о взаимной выгоде

Сначала Гейзенберг недоверчиво смотрит на Итана и, кажется, старается не заржать. После всей безумной срани, случившейся с ним за последние дни, эта нормальная человеческая реакция — почти глоток свежего воздуха, и Итан даже позволяет себе неловко оскалиться в ответ. Ему казалось, это будет просто, раз уж они теперь союзники. Когда Гейзенберг протянул руку, ухмыляясь без вызова, как-то спокойно — можешь, мол, называть меня Карлом, добро пожаловать в наше скромное сопротивление, можешь поспать на полу, позже найду кровать, только, блядь, не шарахайся по моему заводу, потому что я при всем желании не могу удержать солдат от стремления тебя распотрошить. В общем, Итану показалось, что Гейзенберг даже расслабился немного. Сам он запросто представлял, каково это — быть все время в одиночестве. Гейзенбергу приходилось ничуть не слаще: он не дрался с поехавшими тварями Миранды, он с ними уживался, корчил покорность, а Итан уже успел понять, как тяжело ему это приходится. Так что он решил, что подкатить к Карлу с предложением состряпать ему какую-нибудь новую пушку, желательно, чтобы стрелять разрывными, — не такая плохая идея. Он же инженер, в конце концов. — Ты же до этого как-то справлялся, — хмыкает Гейзенберг. — Куда там делся твой ушлый товарищ… — Герцог, ага. Понимаешь, денег у меня кот наплакал, а выбирать между тем, чтобы поесть или не сдохнуть без пушки… Я бы предпочел не выбирать, короче, — пожимает плечами Итан. Оглядывается по сторонам. Он логово Карла видел кусками, больше отсиживается здесь, как и сказали, потому как бешеный рев снизу не сильно вдохновляет на исследования. — Ты случайно не человечину жрешь? — уточняет он на всякий случай. — А то тут много таких… — Не, консервы. Там где-то валялись, — задумчиво отзывается Гейзенберг. И пока возится с сигарой. — Целиком? — не может удержаться Итан. — Нахер иди. Итан мотает головой. Он пригрелся тут, наконец-то спрятался от мира, в котором все хочет его убить, но Итан знает, что нельзя останавливаться: уже продумывает, как нагрянуть к Миранде, из чего ее лучше застрелить. Гейзенбергу, судя по всему, поебать. Он слишком долго в этом всем варится, и даже новый — единственный — союзник едва ли заставит его наделать глупостей. С какой-то стороны, Итан эту его сучью расчетливость уважает, хотя на первый взгляд Гейзенберг и кажется импульсивным психом. Но время не ждет… — Ладно, придумаю, что сообразить, — неожиданно смягчается Карл, видимо, сообразив, что союзник без нормального оружия — хуевый союзник. — Итан, будь другом, свали в деревню ненадолго? Я уверен, что Миранда должна за тобой следить. Нельзя, чтобы она раньше времени заподозрила… Итан медленно кивает и спешит немного убраться отсюда. В берлоге Гейзенберга почти уютно, — а деревня привычно дышит ему в лицо мерзлым холодом. Как быстро человек ко всему привыкает! Итан еще не уверен, стоит ли ему верить Гейзенбергу. Да, он, вроде как, вел его все это время, подсказывал, но это еще не значит, что его не наебут в конце. Такая уж у него жизнь, что никому лучше не доверять. — Живописно тут у тебя, — говорит Итан, возвращаясь под вечер. Он жмурится, смотрит на полоску заката. Почему-то уродливые куски металла, валяющиеся подле завода, не кажутся ему такими уж страшными. А садящееся солнце окрашивает небо в такой угрожающий багровый цвет… — Ух ты, даже все пальцы на месте, — ерничает Гейзенберг. Как будто не выскользнул встречать его у ворот, словно опасаясь, что Итан, как последний дурак, приползет перебитым… Ну, пара царапин не в счет. — Навестил ликанов, я смотрю? Итан хмыкает. Что-то меняется — он становится чуть крепче, и дело даже не в прорастающей в нем заразе. Просто на вещи вроде выскакивающего на него лохматого уебка он начинает смотреть философски. Он привыкает, и это страшнее всего, потому что Итан с опаской представляет свою дальнейшую жизнь. После такого ему точно не выправиться… Итан с ужасом думает, что этого будущего может и не быть. — Давай, дорогая, ужин уже готов, — издевается Карл, приглашая его внутрь завода, и Итан устало ухмыляется. Мстит за консервы, зараза, и Итан ловит себя на мысли, что скучал по такому человеческому общению — даже если его собеседник не совсем нормальный. Его должны смущать многие вещи. Например, монстры, ревущие внизу, то, как Гейзенберг срывается на них бешено — поэтому Итан берет на ум, что лучше его не злить. С тем, как больно вгрызается металл в тело, он уже знаком. Но в остальном Карл кажется почти адекватным — особенно по сравнению с тем, что Итан видел. Так и проходит несколько дней, пока Гейзенберг оттягивает неминуемое. Говорит, это не от них зависит, а от Миранды, от ее блядского ритуала, и Итан понимает. Правда понимает. Им нужен момент, иначе все сорвется, иначе он никогда не вернет Розу — даже если им удастся грохнуть пернатую суку. Поэтому надо ждать. Бродить днем по деревне, залезать в заброшенные дома, рассматривая чьи-то оставленные вещи, отстреливаться от ликанов — у него теперь патронов хоть жопой жуй, не жалко, а оставлять за спиной всех этих тварей не хочется, коль скоро уж где-то там маячит свобода. А вечером возвращаться на завод. Итан привыкает следить за тем, как Гейзенберг курит, работает, чертит что-то, потом перечеркивает и начинает заново. У него слишком хаотичное мышление для инженера, поэтому поделки выходят кривые и перелопаченные — Итан краем глаза видел его уродцев. Карл говорил, что для опытов брал уже дохлых. Ну, или прям совсем умирающих. Наверняка пиздит, да и никто не сказал, как именно эти люди умерли, но Итан в кои-то веки смотрит на это сквозь пальцы — так или иначе, тем людям он ничем не поможет, у них есть солдаты, а он ни разу не видел, чтобы Гейзенберг кого-то при нем разделывал. Значит, проблемы и нет, вроде как. Кому, как не ему, привыкать жить с чудовищем? — Нам понадобятся бомбы! — воодушевленно делится Карл, и о своих игрушках он готов часами болтать, серьезно. Потому что до этого его никто не слушал, отчетливо понимает Итан. Потому что в кои-то веки у него есть нормальный собеседник, который не пытается его переделать или оскорбить. — Не волнуйся, винтовку тебе я тоже соберу, охуенная штука будет… Для него непривычно делать оружие для кого-то — это видно. Дружеская услуга, как же. Возможно, для Гейзенберга в этом и есть нечто символичное, поэтому он возится с винтовкой чуть дольше положенного, подгоняя ее Итану под руки. Специальный заказ. Он чуть не лучится от удовольствия, а Итан предпочитает не задавать вопросы и не трогать его — каждый ученый имеет право быть немного сумасшедшим, когда доходит до его профессиональной, так сказать, среды. Вечером они снова сидят в комнате Гейзенберга, и тот достает какую-то мутную самогонку. Не самое худшее, что Итан пробовал, но все еще отдает плесенью — от этой мысли тянет расхохотаться. — Мы же союзники, сотрудничество должно быть взаимовыгодным, — серьезно говорит Итан. — Ты получаешь свободу, я — свою дочь… Он устало думает, что они сидят слишком уж близко, что братание с одним из Лордов — это не то, чего он хотел. Но он ловит мутноватый взгляд Карла, как обычно, слегка чокнутый, увлеченный, и понимает, что никаким братством тут и не пахнет. Потому что рассматривает Карл его, как хитрый механизм, как… — В глобальном смысле то, что ты говоришь, честно получается, — говорит Гейзенберг, почесывая затылок. Он сидит тут рядом без вечной шляпы, без плаща, без очков даже — как будто, сука, раздетый. — А в частности? — хищно выдыхает он. — Что я получу, скажем, за эту винтовку? Итан ничего не успевает ответить — крепкий самогон заставляет его мысли немного поплыть. И то, что он в кои-то веки чувствует себя в безопасности. И… Он даже не шарахается от Карла, когда тот сгребает его за воротник и целует-грызет, бешеный, настойчивый, как будто тварь из деревни. Итан сначала деревенеет, думает, как это хуево получается, какой он неправильный, подлый, у него же жена недавно умерла, а он тут с каким-то чокнутым мутантом… Но другой голос шипит настойчиво: это благодаря ему ты жив, это он тебя провел, помог, подсказал кое-где, да, знакомство не задалось, но разве ты не знаешь, что надо давать людям вторые шансы? Он тебя в дом свой пустил. Вы вместе собираетесь разъебать древнюю могущественную тварь. Что тебе терять, Итан Уинтерс? Благодарность. Колючая, сворачивающаяся в груди. Ему нужно хоть немного человеческого тепла после пережитого пиздеца, нужно вспомнить, каково это — думать не только об убийстве и спасении дочери. Хотя бы ненадолго. А Карл предлагает — просто, безыскусно, нагло, как только он умеет. И как тут не поддаться… А потом он своим этим телекинезом дергает ремень на его джинсах, и Итан отлетает в сторону. Чувствует… это. Силу, которая въебала ему железный прут под ребра. Дышать все еще нечем, ему горячо, жарко, но Итан отшатывается. Ремень, висящий в воздухе, с жалким бряцаньем падает на пол. Карл медленно поднимает руки. — Понял, без фокусов, — спокойно говорит он, а сам гложет Итана глазами, как дикий зверь. — Согласен? Момент, в который еще можно опомниться. Итан дергает головой, рвано вдыхает — железо, табак, резкий спирт. Он знает, что лучше не останавливать падение, когда катишься вниз по каменистому склону. Больнее получится. Он хрипит что-то, подозрительно похожее на «да». И Карл, запросто подхватывая его, впечатывает в стену, в горло впивается, как будто сожрет сейчас, но его огненные поцелуи в сотни раз приятнее, чем все, что Итан чувствовал. Больно и хорошо. Возможно, он становится немного мазохистом, но Итан чуть с ума не сходит, чувствуя выступающие клыки на бьющейся жилке. И то, как щетина расчесывает его кожу. — Ты там язык откусил? Хоть бы постонал для приличия, я тут для кого стараюсь? Итан что-то скрипит. Итан правда пытается. Просто это у него в голове, зашуганное, забитое, и он никак не может по-настоящему расслабиться, и обжигающее возбуждение он отодвигает куда-то, немного отстраняется. Карл сейчас сорвется, чувствуется, но он всего лишь жадно раздирает его футболку. Итану не жалко, правда. Он все понимает; кто бы тут еще с такой охотой обнимал Гейзенберга за шею. — Итан, Итан, блядь, перестань изображать дерево, — раздраженно огрызается Карл. Лапает его бесцеремонно, стискивает ладонь, хмыкает удовлетворенно, видя, как Итана колотит крупная дрожь: — Ага, значит, проблема в твоей башке, а не в твоем теле. Головы я еще не чинил. — Тебе недостаточно просто того, что я тебе дам? — злобно шипит Итан, чувствуя себя последней сукой. — Неа, недостаточно. Перестань думать об Англии, малыш. Когда Карл силой дотаскивает его до скрипучей койки, которую поставил в угол специально для Итана, он понимает, что дрожит еще и из-за холода. Итан тут вечно мерзнет, даже на заводе тяжко. — Ничего, сейчас согреем, — деятельно рычит Карл. Он все делает резко, порывисто — вскакивает, кидается к столу с выдвижным ящиком. — Против оружейной смазки не возражаешь? Чем богаты… — Просто… блядь, сделай что-нибудь, — бессильно матерится Итан, обтираясь голой спиной о простыни в лихорадочной попытке согреться. Только пах обжигает невыносимо. В Карле нет нисколько брезгливости. Он для этого, пожалуй, слишком… Карл, которому плевать на то, что он сам перемазан в чем-то темном, машинном масле, что ли. А еще — он восхищенно смотрит в глаза Итана, и, хотя касается его почти вслепую, никак оторваться не может. Итан уговаривает свое тело быть живым. Откликаться, подаваться навстречу. Настолько, насколько возможно — и его тут же затапливает желание, погребает с головой, и воздуха не остается. — Ты горячий внутри, — вдруг делится Карл, навалившись на него, чуть не уткнувшись в висок. — Прямо обжигающий. Охуеть. Ты же чувствуешь? Итан бормочет что-то утвердительное. Потому что не может не думать о пальцах, крутящих сигару. Учитывая, сколько Карл курит, ему скоро придется жить в кошмаре. В ожившем порнофильме — хватит с него хорроров. Но тут Гейзенберг двигает запястьем, как будто это опять его ебучая мутантская магия, и все мысли высыпаются со стеклянным звоном. Колотятся, а Итан нетерпеливо подается навстречу, бесстыдно разводя ноги, неловко тыкается поцелуями в сухие губы, никак поймать не может, чуть в подбородок ему не въезжает… — Сука, да… Карл, блядь, пожалуйста! — С языка срываются какие-то бессвязные мольбы. Его глаза торжествующе сверкают, а горло рвет сытое рычание — Итан готов поклясться. Карла просить не нужно, он и сам с нетерпением дергает к себе, чтоб проехался спиной по сбитым простыням. Итан позволяет. Все, что Карл хочет. Все, что они хотят. И почти орет, когда становится слишком — слишком много Карла, слишком больно… И хорошо. — А, так вот что тебя заводит, да, Итан Уинтерс? — заклинает его мурлычащий шепот Гейзенберга, стекающий в уши. Он двигается в такт словам, которые перекатывает на языке; короткими рывками бедрами сводит Итана с ума. — Такой отзывчивый, такой блядский. Тебе же нравится, да? Чувствовать меня в себе. Вот так близко. Так, как нужно. Это же заставляет тебя вспомнить о том, как быть живым? Как кому-то отдаваться полностью. И стоило ради этого ломаться? Может, мы сдохнем завтра — какая разница! Главное, что ты мой, я тебя никому бы не отдал, слышишь, Итан, ни одной вампирской суке… А может, тебе бы хотелось, чтобы я воспользовался тобой у нее на глазах? Итан думает, что вот-вот отключится. Потому что перебор. И рокочущий голос, и вспышки удовольствия, и собственная похоть, загнавшая его в ловушку. Он ответить что-то хочет, выдавить нечто ехидное, послать его с такими заявлениями, в конце-то концов, но выходит только застонать — протяжно, жадно, захлебываясь. И понять, что Карлу это до одури нравится, что он наклоняется, желая почувствовать этот стон ближе, на своей коже. И Итан перестает грызть губы и зажиматься, он воет в голос, переплетая его имя и свой упоенный вопль. Да, да, Карл, пожалуйста!.. — Итан? Бля, ты живой вообще? Его все-таки отрубает на мгновение, потому что тело вдруг захлебывается. Итан слабо стонет — потому что Карл сидит рядом, вцепившись в его плечо. И пальцы по-прежнему опаляют. Почти смущенно Итан оглядывается, ищет, чем прикрыться, но Карла такие тонкости не заботят — как и то, какой Итан потрепанный и перепачканный. — Я уж думал, что до смерти тебя затрахал, — озадаченно делится Карл — видно, сам слегка испугался. Итан жмурится и мотает головой. Почему-то за себя не стыдно. За ту дикую зверюгу, что требовала от Гейзенберга большего. — Ты кончил на мне и отключился, пиздец, Итан, ты странный. Но понравилось же? — ухмыляется Карл — очень легко и спокойно. Срывается пальцами на ключицу, поглаживая. — Надо было тебя сразу, так нет же, я решил поцеремониться… — Я не… это не… — Не ты орал мое имя так, что даже Миранда наверняка услышала? — ехидно вставляет Карл. Итан смотрит на него — и чуть не отворачивается. Потому что этот невозможный человек… монстр… кем бы он, сука, ни был… все еще глядит на него так — не остывшим еще, восхищенным взглядом, и Итану хочется заорать снова, на этот раз от обреченного отчаяния. Никто на него так не смотрел. Даже Мия, блядь. Как будто бесконечно нуждаешься в чем-то и одновременно хочешь постичь нечто очень сложное. — Слушай, Уинтерс, тебе за такое представление полагается еще десяток винтовок, — смешливо поддевает его Карл; интересно, у него всегда после секса такое хорошее настроение? Итан мотает головой, уже обреченно вспоминая, по каким коридорам ползти в душ: — Сделай мне револьвер, я из него застрелюсь. Карл одобрительно посмеивается, тащится еще за самогоном, который они бросили у стола. Итан следит за ним рассеянно, еще недоверчиво. Слегка потягивается, чувствует свои ноющие мышцы, но регенерация скоро справится. Ничего не меняется. Гейзенберг по-прежнему слегка ебнутый — как все в этом месте. И Итан, похоже, такой же, и от этой мысли страшнее всего.