Защитник

— Томаш вернулся! Резкий поток холодного воздуха ворвался в просторный зал вместе с воином Лин Куэй. Его голос дрожал, на ресницах налипли снежинки, и Би Хань оторвал взгляд от разбросанных на столе бумаг. Томаша не было неделю. Его послали, чтобы разведать обстановку на самой окраине леса. Казалось бы, легкое дело, но он пропал вместе со всем отрядом из четырех человек. И вот вдруг появился спустя семь дней. Би Хань подскочил и устремился за воином на улицу. Там стоял сильный снегопад. Пробирающий до самых костей ветер хлестал по лицу, крупные хлопья снега путались в волосах, скользили по ледяной коже вниз, за шиворот, а особенно счастливые из них попадали под ноги. На небе — ни единой звезды. Его затянуло черными тяжелыми облаками, которые гнали резкие порывы, снующие меж деревянных хижин. В одной из таких горел свет. Судя по звукам, там толпилось много людей. Потому что это дом Томаша. Мотнув головой, Би Хань толкнул рукой тяжелую деревянную дверь, вошел внутрь, и в доселе шумной комнате воцарилась гробовая тишина. От теплоты и спертого воздуха, что стоял в помещении, стало дурно; к этому прибавился стойкий запах крови и ощущение общего беспокойства, что делили между собой бойцы Лин Куэй, обступившие койку. Они отошли к стенам, чтобы дать нахмурившемуся Би Ханю подойти ближе. Картина стояла… ужасная, но не непривычная для его глаз. Томаш лежал в разворошенной постели, весь в крови. Лицо, руки, ноги, шея, все тело — все было красным, включая простыни и одеяло, потерявшие свой желтоватый цвет и ставшие бордовыми. Маски на нем не было, из носа и рта по щекам и подбородку капали насыщенные, густые капли; Правая нога находилась в неестественном положении и не лежала на кровати, будто воинам Лин Куэй, которые притащили Томаша, было боязно хоть как-то ее трогать. И глаза он не открывал, бледный весь. Измученный. — Где остальные? — Не знаем. Только Томаша нашли, грандмастер. Би Хань почти не поморщился, когда наступил в смазанную чужими ногами лужу крови, и взглянул Томашу в лицо. Убрал из-за спины руку, протянул ее и остановил около его носа, пока все вокруг молчали, не решаясь ничего сказать. Холодную кожу обдало теплым, но совсем слабым дыханием. Живой. Когда резко хлопнула входная дверь, Би Хань отпрянул и обернулся. Куай Лян ввалился в помещение, стянул с головы капюшон и, шатаясь, подошел к койке, подвинул брата. Мгновение он смотрел на кровавую картину, а потом моргнул пару раз. Взгляд его и без того черных глаз стал темнее. Би Хань махнул рукой, призывая стоявших вокруг воинов уйти: — Приведите Томаша в порядок и уберитесь здесь. Того тут же подхватили. Вся толпа подняла его, с обессиленного тела на пол и ворс колючего ковра стекли новые рубиновые капли. Вскоре воины покинули хижину и понесли мыть раненного, оставив двух братьев наедине. В напряженном молчании. Разочарование младшего криоманта заметил бы даже слепой: он сжал руки в кулаки, поджав губы, и тяжело дышал. Он будто злился на самого себя за то, в чем не виноват — это сам Томаш допустил то, что его так тяжело ранили. — Нам нужно отправить его в больницу. В Пекин или Сиань… Куда-нибудь, — спустя минуту тишины Куай Лян потер переносицу пальцами, вздохнув и отвернувшись от койки — у него не хватало выдержки смотреть на постель, пропитанную кровью, блестящей в желтом свете лампы. — Нет. — Что? — Он останется здесь, — ответил Би Хань, взглянув на Куай Ляна. Тот округлил глаза и здорово нахмурился, сжав левый кулак до мелкой дрожи. — С ума сошел?! Ты что, не видел, в каком Томаш состоянии? Ему нужно нормальное, качественное лечение, ему нужны врачи! — Ему нельзя в город. Где его отряд? Его нет. Тех, кто был с ним в лесу, скорее всего убили, и этим людям — или нелюдям — ничего не стоит найти Томаша и добить. Он должен остаться, — Би Хань нахмурился. В его спокойном тоне проскользнули острые нотки недовольства и раздражения, когда младший брат, махнув рукой, принял поражение. — Это я говорю как грандмастер. Включи голову и остынь. — Томаш серьезно ранен, — выдохнул Куай Лян и приоткрыл окно, чтобы впустить в комнату немного морозного воздуха и проветрить ее. — Он может умереть. — Не умрет. Выживет, раз смеет называть себя воином Лин Куэй, — Би Хань отвернулся и толкнул дверь. Резкие порывы ветра снаружи попытались заглушить его голос, но он говорил громко. — До завтра. Он вышел из хижины и, ступая по скрипучему снегу, которого уже прилично нападало с момента, как он пришел, поскреб затылок. Что случилось с Томашем? Судя по характеру ран, на него кто-то напал. Возможно, его пытали. Нет, его точно пытали. Би Хань выдохнул, выпустив изо рта клуб пара, который мигом растворился в воздухе. Невдалеке, в окнах одной из хижин в паре десятков метров, ярко горел свет. Слышались шумные разговоры. В той стороне стояло подобие бани. Окна там запотели, из трубы валил дым, и на крыльцо с жестяным тазом в руках вышел один из воинов, Вэньмин. Он вылил воду на сугроб у порога, и тот стал красным по цвету, растаяв. — Грандмастер! — Вэньмин коротко поклонился, когда Би Хань подошел ближе. У парня было красное лицо, пот, стекавший с его лба, холодил кожу из-за ветра и снега, но он почти не ежился. — Как Томаш? — Он потерял много крови… стараемся аккуратно его обмыть. А еще у него, похоже, сломаны пара ребер, что-то с мышцами левого плеча, — Вэньмин постучал по своему плечу двумя пальцами, когда взял таз в другую руку. — Как будто разорвали. Нога вывернута… много порезов и черепно-мозговая до кучи. А еще нос сломан! Что-то такое. Вы лучше у Бай Ланя спросите утром, он точнее скажет. Я же не врач. — Ясно, — выдохнул Би Хань, окинув подчиненного взглядом с ног до головы. Он замялся. — Есть вероятность, что Томаш умрет? Очередной порыв ветра вырвал из ладони Вэньмина таз, и тот с громким «дзынь» упал на ступеньки. Воин мигом его поднял, не ожидая такого вопроса. Он растерялся и кашлянул. — Есть. Внезапно дверь открылась, и из залитого желтым светом помещения показался полуголый Бай Лань — в зимней одежде жарко: — Какого черта ты так долго? Давай быстрее, помоги мне ему ногу вправить! — пробасил он. Вэньмин послушно кивнул. — Простите, грандмастер, мне пора. И скрылся внутри хижины. Би Хань же хмуро поковылял к себе. Холод на улице ему не мешал, но все же хотелось быстрее оказаться внутри, где не побеспокоит погода, что словно специально разбушевалась в честь возвращения того, кого всего пару дней назад половина клана начала считать мертвым. Би Хань тоже так думал. Не потому, что Томаш — плохой боец, просто отсутствовать семь дней и никак не дать о себе знать — признак того, что что-то случилось. И об этом чем-то его нужно обязательно расспросить, когда он очнется. Если очнется, недовольно пробормотал бы Куай Лян, но, к счастью, его рядом нет. Би Хань помылся и переоделся. Сменил одежды грандмастера на простые футболку да штаны, распустил волосы, потушил свет и лег спать.

***

Утром снег перестал идти и лежал на земле плотными белыми слоями, усыпав собой протоптанные ночью дорожки; желтое солнце робко выглядывало из-за облаков и подсвечивало яркими лучами белоснежные сугробы. Би Хань вышел на крыльцо и потянулся. Разжал руку, выпрямил пальцы, и те моментально покрылись тонким слоем льда с характерным тихим звуком. Ему нравилась такая погода. Холод ему не страшен, да и виды заснеженного поселения радовали глаз куда лучше, чем сплошная зелень. Он стряхнул налипший снег с перил крыльца, сжал руку в кулак, и лед, послушно треснув и развалившись на десятки мелких осколков, упал к ногам. Би Хань хмыкнул. Из-за угла показался Куай Лян. Сонный, он махнул рукой: — Доброе утро, — и подошел ближе. Би Хань кивнул в знак приветствия и спустился с трех низеньких ступенек, взглянул на брата, сложив руки за спиной. Только он собирался спросить, как младший криомант его опередил, будто прочел мысли. — Томаш еще не очнулся. Я помогал привести его в чувство, но все без толку, — потер шею Куай Лян, озадаченно хмыкнув Они с Би Ханем двинулись в сторону столовой — час ранний, и все воины по обыкновению стягивались там перед тренировкой и последующей рутиной. — Он совсем плохо выглядит, Би Хань. Просто ужасно. На нем нет ни единого живого места, ему даже… клок волос выдрали, понимаешь? Когда после бани я вчера пришел посмотреть, как он, то едва его узнал, — продолжил Куай Лян, и с каждым сказанным им словом в его голосе все заметнее и заметнее проступала горечь. — Каким бы сильным воином он ни был, с такими повреждениями он сам не справится. — Хватит, — снег с очередным шагом Би Ханя провалился, и он едва не упал в сугроб. — Выкарабкается. — Би Хань- — Ты бы лучше так побеспокоился о тех, кто на него напал. Что, если они придут сюда? Куай Лян замялся: — Мы одинаково рискуем. И в городе, и здесь до Томаша могут добраться. — Только здесь — десятки воинов, которые готовы защищать клан. В городе — ни одного. Или ты предлагаешь вместе с Томашем положить в больницу еще и других? — хмыкнул Би Хань. Они с Куай Ляном дошли до столовой, и тот открыл массивные деревянные двери, позволяя войти. Внутри было душно. В ноздри сразу ударил запах пресной каши, и Би Хань на долю секунды поморщился, когда прошел к самому дальнему и самому вычурному столу — столу грандмастера. Куай Лян сел рядом с другими воинами, в основном теми, кто вчера отмывал Томаша — среди толпы промелькнуло круглое лицо Вэньмина. После быстрой трапезы из каши да чая Би Хань закрыл за собой дверь, когда вошел внутрь хижины Томаша — он решил его проведать, — уже убранной. На койке у стены нашелся хозяин дома. На мятой простыни в некоторых местах были видны засохшие пятна крови, его больная правая нога, обмотанная желтоватым бинтом, выглядывала из-под одеяла. Он лежал на спине, укрытый до самого подбородка, и, видимо, спал. Никак не двигался — воины ночью его так и уложили. Бесшумно ступая по дощатому полу и нескольким коврам, Би Хань подошел ближе и пригляделся. Куай Лян прав: Томаш и правда выглядит весьма неважно. Все его лицо покрыто многочисленными ссадинами, царапинами и синяками; левую темную бровь рассекал тонкий шрам, нижняя губа разбита и покрылась красной коркой. Серебристого цвета длинные волосы, чистые после мытья, кое-как прикрывали все это безобразие, но Би Хань заметил, что их мало. Правда мало, и пряди были разной длины. Он встал совсем близко к койке, сжав губы в тонкую полоску. Томаш хмурился во сне, осунувшийся, едва слышно сопел, но дышал прерывисто, пока лучи утреннего солнца проникали в комнату через окно и светлыми прямоугольниками ложились на одеяло, которое ему услужливо подоткнули. Левую руку внезапно кольнуло морозом, и Би Хань приложил небольшое усилие, чтобы ее кисть не покрылась коркой льда — от такой картины сердце вдруг сжалось, и он на мгновение потерял контроль над своими способностями. Он очнется. Обязательно очнется, иначе быть не может. Томаш ведь воин. Сильный воин, способный управлять дымом. Юркий, быстрый, резвый, достойный того, чтобы быть частью Лин Куэй. Би Хань пару раз удивленно моргнул и отошел на шаг назад, когда Томаш медленно разлепил веки. Тишина прервалась его тихим скулежом. Ему больно, даже открыть рот было тяжело. — Где я? — спросил Томаш хрипло. Голос у него хриплый, рана на нижней губе начала медленно кровоточить, и он попытался поерзать в постели, но быстро бросил эту затею, когда острым спазмом проткнуло и без того измученное плечо. — У себя, — ответил Би Хань. Тот захныкал, зажмурился и сцепил зубы. С губ сошел очередной болезненный стон, только на этот раз громче. Весь тот дискомфорт, вся боль, что циркулировала по телу и не оказывала никакого влияния на Томаша, пока он находился без сознания, теперь нарастали снежным комом, давая сполна прочувствовать каждый раненый участок кожи, каждое сломанное ребро и каждую порванную мышцу. — Позвать Бай Ланя? Томаш закричал. Бай Ланя позвать пришлось.

***

До самого вечера Би Хань занимался связанными с кланом делами. Утром он ушел, когда прибежал Бай Лань со своими подручными, да так больше и не заходил. Наступило время ужина, и на нем Куай Лян подсел к Би Ханю. Поставил деревянный поднос на стол, расставил чашки и, обмакнув цзяоцзы в небольшой миске с соусом, посмотрел на старшего брата. Теплый свет с потолка отражался в желтом рыбном бульоне, соевом соусе и его капле, скатившейся от верхушки пельменя вниз и исчезнувшей среди мотков полупрозрачной лапши, что лежали в глубокой тарелке рядом. Би Хань отпил немного чая из стакана и вопросительно приподнял бровь. У него не было сомнений, что Куай Лян хотел поговорить о Томаше. Все в клане хотели о нем поговорить. Томаш. Томаш. Томаш-Томаш-Томаш-Томаш-Томаш — у всех на устах только Томаш. Не те, кто его избил и изрезал его отряд, а он сам. Страдалец, бедняга. — Он весь день спит, — Куай Лян отправил один пельмень в рот. — И поел только раз за день. Би Хань поставил стакан на стол, и тот слишком громко стукнулся об его поверхность. — Тебе самому не надоело постоянно трепаться о нем? — гаркнул он, выделив интонацией последнее слово, и скосил глаза в сторону окна, где недалеко за ним находилась хижина Томаша. — Он жив, но ты продолжаешь причитать. У тебя есть более важные дела помимо того, чтобы упрашивать меня отвезти его в город. — Я пытаюсь разыскать тех, кто сделал это с ним… и его отрядом, — в свою защиту сказал Куай Лян, повертев в руке миску с соусом. Темно-красная жидкость облизала гладкие белые стенки керамики, и младший криомант вздохнул. — Но наша медицина беспомощна. У нас, считай, кроме аптечки ничего нет. — Он очнулся? Очнулся. Обезболивающие ему дают? Дают. Он разговаривает? Разговаривает. Что тебе еще нужно? Внутри вдруг, несмотря на холод в крови, разгорелся огонек ревности, и на миг Би Хань будто вернулся в детство. Тогда, в момент, когда Томаш только появился в клане, все тоже только о нем и трепались. Сплетничали, прятали лица и отворачивались — лишь бы никто посторонний не услышал. Все в клане ведь китайцы. По большей части. Были и корейцы, и несколько монголов, и казахи — это азиаты, а Томаш — нет. Томаш во всех смыслах белый. Глаза у него голубые, большие, пронзительные, и Би Хань раньше, будучи совсем еще пацаном, всегда злился, когда тот на него смотрел. Лед кололся под кожей почти до боли и, что самое удивительное, благодаря ревности, что кипела внутри после каждого упоминания Томаша, на тренировках удавалось легче управляться со своими способностями. Если обычно Би Хань с трудом создавал изо льда хотя бы подобие кинжала, то после очередного нагоняя от отца в духе «Томаш — твой брат, и ты обязан о нем заботиться, кончай вести себя как эгоист!» ему удавалось строить огромные ледяные глыбы. Любимым местом для тренировок у Би Ханя всегда был пруд на опушке леса близ поселения клана. Он был среднего размера, и его постоянно замораживали, так что, возможно там и рыбы-то не было. Когда Би Ханю было десять, он хотел, чтобы Томаш это проверил. Он хотел его утопить. Утопить и заморозить. К тому времени Томаш активно учил китайский, но мог только поздороваться и попрощаться. Более сложные слова и предложения давались ему с трудом, и Би Хань воспользовался этим в тот злополучный, холодный осенний день. Он вывел Томаша к пруду, тихонько подошел сзади, вытянул руки и… Оказался в облаке дыма. Томаш растворился меж его пальцев, сложенных так, чтобы сию секунду наколдовать на поверхности озера толстую ледяную корку. Почуял неладное и исчез. Ему повезло, что в тот момент он достойно овладел магией. Потому что в ином случае Куай Лян бы молчал. — Нам нужно расспросить Томаша о нападавших, — Би Хань едва заметно мотнул головой, вынырнув из внезапно нахлынувших, не самых приятных воспоминаний. Куай Лян продолжил. — Когда ему станет полегче. Би Хань кивнул. — Отнеси Томашу ужин, ладно? Если он не спит, — попросил Куай Лян, совсем слабо приподняв уголки рта в улыбке. — Мне нужно зайти к Исину, я не смогу. — А те, кто с ним возятся, на что? — Они его сейчас моют. Би Хань, Боже, выключи угрюмого грандмастера хотя бы на пять минут! Как раз и… допрос устроишь, — младший криомант скривился, но затем тут же погрустнел. — Честно, я иногда скучаю по временам, когда главой клана был отец. — Хочешь сказать, из меня плохой грандмастер? — Нет! Просто… ну, Томаш ведь твой брат и… Би Хань встал из-за стола. — Доброй ночи. И вышел из столовой. Томаш! Брат! Черта с два! Он никогда ему не будет братом, никогда! То, что отец пытался загладить вину и хоть как-то подправить ситуацию после кровавого месива, что устроили его подчиненные — похвально, спору нет, но он не его брат. Он ему никто. Сейчас Томаш — один из десятков воинов Лин Куэй, и все. Не больше. Би Хань разжал кулаки, сбито дыша, и моргнул пару раз. Ноги внезапно, не боясь глубоких сугробов, привели его к тому самому пруду. Уже давно замерзшему без всякой посторонней помощи. Он сошел с усыпанного белым снегом берега и ступил на лед. Сверху светила большая круглая луна, сзади до водоема едва доходил свет из поселения. Легкий морозный ветер пробирался под слои синей одежды и перебирал выбившиеся из прически темные пряди волос. В тот день его сурово наказали. За попытку убийства сына грандмастера, вообще-то, сносили голову, но, учитывая, что напасть хотел… другой сын, смертную казнь заменили на сухую крупу под коленями, отсутствие ужина и с дюжину ударов розгами по рукам. Заслужил. Правда заслужил — смотря на то, как его же собственные пальцы краснели, Би Хань ужасался собственным мыслям. Он чуть не убил человека. Ему было стыдно и страшно за то, что он мог прикончить Томаша, но в то же время обиженная его часть твердила, что нужно было довести дело до конца. Потому что Томаш страшно бесит, лепечет что-то на своем чешском, хлопает огромными глазенками и всюду таскается с Куай Ляном. Томаша вообще все едва ли не боготворили. Жалели, мол, бедный мальчик, родители-то умерли! А Би Ханя никто не жалел. Никто не гладил его по голове, никто не обнимал — а зачем, когда его можно засыпать поручениями по дому, повесить заботу о брате и не брате, тренировать, как суперсолдата и параллельно с этим готовить принять титул грандмастера? Да какое дело кому-то до пацана, что не получал родительской любви, у Томаша, вон, родителей нет в принципе! Это нечестно.

***

— Мастер Би Хань? Томаш в искреннем удивлении округлил глаза, когда Би Хань закрыл за собой дверь, аккуратно держа в руках накрытый платком поднос с теплой едой. Он сидел в постели, свесив ноги — правая выпрямлена, — будучи одетым только в серый халат, часть которого немного соскользнула с мускулистого плеча, обнажив пропитанные кровью бинты. Внизу перебинтованы были только левое бедро и щиколотка да ступня правой ноги; колени — разбиты. Напрочь. Они красные, и в свете лампы на прикроватной тумбочке на глубоких ссадинах поблескивала сукровица. От ран вереницами расплылись огромные фиолетовые синяки. — Куай Лян попросил принести, — буркнул Би Хань и поставил поднос на тумбочку. Взял стул, что стоял у стены, поставил спинкой вперед около кровати и сел. Томаш одной рукой дотянулся до платка и убрал его в сторону. Взялся дрожащими пальцами за палочки, придвинул ими глубокую чашку и ухватился за лежавшие внутри цзяоцзы, уже немного остывшие и прилипшие друг к другу. Куай Лян заранее вылил на них соус, потому что «Томашу так нравится». Би Хань проследил взглядом за тем, как тот отправил первый пельмень в рот. Крохотная капля бульона упала на голое бедро, и Томаш вытер ее уголком халата. Выглядел он расстроенно, но, пережевывая тесто с мясом, чуть приободрился: хоть что-то помогало притупить острые приступы боли по всему измученному телу. — Как себя чувствуешь? — Отвратительно, — ответил Томаш с набитым ртом и не слукавил. Он весь был как одна больша рана, а его лицо почти полностью покрыто ссадинами и порезами, включая опухший нос. Каждое слово давалось ему с трудом, ровно как и вдохи-выдохи, но под внимательным взглядом грандмастера нужно изо всех сил старался держаться. Он украдкой посматривал на того, сверкая голубыми глазами, так сильно выделявшимися среди синяков и опухшей от кровоподтеков кожи, и неспеша ел. — Так что произошло? Томаш потупил взгляд в пол. Разгоревшееся во взгляде любопытство от визита грандмастера потушил его холодный вопрос. — Мы почти вышли к старой дороге к городу и обнаружили лагерь, — Томаш взял палочками второй цзяоцзы. — Там было много оружия. Это были автоматы, но… недоработанные, с массивными магазинами и без патронов. Мы решили обследовать тот лагерь и… тогда на нас напали. Мышцы плеча неприятно потянуло, он сдавленно простонал, но продолжил: — Нас держали порознь, чтобы мы не могли переговариваться. И пытали. Они хотели сломать мне ноги, но передумали, потому что я должен был провести их на территорию клана. По их задумке. — Чьей — их? — Я не знаю, кто они. Выглядят, как контрабандисты и говорят на английском. Они не из Внешнего мира, и им нужен ты, — не доев, Томаш выпил немного чая из кружки. — Им нужен наш клан, но ты — их главная цель. — Я? Зачем им я? — Би Хань нахмурился. — Чтобы создать новое оружие. На основе твоих и Куай Ляна способностей, — Томаш попытался сесть поудобнее, когда заныли ребра. — Они немного говорили, только меня заставляли. — Что ты им сказал? Томаш поднял взгляд. На долю секунды он показался обиженным, но моргнул и принял нейтральный вид. Прядь серебристых волос выскользнула из-за уха и легла на плечо. — Ничего я им не сказал. — А остальные? — У нас в клане нет предателей. Я уверен, парни тоже молчали. Би Хань встал и убрал стул, когда Томаш с горем пополам, но лег на койку. — Ты запомнил нападавших? — Они были в военной форме и в балаклавах. Это все, что я помню. — Ладно. Спасибо. Мы найдем этих людей. — Доброй ночи.

***

Би Хань не мог заснуть. Он много и долго думал. О Томаше, как назло — в этом чертовом клане никакие другие мысли в голову больше не лезли. Ему не давало покоя то, что из четырех человек в отряде выжил только один. Чужак. Не тот, в ком течет кровь Лин Куэй. Как так получилось, что остальные, те, кто чуть ли не с молоком матери впитал в себя многовековые традиции клана, развивавшиеся со времен династии Цинь, вдруг пали от оружия неизвестных охотников, а прибившийся сирота остался жив? Би Хань перевернулся с левого бока на правый, лицом к деревянной стене, и поправил мягкие волосы, не собранные в пучок, чтобы не лезли в лицо. С улицы в крохотную щель между занавеской и частью окна, до которого она не доставала, на кровать и скомканное одеяло падал слабый свет с улицы. Рядом, снаружи, хрустели снегом немногочисленные воины, охранявшие хижину грандмастера. А вдруг Томаша не убили, потому что он предатель? Пальцы скомкали гладкий уголок наволочки, который Би Хань потирал о ноготь большого, чтобы успокоиться. Нет, это звучит бредово, но… возможно. Томаш мог легко согласиться на такое: он приводит изуверов в поселение, а те дарят ему возможность жить, а не удобрять собой промерзлую землю. Он ведь не криомант, он им не нужен. Он контролировал дым. Дым. Такая идиотская способность. Почему именно он? Почему Томашу по душе создавать завесы, забивающе легкие и не дающие вдохнуть? Может, чтобы оправдаться в случае чего и сказать «я не из Лин Куэй»? Серый костюм отлично выделяется на фоне синевы одежды остальных. Нет, все же, это бред. Как бы Би Хань ни закипал от смеси неприятных — и непонятных — ощущений при нахождении рядом с Томашем, тот точно был предан клану. Он долго грустил, когда отец умер — для него большим ударом стало потерять того, кто приютил его после гибели родителей; он четко следовал всем установленным в клане правилам и обычаям, тренировался с утра до ночи наравне со всеми и еще ни разу не сказал и слова против за все то время, что Би Хань стоял у руля. Он не мог быть крысой. Он боролся, пытаясь защитить Лин Куэй. И грандмастера.

***

Следующие два дня прошли относительно спокойно. Ничего не происходило, хотя Би Хань надеялся, что его бойцы за это время смогут отыскать тех контрабандистов, но нет. Они нашли только трупы тех парней, что были с Томашем — ледяные, сложенные друг на друга в низине. У некоторых не было языка, у кого-то — глаз и пальцев. У всех на лицах застыло облегчение, смешанное с ужасающей болью — их всех застрелили и, видимо, такой судьбе они были рады. Лучше умереть, чем пытаться выдержать пытки. Их похоронили с почестями, а дальше все дела в клане потекли как обычно. Би Хань проходил по очищенной от снега тропинке, когда заметил на крыльце хижины Томаша. Семь утра, даже Куай Лян только-только с постели встал, а Томаш опирался о деревянные перила, подставляя побитое лицо лучам солнца, что только-только начало подниматься. Во сколько он проснулся? — Эй! — окликнул Би Хань и свернул в сторону. В храм он придет попозже, для начала нужно узнать… — Что ты там делаешь? Томаш открыл глаза и уставился на него, сжав губы в тонкую полоску. Он стоял только на левой ноге, а правую, покрасневшую от колючего мороза в районе пальцев, согнул в колене. Совсем легкий ветер перебирал полы его серого халата и мягкий пояс, игрался с волосами и пробирался под одежду, покусывая светлую кожу. Би Хань поднялся на ступеньки, нахмурившись. — Здесь скользко, — сказал он, сурово глядя на Томаша. Тот нахмурил брови тоже. — Зачем ты вышел? Куай Лян хочет отправить тебя в больницу в городе, а ты ему помогаешь, что ли? — Я просто хотел подышать свежим воздухом, — отмахнулся Томаш, мотнув головой. Прядь волос, самая длинная среди остальных, соскользнула с плеча. — Нет сил уже в кровати лежать, в хижине жарко и душно. — Куай Лян сожрет меня, если ты полетишь в сугроб. Возвращайся. — Ух ты, раньше тебе было бы все равно, — Томаш хмыкнул и убрал одну руку с перил, намереваясь уйти обратно в теплые комнаты. Допрыгать до них на одной ноге или дохромать. — Ничего со мной здесь не случится. Раньше я бы молился о том, чтобы со всем отрядом хоронили и тебя, подумал Би Хань и потер шею сзади. — Твое дело, — буркнул он угрюмо и развернулся, чтобы уйти. У него есть и более важные дела. Но вдруг ладони ощутимо кольнуло. Кристаллики льда, совсем крохотные, появились на коже, табун мурашек скатился по спине, скрывшись за тканевым поясом. Коротенькие волоски на загривке, которые не удалось собрать в пучок, встали дыбом, И Би Хань обернулся ровно в тот момент, когда Томаш здоровой пяткой проехался по скользкому участку крыльца. И не упал. Доселе жмуривший глаза от ожидаемого соприкосновения с полом, он открыл их и обомлел. Би Хань держал его, силясь с тем, чтобы не свалиться самому. Темные ресницы Томаша дрогнули, когда он почувствовал вокруг себя тепло. И холод на спине. Тихий выдох сошел с его истерзанных губ, пока Би Хань скользил взглядом по его лицу. Он мог исчезнуть, мог раствориться в облаке клубящегося дыма, но выбрал остаться. Выбрал вцепиться ободранными пальцами в рукава синего ханьфу, почти незаметно подрагивать от крепкой хватки ледяных рук и вытягивать бедную правую ногу — лишь бы только не удариться ею о доски. Они стояли в странной позе посреди заснеженного поселения наемных убийц. Один ненавидел другого, завидовал, принижал в детстве и мало контактировал во взрослом возрасте; тем не менее, прижимал к себе, больного и хромого, чтобы не дать садануться, глядел прямо в глаза, сжав губы в тонкую полоску… и чувствовал, как внутри все кипело. Рукам от кончиков пальцев до локтей было зверски холодно. Это тот самый момент, когда Би Хань, прирожденный криомант, не мог себя контролировать. В компании младшего не брата, владеющего дымом, когда тот сбито дышал, вытаращив голубые глазенки, лед сам полз по огрубевшей после многочисленных тренировок и испещренной шрамами коже, растекался по сосудам, но голову остудить не помогал. Зато в груди, у сердца, будто медленно разливалась раскаленная лава, затапливая нервы и заставляя испытывать тупую злобу, немного беспричинной ревности и что-то еще, что щекотало внутренности и заставляло хмуриться и кривить лицо. Всегда так. Рядом с Томашем из рук все валится и идет наперекосяк. — Спасибо, — наконец изрек тот, когда Би Хань помог дойти до кровати. — Если бы я упал, мои ребра бы вообще в песок стерлись. — Тебя с детства учили быть осторожным. Забыл? — спросил Би Хань, мельком глядя на собственные руки. Те начали оттаивать. — У меня просто… плечо болит. Его как будто насквозь проткнули и ковыряются там, — пожаловался Томаш и коснулся пальцами покрывшейся красной коркой коленки. — Ребра ноют. Вниз тянет, и ощущения такие… не знаю, мне кажется, они сейчас оторвутся. И голова болит. Перед глазами темнеет, плюс волосы как будто давят, еще мушки мелькают постоянно. Это просто ад, я не могу так. Все как в тумане. Очень туго соображаю. — Бай Лань же дает тебе лекарства, нет? — А толку-то, что он мне их дает? Одни таблетки заменяет другими, а их — еще раз, потому что у него почти ничего нет. Обезболивающие кончаются, обрабатывать порезы нечем. Он мне пару раз варил какую-то гадню из этих своих корешков, так и они тоже — все! Нет их, приходится мучиться. — Радуйся, что ты вообще жив. Томаш осунулся. Через миг — выпрямился и состроил свою любимую недовольную мину: оскалился, свел темные брови к переносице и посмотрел обиженно, поджав пухлые губы. О, да, это у него еще с раннего возраста. — Это ты меня так благодаришь за то, что я пытался защитить клан? — Я не должен говорить тебе «спасибо» за выполнение тобой того, что ты обязан делать. — Не нужно «спасибо». Я хочу к себе хотя бы человеческого отношения, — Томаш с концами расстроился. Залез под пуховое одеяло, накрылся им едва ли не с головой и закрыл глаза. — Куай Лян принесет тебе завтрак.

***

После ужина Би Хань по сугробам решил срезать путь до своей хижины — замотался неимоверно. Половину дня он разговаривал с Куай Ляном (и спорил) в попытках выяснить, где базируются те иностранные преступники, а вторую — думал о Томаше. Всякий бред настойчиво лез ему в голову, переворачивал внутри все вверх ногами, причем настолько, что раздражение и недовольство вдруг сменились на противное, греющее желудок чувство вины. В том числе и за сегодняшнее. Ну и хрень. Би Хань остановился и прищурился. Ноги в сапогах утопали в снегу, недостаточно плотном для того, чтобы выдерживать вес взрослого мужчины; резкий порыв ветра поднял в воздух еще не успевшие слиться с белым покрывалом хлопья, и Би Хань под своей ногой нашарил серый кинжал с запекшейся на лезвии кровью. Поднял его и другой рукой, набрав немного снега, прошелся пальцами по острому лезвию, чтобы оттереть его от грязи. Это вещь Томаша. Без сомнений. Это его кинжал, который оказался здесь, видимо, когда его тащили из леса. Вывалился из кармана, может. Би Хань выдохнул, и едва заметное облако пара быстро унес ветер. Он не горел желанием приходить к Томашу аж во второй раз за день, но вещь вернуть нужно: парень дорожил этим оружием, потому что сам выковал клинок еще в далеком детстве, когда только-только появился в клане. Развернувшись в противоположную от своей хижины сторону, Би Хань поудобнее перехватил оружие и мотнул головой. Копьями, мечами да всяким прочим пользовались обычные воины Лин Куэй, поскольку способностями криомантии обладала только семья грандмастера. Отец контролировал лед, Куай Лян контролировал лед и его старший брат тоже, а вот Томаш… Томаш был простым мальчишкой. Самым обыкновенным, который у себя на Родине из толпы бы никак не выделялся, но здесь, на территории Лин Куэй, всем в глаза бросались экзотическая в этих холодных местах внешность и отсутствие хоть каких-то выдающихся навыков. Томаш умел охотиться — все. Боевым искусствам его потом научили, а кинжал дали соорудить, чтобы он не был совсем уж беспомощным. «Посредственно», хотел подумать Би Хань, но эту гадкую мысль унесло тут же, стоило ему взяться за ручку двери. Томаш сидел на краю кровати и держал в руке глубокую тарелку. В столовой давали даньхуатан, потому он и уплетал его, понемногу набирая в ложку бульон с яичными хлопьями. Повар Мин постарался на славу: блюдо вышло настолько наваристым и пахучим, что Би Хань вдвойне скривился. И от духоты в доме, и от заполнившего его аромата. — Я нашел твой кинжал, — сразу выдал он и в несколько широких шагов подошел к тумбочке у койки. На маленьком столике стоял также стакан чая. — Лежал в снегу неподалеку. — Спасибо, — ответил Томаш, на мгновение перестав сербать. Би Хань также обратил внимание на наполненный водой таз, стоявший на стуле, ковшик рядом и пару ведер с кипятком. До бани идти недалеко, но за это «недалеко» Томаш может сломать себе все оставшиеся здоровыми ребра, посему, похоже, Бай Лань и его помощники просто таскали воду в хижину, чтобы их «пациент» мылся сам. Обмывать его уже не было нужды. На постели, серой простыне, лежали блокнот и… ножницы? — Зачем тебе ножницы? — Хочу обрезать себе волосы, — Томаш доел и поставил пустую чашку на край тумбочки, вытерев тыльной стороной ладони рот. — Они мешаются. — Ты же так с детства ходишь, — Би Хань удивился. Искренне удивился, вскинул темные брови и похлопал ресницами пару раз, когда Томаш вздохнул, прикрыв на секунду глаза. — Когда у меня начинает болеть голова, я как будто чувствую каждый волос, который упирается мне в лицо. Это ужасно раздражает. А еще, пока меня пытали, мне вырывали целые пряди, так что… некрасиво выглядит. И у меня ссадина на затылке иногда кровоточит, поэтому волосы прилипают, — пояснил он. Помимо всего прочего, Томаш — единственный в Лин Куэй, кто не завязывал волосы в хоть какой-то пучок. Они у него всегда распущены, а в младшем возрасте он и причесывался редко, становясь похожим на дикого зверенка. Это тоже бесило Би Ханя. Выводило из себя, когда Томаш, повторяя выученные накануне приемы, мотылял головой и тем самым позволял серебристого цвета прядям в хаотичном порядке ложиться на плечи; когда он перебирал их пальцами, читая, и когда Куай Лян трогал их же. В шутку тыкал пальцами в макушку, пытался на глаз определить длину волос и заливисто смеялся. Больше всего его прорывало, когда у Томаша во время оттачивания навыков владения дымом шевелюра сама по себе зависала в воздухе на манер… того же дыма. Если клубы, идущие от рук и ног, младшего криоманта не смущали, то при виде развевающихся при безветренной погоде волос он тут же начинал хохотать. Это Би Ханю не нравилось тоже, оттого он впал в ступор, когда Томаш взял в руки ножницы. — Давай помогу, — внезапное предложение прервало неловкую тишину. — Я однажды пару раз стриг Куай Ляна. — Налысо, — Томаш нахмурился. — Я умею. Ты не достанешь до затылка. — Ладно, — ответ прозвучал неуверенно. Томаш широко раскрыл глаза, но поспешил сменить озадаченность за маской безразличия. Би Хань же убрал со стула таз, усадил Томаша и взялся за ножницы. Тот выудил из небольшого ящика зеркало и стал ждать. Сзади, со спины, обтянутой тканью серого халата, лучше заметно, в насколько волосы плохом состоянии. Нет, они мягкие и относительно чистые, видно, что Томаш недавно их мыл, но на затылке ярким красным пятном расплывалась глубокая ссадина, от которой и пошло сотрясение. В некоторых местах проглядывались проплешины, и убранные назад пряди сильно между собой отличались по длине. Ножницы клацнули раз. Второй. В зеркале Би Хань видел, как Томаш расстроился. Ясное дело: менять имидж он не планировал, но плен и последующие пытки поспособствовали. — Насколько коротко нужно? — Максимально. Только челку оставь. Би Хань кивнул, поймав в отражении быстрый взгляд Томаша, и продолжил перебирать локоны в поисках тех, от которых следовало избавиться в первую очередь. Лично ему было удобно с длинными волосами, если они завязаны. Ладно ночью, когда можно отдохнуть, Би Хань распускал пучок, но днем — никогда. — Жалеешь? — Немного. — Отрастут еще, — очередная прядь волос осела у ног Би Ханя, он отошел чуть в сторону. — Не зубы ведь. — Пожалуй, ты прав, — хмыкнул Томаш и открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же закрыл его. Хотел ли он поговорить о том, что пережил? О том, что его волосы — самое меньшее, о чем он беспокоился? Люди ведь погибли. Воины, как и он, которых пытались сломить, но ничего не вышло. А Томаш выжил. Достаточно легко отделался и глазел на себя, бледного, с опухшим побитым лицом и болью во всем теле, пока в воздухе стоял запах бульона, а грандмастер за спиной орудовал ножницами. Пусть уж молчит. — Готово. Через какое-то время Би Хань смахнул несколько волосинок с плеча Томаша и отошел, когда тот принялся вертеть зеркалом во все стороны, чтобы разглядеть результат работы. Поджимал губы, хмурился и щурил голубые глаза, касаясь светлой челки длинными пальцами и легонько трогая саднящий затылок. Так он выглядел другим. Новая стрижка позволяла в полной мере видеть его лицо: квадратное, вытянутое, пусть и испещренное многочисленными ранами да синяками. Красивое. Би Хань мотнул головой и положил ножницы на тумбочку. — Неплохо, — наконец ответил Томаш и обернулся. — Не думал стать парикмахером? Мадам Фа устроила бы тебя к себе, — улыбнулся он, а Би Хань застыл, уставившись ему куда-то в лоб. О, мадам Фа и правда первоклассно стригла всех, кто к ней приходил. Ее салон располагался неподалеку от крупного рынка, где закупался клан — Би Хань был у нее пару месяцев назад. Следующий визит он планировал нанести через недели четыре — тогда по графику следовало отправиться в город для пополнения запасов. Томаш поднялся, шатаясь. Он уже опирался на больную ногу, но не в полной мере, стараясь сильно ее не напрягать. А еще рядом с рынком находилась аптека. Тамошний продавец сотрудничал с Лин Куэй, оттого продавал лекарства по скидке. Просто из благодарности, и почти за бесплатно отдавал излишки. Би Хань прикусил губу. Пожелал доброй ночи и ушел — Томаш собирался мыться.

***

А утром… — Куай Лян! Ты всех задерживаешь! Ярко светило утреннее солнце. Снег не падал, температура стояла выше, чем вчера. Би Хань все-таки решил отправить парочку бойцов в город сейчас, а не многим позже. Просто посчитал, что все купленные ранее запасы кончились быстрее, чем он прогнозировал. Нет, не из-за Томаша. Младший брат нашелся — вместе с ним, что? — у того самого пруда, и Би Хань ускорил шаг, едва не сорвавшись на бег. Какого черта? Одному нужно выдвигаться в долгую дорогу, а второму положено находиться в постели. — Что вы здесь забыли? — Я уже ухожу, — Куай Лян поправил лямку громадного рюкзака на плече, одетый как совершенно обычный человек, а не убийца в маске: черная шапка, горчичного цвета куртка, черные штаны да такого же цвета ботинки — он был готов покинуть поселение. — Ты должен был уйти три минуты назад, — фыркнул Би Хань, пока Томаш молча наблюдал за дискуссией. — Деньги у тебя? — У Исина. — А список продуктов? — У Шаофея. — Вот и все, — Би Хань хлопнул младшего брата по плечу. — Иди. И будьте осторожнее. Тебе хватит троих? — Да. Пусть остальные будут тут. — Не забудь зайти в аптеку. Она на улице Ванфуцзинь, слева от рыбной лавки. Белая дверь. — Не забуду. Так, все, мне пора. — Будь скрытным подобно ночи… — И смертоносным, как рассвет, — оба поклонились. — Пока, Томаш! — Удачи. Куай Лян ушел в сторону столовой, где его ждали остальные. Потеряв его из виду, Би Хань переключил внимание на Томаша, сиротливо устроившегося на узенькой дощечке, что служила подобием лавочки — не на снегу же сидеть. Одет он был уже не в халат, а плотную куртку, штаны и сапоги. По светлой коже лица пополз яркий румянец, образовавшийся от долгого нахождения на холоде, и краснота щек, ушей и носа так выделялась на фоне общей белизны, что Би Хань невольно ухмыльнулся. В кончиках пальцев внезапно стало покалывать. — Куай Лян мне все рассказал, — начал Томаш, когда Би Хань сел рядом, и перевел взгляд на покрытый льдом пруд, сверкающий от солнца. — Что именно? — Что ты решил отправить его и других в город из-за меня. Би Хань сцепил руки, и между указательным и средним пальцем левой проступил иней. Сердце затрепетало, он нахмурил брови, глядя, как лучи яркой точки в небе отчаянно упирались в толстый слой замерзшей воды. — Не из-за тебя. У нас кончается еда, и я решил спровадить Куай Ляна на рынок сейчас, пока мы не голодаем. Томаш хмыкнул. — Я почему-то не скрываю, что хотел защитить тебя. — О чем ты? — О том, что я тебе с детства не нравлюсь, — Томаш поднял пальцами с земли маленькую кучку снега и растер ее пальцами, опустив голову. — Ты всегда относился ко мне холодно. Я не просил считать меня братом, а хотя бы… ну, даже не знаю… не пытаться меня убить? Би Хань замер. — Я все еще помню, как ты пытался меня утопить. — Мне было лет десять. — И ты уже тогда знал, что ненавидишь меня. Скажи честно, Би Хань, — Томаш чуть наклонился вперед, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты был бы рад, если бы те контрабандисты убили меня? — Если бы я и правда хотел твоей смерти, то ты бы тут не сидел, — Би Хань попытался поддержать зрительный контакт, но то, как глядел на него Томаш, его пронзительные голубые глаза, большие и такие раздражающие сейчас, заставили отвернуться. Мороз пополз от середины ладони дальше, он сжал кулак. Зачем Томаш спрашивал? Что хотел услышать? Ожидал, что ему изольют душу? А кто он? Чужак. К которому все привыкли, правда, но он изначально не был частью клана. Он вообще непонятно кто. Непонятно как выжил, непонятно как здесь оказался (Куай Лян купился на его хотелки и вытащил из дома?)… смотрел, единственное, очень даже понятно, как всегда: заглядывал прямо в душу, страшно бесил темными ресницами, что так ярко контрастировали с почти белыми волосами на голове; доводил до того, что еще немного, еще чуть-чуть, и из руки вырастет острый ледяной осколок. — Ты беспокоишься обо мне? Шум в ушах почти помешал расслышать вопрос. — А ты сам как думаешь? Томаш хмыкнул. Отвел взгляд, вытер мокрые от снега пальцы об обтянутое теплыми штанами колено и встал, намереваясь уйти. Пусть уходит. И ничего больше не говорит. Он поправил волосы и куртку. Сделал шаг, второй, осторожно переставив больную ногу, а потом вдруг пошатнулся и тяжело рухнул на землю. Прямо в снег.

***

Томаш пришел в себя под вечер. Бай Лань только покинул хижину, сделав все, что в его силах, но Би Хань решил остаться. Кто просил его выходить? Зачем? Нельзя было поговорить с Куай Ляном здесь, в тепле? Я же предупреждал, и Бай Лань, наверное, предупреждал тоже. Придурок. Би Хань отошел от стены, которую подпирал собой, и приблизился к кровати, когда Томаш, сдавленно простонав, открыл глаза. Он упал и ударился головой. Не так сильно, потому что Би Хань успел его подхватить. Опять. Если бы он замешкался хотя бы на долю секунды, голова воина встретилась бы со льдом, а не снегом; Бай Лань сказал, что в таком случае Томаш бы умер. Он и так в ужасном состоянии, а повторная травма головы усугубила бы ситуацию. Би Хань в тот момент боялся его не то что нести, а даже держать. А как? Как схватить, чтобы не потревожить ребра и плечо? Он только сел, запачкав липкими снежинками и себя, и Томаша, что совсем побледнел и обмяк, запрокинув голову. Би Хань тогда приподнял ее, уместив ладонь под светловолосым затылком, и вглядывался в лицо, тяжело дыша. Смотрел на закрытые глаза, старые и новые шрамы, ссадины; дрожащими ледяными пальцами убрал со лба прилипшую прядь серебристого цвета и только через пару долгих минут сообразил позвать Бай Ланя. — О, Господи… — сказал хрипло Томаш на чешском и захныкал. Он взялся голову, обхватив ее ладонями так, словно хотел сжать ее, чтобы больше не испытывать той боли, что пронизывала череп. — Ты мог умереть. Я думал, ты не очнешься, — Би Хань сжал руки в кулаки. Кисть правой резко дрогнула, и ее обдало холодом. Кончики пальцев, включая большой, покрылись ледяной коркой. — Что случилось?.. — Томаш сдавленно простонал, моргнув пару раз, чтобы сфокусировать взгляд. Сесть он уже не пытался. — Ты потерял сознание. Если бы меня рядом не было, ты бы заработал еще одну черепно-мозговую, — Би Хань присел на край койки, хмуря брови. Напряжение вкупе с морозом гуляло по венам, смешивалось с кровью, и по итогу не получалось прятать недовольство в низком голосе. — И тебя бы здесь не было. — Я не знал, что так выйдет, — промычал Томаш, вжавшись в подушку. Слезы выступили в уголках глаз, и он зажмурился. — Я просто встал, а потом все поплыло. — Не выходи из дома хотя бы до тех пор, пока Куай Лян не вернется. Четыре дня, — Би Хань выпрямил спину. — И тебе принесут лекарства. Би Хань замялся. — И после этого ты еще спрашиваешь, хочу ли я твоей смерти, — добавил он вполголоса. Его десятилетняя версия хотела бы. Определенно. Ликовала бы, злорадствуя и потирая руки. Может, потом испугалась бы, потому что погиб приемный сын грандмастера, да и Куай Лян бы здорово расстроился, но в целом ведь все прекрасно. Би Хань судорожно выдохнул. Хотел потереть переносицу пальцами, но одернул руку, когда почувствовал лед. Он все еще цепко держался на желтоватой коже, и Томаш это заметил. — У тебя такое часто? — Да, — в последнее время — неприлично часто. — А почему? Ты же криомант. — Не знаю. Наверное, от нервов из-за тех контрабандистов, — соврал Би Хань и потер руки. — Ничего нового мы о них не узнали. Понятия не имею, что они готовят. Беспокойство о нападавших не стояло рядом со страхом за состояние Томаша. То, что те придурки хорошо скрывались — не беда, Лин Куэй тоже хорошо маскируются. Возможно, Куай Лян со своим отрядом заприметит пару зацепок, поскольку нужно было пройти через половину леса, чтобы добраться до старой дороги, ведущей в город. В общем, контрабандистов найдут. А они найдут свою смерть. Би Хань в этом не сомневался. Главное, чтобы Томаш не отсвечивал. — Они явно в курсе, что мы пытаемся их вычислить. Я боюсь, что они могут на нас напасть, — Томаш заискивающе взглянул Би Ханю в глаза. — Наше поселение хорошо спрятано, — успокоил тот. — Не смогут. В любом случае, весь наш клан состоит из опытных воинов, и, если что, мы сумеем защититься даже при отсутствии Шаофея, Куай Ляна, Исина и Сюйси. — Надеюсь. — Отдыхай. Я зайду позже.

***

Спустя четыре дня Би Хань проснулся на рассвете от очень громких звуков. Солнце только-только начало вставать, в комнате стояла темнота. Он перевернулся на правый бок, намереваясь заснуть снова — может, Куай Лян вернулся, — но резко подскочил. В окно около койки попала пуля. Би Хань перекатился с постели на пол и моментально поднялся на ноги, когда крупные осколки стекла вкупе с сотнями мелких рухнули на одеяло и простыню. Пуля, послужившая причиной резкого хлопающего звука, прошла через разбитое стекло в угол комнаты и благополучно застряла в стене. Это не Куай Лян. Страшная мысль вспыхнула в голове и отозвалась дрожью в руках. Би Хань вывалился в сени. Не переодетый, со спутанными волосами и босой, он с силой толкнул дверь и застыл на крыльце, с ужасом глядя на то, как на на поляне перед хижиной воины Лин Куэй яростно отбивались от тех, кого они так искали. От тех, кто убил членов отряда Томаша и покалечил его самого. Ярость застилала разум, обволакивала его так, что инстинкт самосохранения наглухо отрубался, будто его вовсе и не было. Би Хань всадил одному из мародеров — мужчине в военной форме, обвешанного оружие — два ледяных топора в спину и толкнул сзади голой ступней. Кровь брызнула на белый снег, он нанес удар кулаком по затылку и пнул для верности. Пальцы ног не болели — это все будет потом, когда эмоции поутихнут. Сейчас ему нужно было разделаться со всеми. Как можно было такое допустить? Куда смотрели дозорные? Би Хань помог Бай Ланю с окровавленным лицом уложить очередного нападавшего на спину и на скорую руку создал тонкое копье, которое тут же вонзил противнику в горло. Побежал дальше. Где Куай Лян? Он еще не вернулся? Би Хань был настолько зол, что не контролировал себя и лупил каждого человека в форме, которого только замечал краем глаза. Не жалел себя, выкрикивал давно выученные наизусть фразы на древнекитайском, чтобы замораживать врагов полностью или по частям; превращал их оружие в бесполезные ледышки, а лица тех, кто их держал, в кровавое месиво. И так раз за разом. Он не знал, сколько так бился. Позади, впереди и вокруг сражались остальные воины Лин Куэй, ничуть не уступая по силе грандмастеру: холодный утренний воздух ежесекундно разрезал звук лязганья клинков. Шуршал снег под ногами, все кричали. Стояла пальба, некоторые бойцы в синем лежали лицами вниз, пока под ними растекались лужи крови. Би Хань перерезал горло уже Бог знает какому по счету контрабандисту и заморозил ему голову, обхватив ее руками. — Чунмен! — гаркнул он, и парень с порезом под глазом подбежал к нему. — Сколько их? — Около тридцати, грандмастер! Здесь и… там! — Где, «там»? — Да в той стороне! — Чунмен махнул рукой туда, где протоптанная дорожка, ведущая вглубь деревни, пропиталась красным. Би Хань помчался туда — на поляне почти все непрошенные гости убиты. Он сплюнул вязкую слюну, пока бежал, и едва не поскользнулся, но скорости не убавил. Замедлился только когда проткнул со спины зазевавшегося врага, всадив ему меж лопаток острый ледяной отросток. Би Хань покрутил рукой, сжимая его, напряг мышцы, и через миг мертвое окаменевшее тело мародера упало в сугроб — нелегко драться с замороженной кровью. Он помог двоим воинам Лин Куэй разделаться еще с несколькими противниками, а потом вдруг широко раскрыл глаза. Где Томаш? А что, если с ним что-то случилось? Вдруг он снова потерял сознание? Липкое беспокойство потекло по венам. Заставило ускориться, тяжело задышать через рот, и холодный страх затопил клокочущую внутри злобу, яростно разгонявшую кипящую кровь по сосудам. Что, если его нашли и прикончили? Вспомнили лицо, поиздевались, избили и застрелили? Изувечили, добавили новых глубоких ран и переломов? Би Хань переступил через все три низенькие ступеньки, ухватился за ручку двери и потянул ее на себя, чем вызвал противный громкий скрип. На дощатом полу виднелась кровь, которую он смазал босыми ногами, когда прошел внутрь, сбито дыша. В висках пульсировало, легкие жгло, а руки против воли покрылись слоем льда — страх за того, кто, казалось бы, испортил всю жизнь, заставлял упорно идти вперед, невзирая на боль. Томаш нашелся в спальной комнате. Мародер с силой швырнул его об доски, и он свалился на спину с громким стуком. Все его лицо было в крови, буквально каждый милиметр кожи; каждая прядь некогда серебристых волос теперь темная по цвету, бордовая. Красные пятна расплылись на ткани футболки спереди, на груди, оставляя за собой следы на полу и жестком ковре. От его напряженных пальцев, что подрагивали и будто скребли по дереву, шел дым. Пытался драться, значит. Мародер душил его, игнорируя хрипы и вялые попытки отбиться, орал что-то на английском и с каждой секундой только сильнее сжимал пальцы вокруг чужого горла. До тех пор, пока об его голову не разбили крупный кусок льда. Би Хань ударил раз. Ударил два, вмазал крепким кулаком в челюсть, схватив за шкирку, и в качестве контрольного удара приложил лбом о шкаф, что стоял рядом и чья дверца от подобного действия покосилась. Отбросив тело в сторону, он почти упал на колени: — Идти можешь? В ответ Томаш закашлялся. Лег на бок и подвигал ногами, как если бы хотел свернуться калачиком; кашлял так сильно, что его дважды чуть не стошнило. Он не спешил подниматься, утирал грязными руками кровь, слезы и сопли, что красными сгустками выходили из повторно сломанного носа. Громко хныкал в секундных перерывах между новыми приступами кашля и стонал от боли. Би Хань коснулся его вроде как здорового плеча. — Вставай, пойдем, — подхватил, стал медленно поднимать. Уже нет времени особо осторожничать — к сломанным ребрам, разорванным мышцам плеча и прочим ранениям по мелочи наверняка добавилось что-то еще. Вот если бы дозорные сразу поняли, если бы предупредили… Внезапно до ушей донеслось хриплое «Нет!». Би Ханя толкнули, и он упал. Раздался щелчок. Затем свист, грохот и треск. Короткий вскрик — и пистолет с тихим звуком вывалился из руки мародера в перчатке, когда он обмяк, умерев. — Томаш! Он подставился. Заметил, что противник из последних сил сжимал оружие, прицеливаясь, и повернулся влево, чтобы защитить. Пуля попала куда-то слева в бок и, кажется, осталась внутри. Уже не так плохо, но было бы лучше, если бы она… улетела куда-нибудь в угол, в окно, черт, да хоть куда-нибудь! Би Хань подхватил его и сел с ним на пол. Прижал ладонь к мокрой футболке, пропитавшейся теплой кровью. Мерзко. Было бы, будь то кто-то другой, а не Томаш. — Томаш, смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня! Придерживая его одной рукой и зажимая рану второй, он глядел тому в глаза. Будто потускневшие, ставшие более серыми, полуприкрытые от слабости во всем теле. Томаш часто, но прерывисто дышал, скулил и сжимал пальцы на месте, куда вошла пуля. Кровь потекла по боку на ковер и размазалась по широкой ладони, пока он честно старался моргать так, чтобы, сомкнув веки, тут же разлепить их и не потерять сознание. — Смотри на меня! — Би Хань стиснул Томаша в руках, не скрывая дрожь в голосе. — Зачем ты это сделал? Зачем?! — Потому что это моя обязанность, — Томаш улыбнулся. Почти заметно. Уголки его побледневших губ поползли вверх, совсем немного, и он повернул голову набок, чтобы кончиком носа проехаться по футболке Би Ханя. — Я сделал бы так и еще раз. И еще. Даже не думая. — Придурок… — прошипел Би Хань и вжал ладонь в бледную кожу Томаша, когда мышцы его живота напряглись от очередного острого спазма, заставившего открыть рот в попытке судорожно вдохнуть. — Не закрывай глаза, разговаривай! Смотри на меня! Плевать на то, что раньше Би Ханя бесили глаза Томаша, что всегда смотрели на него как-то особенно, пронзительно и заинтересованно. Сейчас не бесят. — Я стараюсь, — промычал Томаш на чешском. Би Хань убрал липкую прядь с его лба. Плевать, что бесили его длинные волосы, которые теперь стали короче. Плевать на его родной язык, от которого в детстве хотелось закрыть уши — пусть щебечет, что хочет и сколько хочет. Его чешский не раздражает. Томаш не раздражает. Он пугает. В смысле, пугает его состояние. Он похож на тех повешенных в лесах Внешнего мира: окровавленный и измученный, честно уставший, Томаш напоминал тень самого себя. Вся история с этими охотниками за головами измотала его, не давала залечить старые раны и наносила новые, но он терпел. Стойко переносил каждую новую ссадину, каждый новый удар по почкам и не думал отступать. Он берег того, кто половину жизни относился к нему… ужасно. Удивительно, как всего одна неделя — неделя, которую Томаш и его отряд провели в плену иностранных захватчиков — стала решающей. Как заставила сейчас пытаться унять панику, бережно придерживать и просить ни в коем случае не закрывать глаза, иначе произойдет то, чего Би Хань долго боялся, но признаться себе в этом смог лишь недавно. — Я не хочу потерять тебя.