменел то ли от ужаса, то ли от ахуя. Изменения в расписании гласили: вместо математики стоит обществознание. Вернее, уже идёт. Уже как семь минут. Вова вздрогнул и резко рванул по лестнице вверх, прыжками минуя сразу несколько ступенек. Как же так, как же можно было так проебаться? Хес его вообще впустит или нет? Он же не любит, когда опаздывают. Блять-блять-блять. В пролёте между вторым и третьим этажами Семенюк остановился, чтобы восстановить дыхание. Руки мелко тряслись, справки в них — две небольшие бумажки — покрылись неровностями и вмятинами. За это можно было бы лишний раз себя доебать и опозорить, но на то у Вовы попросту не было времени. Телефон предательски завибрировал. Обычно парень игнорировал любые уведомления, когда куда-то торопился, но сейчас вовремя осёкся и понял: ему не мог написать никто, кроме него. Вова — придурок, который отключил уведомления только на мессенджеры, а не на обычные сообщения. Алексей Александрович ; сегодня в 10:21 Вместо урока иди к учительскому туалету на первом. Я буду ждать. Ещё одна волна дрожи пробежалась по спине одиннадцатиклассника. Что это могло значить? Зачем Вове идти туда, если Алексей Александрович сейчас должен быть в кабинете и вести урок? В то же время, похуй на всё. Похуй на то, где он должен и не должен быть. Хес был прямым во всех смыслах, он отнюдь не мог наебать. А если и мог, то плевать; Вове в любом случае платить за это. Спуск вышел не таким быстрым, как подъём. Вова даже считал ступени, — правда, сбился на двадцать первой — дабы хоть как-то расслабить голову и тело перед возможной предстоящей встречей. Его волновал не сам факт возможности какого-то разговора с Алексеем Адександровичем, а то, что это случилось вот так — внезапно, резко; так, что аж в башку дало. Стук в дверь. Размеренно-звонкий. Она распахнулась в одно мгновение, и перед Владимиром предстал Губанов. По-детски взъерошенный, улыбающийся. Уставший. - Почему вы позвали меня сюда? - Вова не решился зайти. Алексей Александрович будто почувствовал его волнение и невесомо положил ладонь ему на плечо, как бы притягивая к себе и затаскивая внутрь. - Алексей Александрович! - Потому что это чуть ли не единственное место, где мы можем спокойно посидеть, - вздохнув, ответил он и закрыл за ними дверь на защёлку. Вова отметил про себя, что она не была визуально прочной. Хотя, вряд ли кто-то вздумал бы к ним ломиться. - Тем более, ты писал, что хочешь поговорить. - Да, - Семенюк замялся. - Но я думал, что это случится несколько позже... Губанов не ответил. Вова, признаться честно, даже не обратил внимания на это, — они как будто опять поняли друг друга без слов, и от этого на душе возникло ощущение баланса и спокойствия. Такое полноценное и уютное, обволакивающее, практически нежное, что Семенюк аж разулыбался, как придурок. Они переместились на подоконник. Вернее, первым на него присел Хес, абсолютно по-свойски подогнув под себя правую ногу. Вова впал в некоторого рода ступор от этого зрелища, — не каждый день перед тобой учитель нарушает устав школы и сидит на окнах — но поспешил повторить это действие и сесть рядом. И это было очень правильно. Вова окончательно отвлёкся от реальности и потерял счёт времени. Минуты превратились в часы, всё растянулось и расползлось внутри него; осталось только чужое-родное присутствие, безумно красивое зимнее небо за окном и спокойствие. Даже больше умиротворение. Он очарованно смотрел на то, как крошечные снежинки падали с неба, как они крутились из-за потоков ветра и то и дело слиплялись друг с другом, как лениво влачились прохожие по заснеженным тропам. Всё это напоминало больше сказку, чем реальность. Слишком всё млело и даже благоговело перед Вовиными глазами. В какой-то момент, как всегда удивительно неожиданно, Губанов начал тихо напевать неизвестные Вове строки на латыни: - Mirabile futurum, ne esto mihi durum, - осторожно начал учитель с самых низких нот. Семенюк аккуратно повернул голову в его сторону и стал внимательно наблюдать и слушать. - Ne esto mihi durum, ne esto durum. Парень резко замер и осознал, что именно напевал историк. «Прекрасное далёко». Та самая песня, о которой Вова проболтался, как о любимой из детства, когда они сидели у него дома после встречи с Колей. Та самая, которую невозможно слушать без слёз, которая трогает каждый сантиметр Вовиной души. Именно в этот момент Семенюка настигла трогательная, но правдивая мысль: в самом деле, что же он? Как же он мог злиться на этого человека, который ради него, видимо, перенёс свой урок и оставил Вовин класс в одиночестве? Как он мог бояться того, кто запомнил его любимую песню и сейчас исполнял её столь нежно и по-доброму, как бы заново открываясь Вове? - Origine ex pura ad optimum futurum, ad optimum futurum iam nunc egressus sum. - «Прекрасное далёко»? Серьёзно? - Да. Что тебя удивило? - Вы запомнили. Это... трогает. Очень сильно. - То, что ты говоришь, сложно забыть, nubes. Вова улыбнулся, но промолчал. Хес всё понял без слов. «Спасибо», немое и очаровательное, само сползло с губ подростка и залезло прямо в сердце преподавателя. Они переглянулись. - Вы ведь не злитесь за то, что было у меня дома? - С чего я должен злиться? - недоумевающе спросил историк. - Тучка, всё хорошо. - Я не знаю, - Вова посмотрел ему в глаза и задумался. - Вы ведь пропали после. Снова. Я успел надумать всякого. На этот раз не ответил Губанов. Ему явно стало стыдно: руки, до того покоившиеся на колене, начали нервно теребить края чёрной рубашки, а глаза сместились с Вовиного взгляда на ближайшую стену. Вова успел несколько раз пожалеть, что вообще заговорил об этом, причём так нагло и, вероятно, бестактно, но Хес неожиданно продолжил: - Я виноват. Время не рассчитал от перегрузки. Это обычное дело, я просто ещё не успел тебя о таком предупредить. Вова видел, что учитель лгал. Нагло так, самоуверенно, но с долей скомканности и сломленности, как будто сам себе не верил. Семенюк тем более верить не хотел; но тему эту решил боле не поднимать. Ни к чему строить из чужой лжи города, когда можно обойтись маленьким домиком. - Вас не будут ругать за пропущенный урок? Вова мог бы спросить что-то другое, но слов не хватало. - С ними Антон Алексеевич, - ответил Хес и снова повернулся к парню лицом. - Всё в порядке. Он сказал, что не выдаст меня ни при каких обстоятельствах. Этот ответ устроил. Темы снова закончились. Вова несколько раз подумал, помолчал, остановил себя, но в итоге решил узнать: - Вы же... Вы работали в другом месте. Почему ушли? - по глазам Алексея Александровича было ясно, что он не был к такому готов. Семенюку стало стыдно. - Можете не говорить. Извините. - Да ладно тебе. Всё в порядке, - Губанов потёр переносицу кончиками пальцев и заправил прядь волос за ухо. - Не знаю, как ответить, если честно. Наверное, ушёл потому, что понял, что работать с людьми лучше, чем с живыми кошельками. Вова недоумевающе посмотрел на него. - Ну, говоря откровенно. После вуза я устроился в частную школу, что-то типа «организации для богатеньких дяденек и их чада». Там я и набрался опыта, - он сделал недолгую паузу. - Честно, отвратительное место. Особенно противно было слушать о бесконечном желании дать мне взятку. Я-то мог взять деньги, ну, если говорить в теории. А толку? - А вы брали? Парень затаил дыхание, боясь услышать то, что разочаровало бы его больше всего на свете. - Нет, ты что? Никогда не брал и не стану. Я слишком честный для такого, слишком... Дотошный. «Слишком свободный». Именно эти слова эхом звучали в голове Семенюка, пока он молча улыбался от услышанного. Слишком красив в своей свободе, слишком настоящий, слишком человечный. Не такой, как все вокруг. Не такой и красивый в этом несоответствии. - Почему ты вообще спросил об этом? - Не знаю. Просто интересно стало. Да и, знаете... Такие разговоры сближают, что ли. - Я до сих пор не понимаю, почему нас так тянет друг к другу. На этой фразе Вова замер и чуть не взлетел на воздух. Пришлось моментально отвернуться, отвести лицо и, особенно, бегающие глаза, чтобы не выдать нотку смущения. - Я тоже не знаю, если честно. Но мне даже хорошо от этого, - он улыбнулся уголками губ. - С вашим появлением в моей жизни мне стало гораздо спокойнее. - Вот и хорошо, - Алексей Александрович осторожно потрепал его по волосам. - Вот бы ты ещё «выкать» перестал, и стало бы вообще замечательно. - Так уж и быть. Всё для тебя. Перестану. *** Денис проклял бы всё живое, если бы только имел на это право. Вернее, коль выпала б возможность, — тут же бы исполнил желаемое. Химия последним уроком — точно проклятье, не иначе. Такой подарок судьбы надо было только поискать. Тем не менее, у него особо не было выбора: последние десять дней он гордо пропускал то седьмой, то шестой и седьмой уроки, и сейчас появиться было не то что желанием, а сразу необходимостью. Большая часть одноклассников ушла, и это почти обидно. Денис бы тоже ушёл, если бы мог. Предатели. Оставили его практически наедине с Татьяной Денисовной. Коломиец устал и хотел спать. Его не трогало абсолютно ничего: ни порывы ветра из открытой форточки, ни чужие реплики, ни голос учительницы. Хотелось скорее доползти домой, свалиться в нерасправленную постель и так и забыться на ближайшие часы. А лучше сразу на дни, но это, к сожалению, — роскошь. - Ребята, - неожиданно прервала собственный монолог учительница химии. - Мне придётся ненадолго отойти, поэтому я дам вам работу в группах. Вернее, кому-то в парах, а оставшимся ребятам — в тройках. Я разделю вас сама, посмотрю по среднему баллу. От такой новости Денис аж проснулся и сразу же поспешил повернуться к Илье. Тот, кажется, его совершенно не замечал. Вместо наблюдения за одноклассниками Мазеллов что-то монотонно рисовал на полях и периодически отвечал на какие-то реплики своей соседки по парте. Стало вдвойне обидно; Денис поспешил остановить самого себя. У них с Ильёй должны были примерно совпадать оценки и их количество, поэтому Татьяна Денисовна была обязана поставить их работать вместе. Иначе и быть не может! Серёжа тем временем гордо сидел за излюбленной четвёртой партой среднего ряда. Королевская ложа: хочешь — учись, не хочешь — ебись. Даже при условии, что сейчас отсутствовало большинство из класса, его каким-то чудом не было видно. Пешков думал о том, что был бы рад сейчас валяться где-то пьяным и слушать тухлый андеграунд, ещё лучше — закинуться так, чтобы руки потеряли связь с разумом; всё, что угодно, но не сидеть здесь. С другой стороны, ему не было тут плохо. Татьяна Денисовна — дама с большим сердцем (и не только), потому что она была одной из немногих, кто никак не шмонал Серёжу по поводу и без. Это могло бы даже удивлять, если бы Пешков тратил на такие мысли чуть-чуть больше времени. - Илья, - обратилась женщина к парню за второй партой первого ряда. Тот поднял голову и внимательно осмотрел её. - Ты будешь работать с Матвеем, у вас двоих ровно три пятьдесят выходит. Мазеллов ровно кивнул и поспешил пересесть к напарнику. Коломиец не понял его спокойствия и чуть не снял с себя кожу, пока ждал своего имени. Он давно понял, кто будет работать с ним, и хотел заранее убежать. Исчезнуть, вскрыться прямо в кабинете — что угодно, лишь бы избежать этого столкновения. Что угодно, лишь бы никогда больше не вспоминать. - Денис, тебе достаётся Серёжа. Мир рухнул. Взорвался и рухнул. Мир жесток, потому что он посмел изолировать Дениса от спокойствия на ближайшие сутки. Серёжа долго-долго мялся и изучал спину Дена беглыми взглядами. Он много раз спрашивал себя: надо ли? Стоит ли эта оценка того? Что вообще может сделать человек на месте Дениса? Как он, в конце концов, будет чувствовать себя после? Коломиец неожиданно развернулся к его парте и посмотрел Серёже прямо в глаза. Видимо, они всё же играли по правилам. Видимо, у Пешкова не было выбора. Он поднялся со стула и любезно приземлился на соседний от Дениса стул. Повисло молчание. Они как будто проверяли друг друга на прочность: Серёжа неотрывно глядел на руки одиннадцатиклассника, на жалкие бегающие глаза, на растрёпанные волосы, и ему было скорее никак, чем страшно или тревожно. Дениса же трясло так, как не трясло даже в самые страшные периоды прошлого. Пешков уж хотел порассуждать с самим собой о том, как это всё убого и смешно выглядело, но Коломиец опередил его. Он выдержал ровно девятнадцать секунд, после чего моментально, чуть ли не снеся парту, вскочил и выбежал в коридор. И Серёжа мог бы подорваться за ним, — как минимум, если бы ему было это так важно в глубине души, — но это успел сделать Илья. Он моментально ретировался туда же, за дверь, и даже закрыл её за ними. Как будто кому-то не похуй на эту манерность. Пешков рассмеялся и принялся искать информацию о заданной им с Денисом теме в учебнике, пока в голове пронеслось странно-смешное сравнение Ильи с псом. Такой же натасканный на образ «святого» Дена. Убогий и тоже беззащитный, но скрывающий это изо всех сил. Неясно только, зачем. Им очень повезло, что Татьяна Денисовна в тот момент была в лаборантской, а потом и вовсе ушла из кабинета. Она словно не заметила отсутствия двух ребят в классе. Пешков сделал скидку на то, что её сейчас это не сильно интересовало. Серёжа изо всех сил старался выжать из себя на тетрадный лист хоть что-то, хотя бы одну мысль, но так и не смог. Ему срочно нужно было покурить, — чтоб хотя бы как-то имитировать деятельность, — а потом уже возвращаться и делать всё по плану. Он спешно ретировался в коридор и сразу побрёл на пожарную лестницу. Серёжа знал: Денис слишком умён, чтобы идти в туалет на третьем этаже; там точно должно быть чисто. Денису ведь абсолютно не свойственно прятаться и страдать там, куда могут прийти люди. Ему вообще не свойственно быть человеком. Это не про него, это на него не похоже. Туалет на третьем этаже действительно был абсолютно пуст. Серёжа мысленно поблагодарил кого-то, кто сидит выше, за одиночество, — потому что Бога нет, а Дьявол – слишком относительное явление для названия всего плохого — и уже планировал завалиться в кабинку, чтобы немного подумать, но замер у зеркала. Он смотрел в отражение и впервые видел себя таким: измученным, уставшим, как будто даже диковатым. Нельзя сказать, что подобное зрелище пугало, — Серёжа привык являться самому себе в разных образах, — но точно отталкивало глаз. Денис влетел в стену лицом и разрыдался, словно последняя сука. Разрыдался и позволил себе чуть-чуть вскрикнуть, совсем на миг, а потом тут же заткнулся. Руки Мазеллова, такие мерзкие и плотоядно-изучающие, обвивали его тело и, если бы Коломиец мог что-то выговорить в этом потоке истерики и ненависти, он бы точно послал Илью нахуй. Серёжа сканировал себя взглядом. Руки, ноги, глаза, нос, губы. Всё, что только можно было рассмотреть в мельчайших подробностях. Это не помогало. Отражение словно ему не принадлежало, и даже от парочки взмахов руки перед глазами легче не становилось. Он долго-долго думал, параллельно с этим неотрывно касаясь собственных щёк и шеи, в чём же дело; и осознание задушило. Чувство вины. Чувство вины правило им сейчас. Именно оно заставило бросить задание и свалить, именно оно сейчас искажало отражение и затуманивало взгляд. Оно же запело внутри и затанцевало, когда благое намерение — совместная работа с Денисом — превратилось в новую для второго травму. Денис повернулся к стене спиной и вжался так, что хрустнули кости. Илья от этого опешил, но в тот же миг спустился на колени — грязно и бездушно — и обнял парня за ноги, прижимаясь лицом. Дена не хватало на слова: его трясло от гнева, трясло от обиды, от страха, от непонимания, и он бы сделал всё, чтобы это закончилось. Чтобы его, как минимум, перестали трогать. Чтобы никогда больше он не имел возможности кого-то к себе подпустить. Серёжа выругался и злостно дёрнул левой рукой. Отражение снова поменялось — на этот раз глаза словно стали больше. Он сначала попытался продавить зеркало кончиками пальцев, дабы проверить, всё ли в порядке с зеркалом, а потом неожиданно обратил внимание на собственные зубы. Желтеющие и страшные, — они были похожи больше на клыки зверя, чем на человеческие. Пешков запустил два пальца в рот, прощупал каждый зуб, каждый выступ челюсти и остановился на клыках. Его настолько затянул процесс оттягивания щеки, практически попытка её порвать, чтобы разглядеть их, что он повторил его несколько раз, пока не почувствовал боль. Денис успокаивался, дыхание постепенно приходило в норму. Илья наконец-то поднялся с колен и просто встал рядом, как бы позволяя на себя опереться, — и от этого стало морально хорошо. Коломиец больше не злился на него; как можно злиться на того, кто пытается помочь? Пускай и какими-то... Не особо понятными способами. Они не смотрели друг на друга, но Ден про себя понимал, что и не хотел этого сейчас. Мазеллов тоже был доволен, что на него не смотрят. Иначе его местами безумная улыбка могла бы спугнуть. Серёжа резко оторвался от процесса попытки себе навредить и сполз по стене вниз. Как же он проебался, какое же он блядское животное. Как он смеет называть себя человеком и смеяться над Ильёй, если сам недалеко ушёл? Если он — зверь. Руки, мелко дрожащие и пытающиеся вытянуть из кармана джинс пачку, давно перестали зависеть от разума; Серёжу трясло всего, что уж скрывать. Трясло не от страха и не от вины, а от осознания того, что он успел сотворить, и что ещё может успеть. Что всё, что делает Пешков, — ебаные проступки. Грехи, если говорить угодно общественности. Что, даже если он решит однажды встать на «путь истинный», никто и никогда не сможет стереть из его биографии эти чёрные страницы. Что проступком является он сам. *** «если бы я мог я бы однажды задушил это животное потому что ни одно подобное ему животное не заслуживает жизни но пока я не могу этого сделать я могу только держать Его рядом и пытаться что-то изменить я могу только дышать с ним одним воздухом хотя я не уверен что я этого вообще заслуживаю я ведь тоже виноват как и он только в меньшей степени но с другой стороны вина это понятие относительное и если я виноват В КАВЫЧКАХ то он виноват по-настоящему и я искренне верю что Дьявол покарает его за это что Дьявол станцует на его могиле он же сдохнет от передоза правда? а если не сдохнет то СМЕРТЬ осознав свой проёб вернётся за ним чуть позже когда у него получится найти среди розовой биомассы дамочку которая родит ему первенца и сама внезапно сдохнет а он не успев осознать её потерю наложит на себя руки так ведь кончают все придурки?» *** Серёжа в последний раз посмотрел на собственное отражение, но уже в экране телефона, а потом попытался встать. Не получилось. Вторая попытка была точно бессмысленной. Именно поэтому Пешков, нисколько не жалея о том, что даже не приложил усилий, дополз от раковины до ближайшей кабинки и закрылся там. Сегодня точно не его день. Может быть, однажды всё изменится?